Глава 50. Ыдчка

Степанида

Бывший в мятом костюме и галстуке подпирает плечом дверной косяк.

— Господи! — ахаю, вдыхая убойное амбре из сивушных паров. — Да ты пьяный!

Наши травматологи сказали бы «в слюни», а проктологи бы въедливо уточнили более удачную локацию.

— Я чу-шуть, Ыдчка.

Для наглядности он соединяет указательный и большой пальцы вместе, демонстрируя степень «чу-шути».

— Час от часу не легче! — закатываю глаза. — Что ты творишь? Ты хоть понимаешь, что в твоем состоянии нельзя пить, Ром?

Не к ночи будь помянут Ромин страус, но, серьезно, там же реабилитация долгая и терапия назначается. И вряд ли она сочетается с алкоголем.

В ответ Рома расплывается в широкой ухмылке.

— Переживашь за мня? — звучит невнятно.

— Дурак.

Злюсь на него и авансом на всех таких же придурков, кто болт хотел класть на работу врачей.

Лечишь их, как путных, а они потом…

— Зачем ты пришел, Ром? — смотрю на него, сердито поджимая губы.

— Ыдчка, — он снова зовет меня этой дурацкой собачьей кличкой, а потом бухается на колени. — Я тут это…

— Рома! — громким шепотом возмущаюсь, глядя на него сверху вниз, — Встань немедленно и иди домой!

— Не шипи на мня, — грозит мне пальцем и едва не заваливается назад. — Я очнь много думал о нас…

О, господи!

Хлопаю себя по лбу.

— И я пнял, ш-што ты… ты мой и-де-ал, Ыдчка! — торжественно сообщает Рома и лезет рукой в карман пиджака.

Ну нет! Ну нет же!

— От! — Он торжественно сует мне под нос бархатную коробочку, почему-то заляпанную розовым кремом.

— Ро-о-ом, — стону я, ощущая испанский стыд. — Не надо…

— Я люб-люб тбя! — бывший повышает голос и пихает мне в руки злосчастную коробочку.

Липкая субстанция пачкает пальцы. Нос улавливает тонкий запах рыбы.

— Будь этой!.. Как его? — Рома запускает пятерню в волосы, хмурится, силясь вспомнить. — В общем, будь!

— Пожалуйста, тише! — шиплю, боясь, что сейчас на разборки вылезут соседи снизу. Те вечно бухают и устраивают кипиш.

— А пусть знают! — продолжает надрываться Рома и раскрывает коробочку. — Ой.

Из нее со шлепком ему на колени падает малиново-оранжевая жижа.

Это остатки салата?

Рома, бормоча под нос ругательства, непослушными пальцами выколупывает из остатков еды кольцо и тянется ко мне.

— Нет, — шарахаюсь и прячу руку за спину.

— Да!

Неожиданно он вцепляется в мою талию ручищами. Сжимает слишком крепко для пьяного.

— Ай! Пусти…

— Я не уйду! С места не двиг… не сдвигнусь… пока ты не ответишь мне «да».

— Ром, пусти!

Но куда там. Он вцепился в меня, как клещ по весне в собачью жопу.

— Выходи за мня, Ыдчка! — кричит придурок на весь подъезд, пытаясь натянуть мне кольцо на большой палец.

Господи, как же бесит.

Я уже примеряюсь к болтающемуся на его шее галстуку — придушить бы за этот концерт, — но ограничиваюсь тем, что шлепаю его по макушке бархатным футляром. Розовые брызги летят во все стороны.

— Ром, нет! Забери это и уходи.

Вкладываю скользкое от майонеза кольцо обратно в коробочку и пытаюсь запихать ее в нагрудный карман пиджака, но Рома яростно мотает головой, мешая прицелиться.

— Ты не сказала «да»! Я никуда не уйду, Ыдчка. Не уйду, пока не услышу! Ну и где твое «да»?

Набираю в легкие побольше воздуха, чтобы уже закричать, и вдруг стороны лестницы слышу угрожающе тихое:

— Тебе в рифму ответить, петух?

Слова разносятся по этажу, мгновенно порабощая меня столбняком. Тараканам и глистам остается только в панике бегать и нечленораздельно пищать, потому что я не могу пошевелиться.

В шоке смотрю, как Тимур, мрачный и злой, приближается к нам.

— Эт кто, Ыдчка? — Рома тоже наконец замечает его.

— Щас узнаешь, — ласково-ласково говорит ему Тимур и хватает бывшего за шкирку.

Раздается громкий треск пиджака, Рома придушенно булькает ртом, а Тимур как котенка отрывает от пола стокиллограмовую тушу и волочет к лифту.

— Тимур, — пищу я, шлепая босыми ногами за ними следом. — Господи, я не…

— Степ, иди домой, ноги застудишь, — выговаривает он мне, запихивая Рому внутрь кабинки. — Мы сейчас поговорим между нами мальчиками, и я вернусь.

Оторопело пялюсь, как схлопываются створки лифта.

Сердце стучит как у спринтера, в голове каша.

Закусываю нижнюю губу, сжимая в руке дурацкий бархатный футляр, от которого несет сельдью под шубой.

Рома, что ты натворил?

Обжигая холодом ступни, несусь обратно в квартиру и обуваю первые попавшиеся кроссовки. Хватаю куртку, ее накидываю, уже сбегая по лестнице.

Бегом. Бегом. Бегом.

Как могут поговорить по-мужски очень злой тренер по греко-римской борьбе и очень пьяный фитнес-тренер? Смекаете, да?

Точно не на пальцах «су-е-фа» разложат.

Святые нейромедиаторы, помогите!