Глава 64. Наша

Степанида

В операционной привычно прохладно и светло. Играет классическая музыка. Кажется, Вивальди. Скрипка то издает мелодичные трели, то берет пронзительную высоту, перекрывая на секунду писк мониторов и шелест помпы ИВЛ, а следом за ней гремит-гудит сердито оркестр, выдавая всю драматичность момента.

Да уж. Сегодня нам без драмы и напряжения никак не обойтись.

Последнее так густо разлито в воздухе, что хоть бери судок и вычерпывай. Потому что в паре с «нашей» ледяной Марго — солнцеликий и златорукий Максим Николаевич.

Он сам вызвался ассистировать и даже — о, святые корнцанги! — согласился быть на «вторых» руках.

Сам! И на «вторых»!

Где такое вообще видано? Если только сегодня не настало тридцатое февраля.

Мы с анастезиологом только переглядываемся периодически, но, естественно, свое мнение держим при себе.

Незаметно переминаюсь с ноги на ногу и внимательно слежу за каждым выверенным движением Маргариты Васильевны, которую медсестры уже окрестили Стальная Марго.

Интересно, у меня одной затекли спина и поясница?

Кошусь на сосредоточенное лицо Горевой. Такая умиротворенная, будто не человека оперирует, а рассаду поливает.

Когда перед началом операции я помогала ей надеть халат и перчатки, мои пальцы предательски подрагивали, а голос при подсчете салфеток — просел.

Да, я нервничаю.

Ночью Стальная Марго выгнала из операционной Юлю — дежурную по «экстренным» — за то, что та несколько раз задела ее руку, пока убирала кровь отсосом, и трижды перепутала зажимы. Но там счет шел на секунды.

У нас, конечно, плановая лобэктомия (удаление доли легкого — прим.автора), но я всё равно очень боюсь накосячить, поэтому даже не моргаю лишний раз, чтобы не упустить из виду руки в тонких перчатках, в которых мелькают то скальпель, то ретрактор, то электрокоагулятор.

Запах паленого до сих пор стоит в носу, вызывая острое желание расчихаться. Или это уже от йода? Никогда не замечала за собой особой чувствительности к нему, но сейчас прям бесит.

— И чем же вам так не угодила Москва? — раздается спокойный, слегка насмешливый голос Яковлева.

Перевожу на него настороженный взгляд.

Девочки говорили, что обычно в оперблоке Максим Николаевич скупой на слова (зато после люлей развешивает — только в путь). С чего это вдруг он решил поболтать?

— Слишком большая, — равнодушно отзывается Горева и без перехода обращается ко мне. — Нить.

Подаю на зажиме лигатуру.

— М-м-м. Предпочитаете быть главной звездой маленького городка? — Яковлев откровенно нарывается.

— А мы уже о вас говорим, да, Максим Николаевич? — все также холодно произносит Горева. Но мне теперь мерещится в ее тоне тень насмешки.

На это заявление Яковлев громко хмыкает, а у его глаз появляются лучики морщин.

Спорю, что еще никто ему в открытую подобное не заявлял.

— Вы мне что, завидуете, Маргарита Васильевна?

— Естественно, вы же мужчина, а не баба. И грудную клетку час точно не будете пилить.

Голосом Горевой можно морозить вместо азота. Она только что почти слово в слово припомнила фразу Яковлева в конференц-зале.

Кстати, грудь она вскрыла за двадцать минут, как по учебнику.

— Степлер, — это уже мне.

Заряженную кассету передаю Марго.

— А вы обидчивая, Маргарита Васильевна, — рокочет из-под маски Яковлев, наблюдая, как она прошивает бронх.

— И злопамятная, — все также ровно и холодно отзывается она.

Громко щелкает степлер.

— Как же вас такую, обидчивую и злопамятную, в медицину-то занесло?

Закончив с бронхом, Марго переключается на прилегающие ткани.

— Очень люблю кромсать людей. Успокаивает, знаете ли.

А вот это точно прозвучало с ехидцей.

Ну чисто «наша»!