Глава 10

АНТОНИНА

— А ты кто такой, вообщ…

Договорить мой бывший муж не успевает. Кулак Григория Андреевича со всего размаха врезается в его наглую морду с такой силой, что Антона разворачивает и швыряет на асфальт. Я слышу хруст, вскрик, вижу брызнувшую кровь. Антон хватается за лицо, ошалело матерится, сплевывает несколько зубов на асфальт, пытается подняться, но босс делает к нему шаг — и тот вдруг сжимается, как трусливая шавка.

— Еще раз приблизишься к ней или к ребенку, — говорит Григорий Андреевич, и каждое слово падает тяжело, как камень, — я не только полицию вызову. Я тебя уничтожу. Ты меня понял?

Антон бормочет что-то невнятное, сплевывает кровь. Вся его спесь испаряется в одну секунду. Он больше не выглядит грозным. Только жалким и грязным.

Еще бы! Григорий Андреевич в прошлом боксер. Кажется, он применил какой-то прием из бокса. Применил по-настоящему. От души. Не удивлюсь, если у моего бывшего мужа помимо нехватки нескольких зубов, теперь еще и нос сломан, или серьезное сотрясение мозга.

Григорий Андреевич даже не смотрит на него больше. Разворачивается ко мне, резко опускается на корточки.

— Антонина, — его голос меняется сразу, становится низким, собранным, почти бережным. — Посмотрите на меня.

Из здания выбежали несколько охранников и сотрудниц. Охранники тихо присвистывают и матерятся, женщины испуганно охают. Юсупов не обращает на них никакого внимания.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд. Его лицо совсем близко. Суровая складка между бровями, сжатые челюсти, тревога в глазах — такая явная, что у меня на секунду перехватывает дыхание сильнее, чем от удара.

— Я… в порядке, — шепчу я, хотя сама слышу, как нелепо это звучит.

— Вы не в порядке.

Он осторожно касается моих волос у виска, и его пальцы тут же пачкаются в крови. Я вижу, как он бледнеет.

— Черт, — выдыхает он сквозь зубы. — Тошнит? Сознание теряли?

— Нет… просто голова кружится.

Я упираюсь ладонью в асфальт, пытаюсь подняться.

— Нам надо в офис. Планерка через…

Мир мгновенно качается. Парковка плывет, линии машин расползаются. Если бы он не подхватил меня за плечи, я бы снова рухнула.

— Никакой работы, — отрезает он. — Даже не думайте.

— Григорий Андреевич, правда, я могу…

— Антонина.

Он произносит мое имя так, что я замолкаю. Не как начальник. Как человек, который смертельно напуган за меня и сейчас из последних сил держит себя в руках.

Он одним движением поднимает меня на руки. На глазах у охраны и сотрудниц. Ох, какие сплетни теперь пойдут про меня…

Я инстинктивно хватаюсь за лацканы его пальто.

— Что вы делаете?

— Вам надо в больницу, — коротко отвечает он и идет к своему джипу.

От него пахнет холодным весенним воздухом, и дорогим парфюмом. Я слышу, как быстро бьется его сердце, или, может, это мое собственное отдается в ушах. Мне стыдно за свою слабость, за кровь на щеке, за то, что я прижимаюсь к нему, потому что иначе не удержаться в этой качающейся реальности. Но он несет меня так уверенно, будто я ничего не вешу.

Сзади доносится хриплый шепелявый голос Антона.

— Это не конец, Тонь! Слышишь? Я еще…

— Затккнись, — даже не оборачиваясь, бросает Григорий Андреевич.

И этого одного слова хватает. На парковке воцаряется тишина. Кивком головы Юсупов указывает охране, чтобы они убрали Антона с парковки.

Григорий Андреевич усаживает меня на переднее сиденье, пристегивает ремень сам — быстро, аккуратно, так близко, что я вижу у его виска тонкую пульсирующую жилку. Потом достает из бардачка большую упаковку влажных салфеток и протягивает мне.

— Вот. Прижмите к виску.

Я слабо улыбаюсь, хотя губы дрожат.

— Да правда все нормально… Я сейчас немного приведу себя в порядок и смогу приступить к работе.

Он смотрит на меня несколько секунд, и в этом взгляде столько усталого раздражения, тревоги и… нежности, что у меня внутри что-то болезненно сжимается.

Потом он коротко хмыкает.

— Удивительная женщина, — говорит он, заводя мотор. — У нее кровь на лице, а она думает о работе.

Я прижимаю салфетку к виску и морщусь.

— Кто-то же должен думать о планерке.

— Планерка обойдется без вас. Мир не рухнет.

— Вы недооцениваете масштаб моей незаменимости.

Уголок его рта едва заметно дергается. Почти улыбка. Но руки на руле по-прежнему сжаты слишком сильно.

Он выезжает с парковки так резко, как я никогда до этого не видела. Обычно он водит с безупречной, почти холодной точностью. Сейчас в каждом его движении чувствуется сдерживаемая ярость.

— Заявление напишете, — говорит он, глядя на дорогу.

— Что? — бледнею я от страха, что он меня уволит.

— На него. Сегодня же.

Я молчу.

— Антонина, — теперь голос мягче, — такие вещи нельзя оставлять безнаказанными.

Я опускаю взгляд на окровавленную салфетку.

— Я знаю. Но… не хочу пачкать свои руки об это… дерьмо.