Глава 48

Я проснулась от солнца. Его лучи танцевали на подушке рядом со мной. Тёплые, золотые и я несколько секунд просто смотрела на вальсирующие в луче пылинки, не понимая, почему мир вокруг кажется другим.

Потом вспомнила. Его губы. Его руки за моей спиной. Его шёпот: «Впервые за двенадцать лет я чувствую, что кто-то — здесь».

Я перевернулась на спину, прижала ладони к щекам и почувствовала, что улыбаюсь. Глупо, широко, по-девчоночьи. Щёки горели. Губы помнили мягкое, тёплое, осторожное прикосновение, от которого весь мир сжался до размеров одного поцелуя.

— Доброе утро, хозяюшка, — раздался из стены вкрадчивый голос.

— Тихон, — сказала я потолку, — если ты сейчас скажешь хоть одно слово о вчерашнем вечере, я найду способ тебя замуровать. Навечно. Без пряников.

— Ни словечка, — торопливо заверил домовой. — Разве ж я посмею. Я ж ничего не видел. Спал крепко-крепко, как младенчик. Только вот скажу: его превосходительство уже встали, коня проверяли, а сейчас в саду, у колодца. Умывается, рубаху снял. Это так, к сведению.

Я швырнула в стену подушкой. Из-за плинтуса донёсся удаляющийся хихикающий топоток.

Я одевалась дольше обычного. Это было нелепо, и я это понимала. Ещё вчера утром я натянула бы первое попавшееся платье, стянула волосы в узел и побежала к грядкам. А сегодня стояла перед зеркалом, перебирая три своих приличных наряда, и не могла выбрать.

Зелёное слишком нарядно для утра. Серое слишком будничное. Синее, то самое, в котором я стояла посажёной матерью на свадьбе Вари, я надевала его во все важные моменты. Может, и сегодня?

Глупости. Я сердито выдохнула, схватила серое и натянула его. Заплела косу, не глядя в зеркало. Потом посмотрела, расплела. Заплела снова, аккуратнее, выпустив пару прядей у висков.

— Лиза, — сказала я своему отражению. — Тебе двадцать лет. Ты хозяйка поместья. Ты убивала тварей Пустоши голыми руками. Прекрати вести себя как институтка перед первым балом.

Отражение покраснело и не послушалось.

Внизу пахло блинами. Варя уже хозяйничала на кухне. Когда я вошла, она подняла голову, окинула меня быстрым взглядом. От заплетённой косы до начищенных ботинок и расплылась в улыбке.

— Доброе утро, барышня. Чай? Или сразу в сад?

— Чай, — сказала я с достоинством, которого не чувствовала.

— Конечно, — Варя поставила передо мной кружку и тарелку с блинами. — Его превосходительство уже завтракали. Рано встали. Коня чистили, двор обошли, с Егором поговорили. Сейчас, кажется, в саду.

Она произнесла это невинным тоном, но глаза её смеялись.

— Варя, — грозно сказала я.

— Да, барышня? — Невинно спросила она.

— Ты тоже замурована будешь, — пригрозила я. — Рядом с Тихоном.

— Как скажете, барышня. Мёду к блинам?

Я ела медленно, хотя каждый кусок вставал поперёк горла от предвкушения. Странное, незнакомое чувство: когда знаешь, что за дверью ждёт что-то хорошее. Я так давно этого не испытывала, что почти забыла, как оно ощущается. Тепло в животе, лёгкость в ногах и желание улыбаться без причины.

За окном блеснуло серебряное дерево. Утренний свет был мягким, молочным, и поместье в нём казалось нарисованным акварелью: размытые контуры крыш, дымок из трубы Степанова домика, пёстрые куры во дворе, зелень огорода. Мой мир маленький, хрупкий, отвоёванный у тьмы по кусочку и сегодня этот мир сиял.

 

Я вышла на крыльцо, и утро обняло меня. Тёплый ветер, пахнущий жасмином и свежескошенной травой. Птичий хор из башни Филина. Журчание родника. Далёкий стук молотка, Степан уже работал, достраивая загон для скота.

Я медленно пошла по дорожке сада. Лукерья постаралась: яблони, которые она выходила за лето, стояли в полном цвету, хотя для яблонь было уже поздно. Белые и розовые лепестки кружились в воздухе, как маленькие бабочки, оседая на плечах и волосах. Я подставила ладонь, и невесомый, тёплый от солнца лепесток лёг в неё.

И тут я увидела его. Михаил шёл от конюшни. Без мундира, в простой белой рубахе, закатанной до локтей. Волосы, ещё влажные после умывания, зачёсаны назад, открывая высокий лоб и ту самую царапину на скуле, которая уже почти зажила. Он шёл широким, уверенным шагом, но когда увидел меня, замедлился и остановился.

Мы стояли на садовой дорожке в десяти шагах друг от друга, среди кружащихся яблоневых лепестков, и молчали. И в этом молчании было всё, что мы недоговорили вчера.

Он смотрел на меня так, как не смотрел ни один человек в моей жизни. Я сделала шаг. Он тоже. Ещё один. И ещё.

Мы встретились на середине дорожки. Яблоневый лепесток упал ему на плечо. Я подняла руку, чтобы смахнуть, и он перехватил мою ладонь. Его тёплые, шершавые пальцы сомкнулись вокруг моих.

— Доброе утро, — сказал он. Голос был хриплым от сна, низким, мягким.

— Доброе, — ответила я.

— Я не спал всю ночь.

— Я тоже.

— Врёшь, — он чуть улыбнулся, одним уголком рта. — У тебя на щеке след от подушки.

Я вспыхнула и попыталась отдёрнуть руку, но он не отпустил. Наоборот, перехватил вторую ладонь. Медленно притянул меня ближе, давая мне время отступить, отказаться, передумать.

Я не отступила.

— Лиза, — сказал он, и его голос стал совсем тихим. — Вчера я всё думал, не приснилось ли.

— Не приснилось, — прошептала я.

— Тогда позволь мне убедиться.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не так, как вчера. Сегодня он целовал уверенно, жадно. Его руки легли мне на талию, притянули к себе так, что между нами не осталось ни дюйма пространства. Я чувствовала его тепло через ткань рубахи, его сердце, которое билось быстро и сильно, его дыхание на моей коже.

Я ответила. Обняла его за шею, привстала на цыпочки, вплела пальцы в его ещё влажные волосы. Он тихо выдохнул мне в губы то ли вздох, то ли стон, и поцелуй стал ещё глубже.

Мир исчез. Остался только он. Его губы, его руки, его огонь, который не обжигал, а грел. Моя земля потянулась к его стихии, как корни к воде, и на стыке наших сил снова родилось то золотисто-зелёное сияние, которое я чувствовала вчера на тренировке. Резонанс. Мы были двумя половинами одного целого, и когда соединялись, мир становился правильным.

Яблоневые лепестки кружились вокруг нас, как маленький снегопад. Серебряное дерево у родника тихо, нежно, одобрительно зазвенело. Из башни Филина донеслась торжествующая птичья трель, звонкая, как свадебный марш. Даже земля подо мной гудела, радостно, как кошка, мурлычущая под рукой хозяина.

Я оторвалась от его губ. Посмотрела ему в счастливые глаза. Он улыбался, и от этой улыбки его лицо преобразилось, стало моложе, мягче, светлее.

— Не приснилось, — подтвердил он.

— Не приснилось, — согласилась я.

Он прижался лбом к моему. Мы стояли так, обнявшись, посреди яблоневого сада, и дышали одним воздухом, и мне казалось, что этот момент может длиться вечно. Что тьма Разлома, интриги столицы, пропавший инквизитор — всё это далеко, за горизонтом, за пределами нашего маленького круга тепла и света.

Я ошибалась. Мы услышали тихий скрип гравия за спиной. Размеренные, уверенные шаги человека, привыкшего к мраморным полам и паркету, а не к деревенским тропинкам. Шаги, которые я узнала бы из тысячи, потому что слышала их сотни раз, в бальных залах, в коридорах отцовского дома, в своих снах и кошмарах.

Земля вздрогнула подо мной. Не радостно, как минуту назад, а предупреждающе.

Михаил почувствовал раньше, чем я обернулась. Его руки на моей талии напряглись, стали жёсткими. Он поднял голову, и его глаза мгновенно превратились из мягких, затуманенных в стальные, холодные.

Я оторвалась от Михаила и обернулась.

На садовой дорожке, в безупречном дорожном костюме цвета тёмного графита, в начищенных до зеркального блеска сапогах, с тростью чёрного дерева в правой руке, побледневший то ли от долгой дороги, то ли от увиденного, стоял Сергей Воронцов.

Мой бывший жених. Тот, кто клялся в вечной любви на балконе Зимнего дворца, когда салют рассы́пался над Невой золотыми хризантемами. Тот, кто дарил мне белые розы каждое утро и читал стихи собственного сочинения, и целовал мне пальцы, глядя в глаза с таким обожанием, что я верила. Верила каждому слову, каждому взгляду, каждому жесту.

Тот, кто поверил грязной лжи Камиллы и бросил меня, не удостоив даже прощальным взглядом. Не написав ни строчки. Просто исчез, как будто меня никогда не существовало, как будто все клятвы были написаны на воде.

Он смотрел на нас. На мои руки в руках Михаила. На мои припухшие от поцелуя губы. На яблоневый лепесток в моих растрёпанных волосах. На мужчину, который стоял за моей спиной, как стена, как щит.

Сергей был всё так же красив. Даже красивее, чем я помнила, или это столичный лоск так контрастировал с грубым, загорелым, израненным лицом Михаила. Тёмные волосы уложены идеально, ни единого волоска не выбивается. Тонкие черты, высокие скулы, ямочка на подбородке, которую я когда-то считала самой очаровательной вещью на свете. Яркие, выразительные, чуть раскосые голубые глаза

Сейчас эти глаза были широко распахнуты. В них плескались шок, боль и тёмное, собственническое чувство, чему не было места на лице человека, который сам отказался от права собственности.

Позади него, у ворот поместья, стояла дорожная карета с гербом на дверце. Герб Воронцовых: сокол с раскрытыми крыльями. Пара лошадей, серых в яблоках, нервно переминались, косясь на серебряное дерево. Кучер на козлах замер с кнутом в руке разинув рот.

Тишина длилась вечность. Я не могла разобрать.

Потом Сергей произнёс:

— Лиза.

И в моём имени целый мир, который я когда-то любила и который предал меня так буднично, так легко, что я до сих пор не могла вспоминать об этом без привкуса желчи на языке.

Михаил за моей спиной шагнул вперёд. Встал рядом, плечо к плечу. И его горячая рука едва ощутимо легла мне на поясницу. Не собственническим жестом, а в качестве поддержки.

— Граф Воронцов, — произнесла я, и мой голос, к моему собственному удивлению, был абсолютно ровным. Ни дрожи, ни слезы, ни тени той девочки, которая рыдала в подушку три ночи подряд, когда он перестал отвечать на письма. — Какой неожиданный визит.

Сергей перевёл взгляд с меня на Михаила. Потом снова на меня и его челюсть напряглась.

— Я приехал… — он запнулся. Сглотнул. Начал снова: — Лиза, мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Продолжение во втором томе :«Помещица»