Глава 38

Пролетели две недели, похожие на одну долгую, наполненную трудом и надеждой зарю. Поместье “Чёрный ручей” наполнили женские голоса, запах свежевымытого дерева и кисловатый аромат кваса, который Варя теперь готовила в огромной кадке. Дом, ещё недавно казавшийся пустым и гулким склепом, ожил, задышал, обрёл своё сердце.

Я училась быть хозяйкой. Каждый день вставала с первыми петухами, обходила свои владения, распределяла работу, а вечерами, когда дом затихал, садилась за книги, оставленные Михаилом. Защитные плетения давались мне с трудом, но я упорно тренировалась, создавая в воздухе мерцающие, хрупкие щиты, которые рассы́пались от малейшего сквозняка.

В этой новой, гудящей как улей жизни, я стала замечать и другую, тихую мелодию. Она звучала в незаметных взглядах, которыми обменивались Варя и Степан.

Всё началось со старой садовой скамьи под жасминовым кустом возле двери кухни, на которой, по рассказам Тихона, ещё моя бабушка любила сидеть с вышивкой. Одна ножка у неё подгнила, и сидеть на ней было рискованно. Как-то утром я увидела, что Степан ремонтирует её. Он не просто вбил новый клин, а вытесал новую резную ножку, точь-в-точь как остальные.

— Теперь только на растопку, — вздохнула Варя, пнув её носком сапога. — Жаль, мне нравилось здесь сидеть.

— Не на растопку, — отозвался Степан. — Руки есть — починим.

Он принёс инструменты, сел прямо во дворе. Снял верхнюю рубаху, рукава закатал. Я заметила, как Варя, выходя с ведром, задержала взгляд на его плечах дольше, чем нужно.

— Ты бы осторожнее, — буркнула она. — Рана ещё не зажила.

— Зажила, — ответил он упрямо. — Ты ж сама мазь делала.

— Мазь мазью, а дурь дурью.

Он хмыкнул, и я заметила, как по лицу расплылась довольная улыбка от её заботы.

Я стояла у окна кабинета с книгой в руках, но читала плохо. Смотрела, как он вырезает новую ножку, подгоняет шипы, примеряет. Работал он основательно, не торопясь, как будто делал что-то важное.

К вечеру лавка стояла крепче прежнего. Варя провела по гладкой доске ладонью.

— Спасибо, — сказала она, не скрывая счастливую улыбку.

Но уже через два часа из кухни поплыл умопомрачительный аромат выпечки. Варя испекла целую гору пирожков с луком и яйцом.

— Степан их любит, — просто сказала она, покраснев, когда я её спросила.

Их отношения изменились. Ушла былая скованность. Теперь они могли подолгу стоять у крыльца, обсуждая погоду или повадки нового петуха.

Апогеем этих тихих перемен стала стройка. Степан подошёл ко мне и попросил разрешение заняться строительством на дальнем краю усадьбы, у самого леса. Я разрешила, и он начал расчищать площадку. Он в одиночку таскал камни для фундамента и обтёсывал брёвна.

— Что это ты задумал, Степан? — спросила я его однажды.

Он смутился, опустил топор.

— Да так, барыня…— смутился он. — Небольшой домик. Про запас. Мало ли как жизнь повернётся. Руки есть, время пока тоже.

Я улыбнулась, всё стало ясно. Он строил будущее. И я не раз видела, как Варя, шла в ту сторону с кувшином холодного кваса, возвращаясь уже с пустым. И глаза её светились таким тихим, счастливым светом, что у меня самой теплело на душе.

Но как оказалось, не все радовались нашему возрождению. Слухи принесла Дарья, жена Егора, когда в конце недели пришла за расчётом для деревенских женщин.

— Барышня, вы уж не серчайте, — начала она, понизив голос, когда мы остались одни на кухне. — Хоть и сплетни это, но вы должны знать. Прохор, корчмарь из “Золотого петуха”, язык распустил.

— Что он говорит? — напряглась я.

— Что нечисть Разлома привечаете. Что домовой у вас не домовой, а бес.

— И что ещё? — спокойно спросила я.

— Да злится он, что вы дворового к генералу переманили, — вздохнула Дарья. — Говорит, что специально. Чтоб его разорить.

Я невольно усмехнулась. Здесь только половина правды. Дворового я переманила специально, только вот о Прохоре и его благополучии совсем не думала.

— Много чести думать о корчмаре, — ответила я. — Дворовой у него был, не лентяй, работящий, да молчаливый. Теперь корчмарю теперь сложнее свои тёмные делишки.

— Ваша правда, барыня, — поддержала меня Дарья. — Вот он и плетёт по всей округе, будто вы генерала приворожили, а овощи ваши не от живой воды, а от мёртвой. Что вы ведьма и землю порченую оживили. Люди-то наши, кто у вас работает, не верят, смеются. Проезжие да те, кто позавистливее, слушают.

Холодок пробежал по спине. А вот эти сплетни опасны. Мёртвая вода. Оживление мёртвой земли. Это было опасно похоже на формулировку из доноса, о котором говорил Михаил.

— Спасибо, что сказала, Дарья, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно.

— Да что уж там, — она махнула рукой. — Мы-то видим, какая вы ведьма. У вас люди сыты и при деньгах. А от него только перегаром да враньём несёт. Но вы поосторожней с ним. Человек он гнилой.

Вечером, сидя у окна в своей комнате, я смотрела на тёмный силуэт леса. Страх был другим. Не паническим, как в столице, а холодным и злым. Я больше не была беззащитной жертвой. У меня был дом, были люди, которые от меня зависели. Было то, что нужно защищать.

Я понимала, что Прохором движет не суеверный ужас. Им движет уязвлённая гордость и жадность. Он потерял работника, а я создала ему конкуренцию — мои овощи в трактирах Усть-Рубежного ценились выше, чем его разбавленное пиво. И он решил ударить по самому больному.

Сплетни — опасная вещь. Они липкие. Их трудно смыть. Корчмарь раздувает маленький костерок сплетен, надеясь, что ветер донесёт дым до тех, кто ищет повод разжечь настоящее пламя. До моей мачехи. До инквизиции. Это свидетель моей якобы некромантской деятельности.

Я сжала кулаки. Я не могла позволить этому случиться. Я не знала пока, как заставить его замолчать, но я точно знала одно: я не сдамся. “Чёрный ручей” стал моим домом. А за свой дом я буду драться.

Вечером я долго сидела у камина, перебирая варианты. В голову ничего не приходило. Тогда я села за секретер и начала писать Михаилу, втайне надеясь, что он приедет на помощь лично.

Запечатав конверт, я подумала, что так и не нашла своих почтовых птиц. Ещё одна забота на мои плечи.