Глава 37

АНТОНИНА

Мы возвращаемся домой уже под вечер, и у меня до сих пор кружится голова от всего, что произошло за день. В сумке лежит справка из ЗАГСа, и я, наверное, раз десятый за последние полчаса нащупываю ее пальцами, будто боюсь, что она вдруг исчезнет.

Едва мы переступаем порог, как из комнаты вылетает Маруська.

— Ну? — спрашивает она так, будто ждет результаты экзамена. — По лицам вижу: вы что-то задумали…

Я смотрю на нее и не выдерживаю — улыбаюсь во весь рот.

— Мы с Григорием Андреевичем… только что подали заявление в ЗАГС. Через месяц нас распишут.

Маруська визжит так, что из комнаты выглядывает Аришка, а Григорий, наоборот, невозмутимо снимает пальто, словно это самое обычное дело — заехать после работы и между делом стать женихом.

— А я тебе сразу говорила, что он порядочный мужик! — торжественно заявляет сестра, ткнув в него пальцем. — Такого надо брать, пока конкурентки не опомнились!

— Маруся, — укоризненно тяну я.

— А что Маруся? Я правду говорю. Вот посмотри на него. Высокий, серьезный, не жадный, ребенка твоего принял, мать у него, правда, наверняка сложная, но у хороших мужиков это часто в комплекте идет.

Григорий хмыкает.

— Спасибо за исчерпывающую характеристику.

— Пожалуйста. Если что, я еще рекомендации для суда напишу, — бойко отвечает Маруська.

Я иду на кухню разогревать суп, тот самый, который приготовила днем. Гриша садится за стол, пробует первую ложку и поднимает на меня глаза.

— Очень вкусно.

— Ты просто голодный, — смущенно говорю я.

— Я и вторую тарелку сейчас съем исключительно из вежливости.

— Вот! — подхватывает Маруська. — Сразу видно: человек воспитанный. Страдает, но ест.

Григорий действительно съедает две тарелки, и я ловлю себя на том, что любуюсь на то, как он спокойно держит ложку, как благодарит, как слушает, что щебечет Аришка. От этого домашнего, почти семейного вечера у меня внутри становится тихо и тепло.

Ночью мы с Григорием запираемся в его спальне. Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, как легко мне рядом с ним дышится. Утром я просыпаюсь в его объятиях и несколько секунд просто лежу, боясь шевельнуться, чтобы не спугнуть это счастье.

Но счастью, как назло, всегда нужно куда-то торопиться.

— Мне нужно в офис, — говорит Григорий, гладя меня по щеке.

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и смотрю на него с таким видом, будто он собрался не на работу, а куда-нибудь на Северный полюс, куда не доходят письма.

— Может, не надо в офис? — тихо предлагаю я. — Может, компания как-нибудь переживет еще одно утро без тебя?

— Боюсь, не переживет, — серьезно отвечает он, надевая галстук поверх белоснежной рубашки. — На мне всё завязано.

Я смеюсь, а потом тут же грустнею.

— Мне не хочется тебя отпускать.

Он подходит, наклоняется, целует меня в лоб.

— Я вернусь. И ты не одна.

И правда, с Маруськой мне и не так страшно, и не так пусто. Она с утра устраивает грандиозное переселение своих вещей, комментируя процесс так, будто ведет телешоу:

— Так, эта полка под стратегические запасы. Эта — под красоту. Эта — под вещи, которые я никогда не надену, но выбросить жалко, потому что потратила на них целое состояние.

Аришка помогает ей, волоча по полу какую-то сумочку размером с себя.

Я как раз убираю со стола чашки, когда в дверь звонят резко и уверенно.

У меня внутри все сжимается.

— Маруся, — быстро говорю я, — уведи Аришку в комнату.

Сестра мгновенно понимает без лишних слов. Она подхватывает племянницу за руку.

— Пойдем, моя радость, покажешь мне, как твоя кукла умеет спать стоя.

— Она не умеет спать стоя.

— Значит, научим.

Я иду к двери, чувствуя, как у меня холодеют ладони. На секунду мне кажется, что это Антон, и сердце начинает биться где-то в горле. Но на пороге стоит не он, а женщина лет пятидесяти с небольшим, высокая, подтянутая, в идеально сидящем пальто, с аккуратной укладкой и укоризненным взглядом.

Я понимаю, кто это, еще до того, как она произносит хоть слово.

Мать Григория.

Она окидывает меня быстрым, холодным взглядом — от волос до домашних тапочек.

— Значит, это вы, — говорит она.

Ну да. Началось.

— Добрый день, — вежливо отвечаю я. — Проходите.

— Я ненадолго, — сообщает она. — Предпочитаю прояснять подобные ситуации сразу.

Я закрываю дверь и чувствую, как спина напрягается сама собой.

— Какую именно ситуацию?

— Ту, в которой секретарша моего сына внезапно оказывается в его квартире, — произносит она с ледяной любезностью. — И, насколько я понимаю, уже весьма прочно тут обосновывается.

Я медленно выпрямляюсь.

— Я не внезапно оказалась в его квартире. У меня были на то причины.

— О, полагаю. У таких историй всегда находятся причины. Несчастная судьба, жестокий мужчина, трудная жизнь… Очень удобно давить на жалость.

Я чувствую, как во мне поднимается злость.

— Вы меня не знаете.

— Зато я прекрасно знаю этот тип женщин, — отрезает она. — Молодая, симпатичная, работает рядом с начальником, а вместо работы крутит с ним роман. И очень успешно.

— Во-первых, я работала, — говорю я, стараясь не сорваться. — Во-вторых, я никого ни к чему не принуждала. Ваш сын сам принял такое решение.

Она поджимает губы.

— Мой сын всегда был слишком благороден. Именно поэтому рядом с ним постоянно пытаются устроиться те женщины, кому удобно.

— Вы сейчас о мне говорите так, будто я с чемоданом приползла сюда охотиться за квадратными метрами.

— А разве нет?

Я чувствую, что еще немного — и меня просто затрясет.

— Нет. И если уж на то пошло, я не навязываюсь вашему сыну. Более того, он сам хочет удочерить мою дочь.

— Удочерить? — переспрашивает она.

В этот момент из комнаты выбегает Аришка.

Ну конечно. Именно сейчас.

— Мама, а где моя… — начинает она и замирает, увидев незнакомую женщину.

Мы обе поворачиваемся к ней. Я уже мысленно хватаюсь за голову, но Аришка, как всегда, идет своим путем.

Она внимательно рассматривает гостью и вдруг спрашивает:

— Вы мама дяди Гриши?

Женщина явно не ожидала такого вопроса.

— Да, — отвечает она после паузы. — А ты, значит, та самая дочь, которую Гриша хочет удочерить?

— Ага, — кивает Аришка. — А дядя Гриша у вас получился очень хороший!

Я зажмуриваюсь на секунду. Маруська, высунувшаяся из комнаты, беззвучно давится смехом.

Мать Григория моргает.

— Получился?

— Да, — уверенно подтверждает Аришка. — Очень удачно получился. Он добрый, умный и красивый. И еще высокий. Это удобно.

— Чем же удобно? — неожиданно спрашивает женщина, и в ее голосе впервые появляется не лед, а живой интерес.

— Он все достает сверху, — серьезно объясняет Аришка. — И лампочку может вкрутить. И меня одной рукой поднять. И суп ест нормально, не ковыряется. Морковку и лук не выкидывает.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Вот как, — говорит мать Григория.

— Еще от него пахнет хорошо, — продолжает Аришка. — Как… как от стиральной машинки, когда только вещи постирались.

На этом месте Маруська уже отворачивается к стене и трясется от смеха.

— Ариш, — шепчу я, — может, хватит?

— Нет, подожди, — неожиданно произносит женщина.

Аришка послушно продолжает, явно вдохновившись вниманием.

— И он меня защищает. И маму тоже. И у него машина большая, но он не вредничает. И мультики знает. И вообще, если честно, он самый лучший!

— Самый лучший? — переспрашивает женщина.

— Ну да. Правда, других не было, но этот зато сразу хороший попался.

Я все-таки не выдерживаю и смеюсь.

Женщина тоже вдруг улыбается. Сначала едва заметно, потом уже вполне открыто. Она смотрит на Аришку совсем иначе — не как на чужую, а как на маленькое чудо, которое внезапно ворвалось в ее тщательно выстроенное недовольство и устроило там беспорядок.

— А красивый он почему? — спрашивает она.

Аришка задумывается.

— Потому что у него лицо начальника. И брови такие… важные. И ботинки блестят. И он не жадный. Мне куклу подарил.

— Вот это главный аргумент, — вставляет Маруська, подходя ближе. — Против куклы, знаете ли, никакая критика не устоит.

Мать Григория переводит взгляд на меня. В нем уже нет прежней жесткости, хотя и тепла пока тоже немного.

— Любопытная девочка, — говорит она.

— Очень, — вздыхает Маруська. — Иногда даже чересчур.

Женщина молчит еще несколько секунд, потом поправляет перчатки.

— Мне, пожалуй, нужно все обдумать.

Это не извинение. Но уже и не приговор.

— Конечно, — спокойно отвечаю я.

Она идет к двери, потом задерживается и вдруг говорит, не глядя на меня:

— Мой сын не делает ничего случайно. Если он выбрал вас… значит, у него были причины.

— Были, — тихо говорю я.

Она кивает, а потом неожиданно наклоняется к Аришке.

— Спасибо за… характеристику моего сына.

— Пожалуйста, — важно отвечает та. — Если хотите, я потом еще расскажу.

Дверь закрывается за ней, и несколько секунд в квартире стоит тишина.

А потом Маруська хлопает себя по лбу.

— Нет, все! Я официально заявляю: Аришка — наш личный дипломат. Срочно выдайте ей портфель, очки и зарплату.

Аришка гордо выпрямляет спину.

— Я просто правду сказала.

Я подхватываю ее на руки, прижимаю к себе и смеюсь так, что на глазах выступают слезы.

— Правду, моя хорошая. Самую настоящую правду.

Маруська качает головой:

— Нет, ну «пахнет как вещи из стиральной машинки» — это вообще шедевр. Если Григорий Андреевич узнает, будет ходить довольный до пенсии.