Глава 10

Мирон

В ту ночь я почти не спал. Не потому что не мог. Потому что не имел права.

Полина уснула поздно — я видел свет в ее комнате. Девочки тоже вертелись дольше обычного, как будто чувствовали напряжение в доме. Я уложил их сам, на удивление спокойно. Прочитал сказку, выслушал тысячу вопросов про фей, драконов и то, почему взрослые иногда врут, даже когда любят. Последний вопрос задал не ребенок. Его задала мне жизнь. И я, как обычно, остался без нормального ответа.

Когда дом наконец затих, я закрылся в кабинете и достал старые папки, которые не открывал четыре года. Бумаги по ЭКО, копии договоров, счета, медицинские протоколы, заключения, внутренние выписки, все, что я сохранил тогда не потому, что верил в возможность когда-нибудь к ним вернуться, а потому, что патологически не умею выбрасывать то, что может стать уликой.

Если бы кто-то увидел меня со стороны, решил бы, что я сумасшедший. Большой мужик ночью сидит над архивом старой репродуктивной программы, в которой все давно должно было умереть и зарасти пылью. Но я уже чувствовал, где именно рванет.

В два часа мне перезвонили из клиники. Не главврач. Один из архивистов, которого я аккуратно прижал через бывших знакомых. Он не хотел говорить по телефону, запинался, мялся, просил встретиться лично. Я не люблю, когда люди просят личные встречи. Это почти всегда значит, что у них на руках что-то настолько грязное, что они боятся оставлять след.

Я приехал в клинику в четыре утра.

Архивист оказался мужчиной лет шестидесяти, высохшим, нервным и уже жалеющим, что вообще ввязался. Но, увидев меня, он понял: поздно.

— Я ничего не подписывал, — выдал он с порога. — И ничего не утверждаю официально.

— Показывайте, — сказал я.

Он провел меня в подсобный архив, где на столе уже лежали копии. Не те красивые, вылизанные бумаги, что подшиваются в официальное дело. Черновые. Внутренние. Рабочие.

Я увидел фамилию Полины Северовой еще до того, как до конца сел на стул.

Дальше все пошло слишком быстро.

Операция. Забор материала. Подпись на отказе от хранения. Перевод в фонд донорских клеток. Отдельная внутренняя отметка о срочном использовании. Закрытый протокол. И дальше — номер программы, который совпадал с номером нашей с бывшей женой попытки.

Сначала я думал, что мне просто кажется.

Потом увидел даты.

Потом подписи.

Потом внутреннюю пометку о корректировке карточки пациента.

И понял.

— Это кто оформлял? — спросил я.

Архивист нервно потянулся за водой.

— Тогда был очень мутный период. Менялись сотрудники, менялся руководитель отделения, был завал по программам. Официально все чисто. Но... некоторые операции проводились слишком быстро. Деньги шли наличными. Женщина, которая числилась реципиентом, приходила со своим врачом напрямую, без общей очереди…

— Имя.

Он назвал имя врача. Я его помнил. Именно этот ублюдок вел нас с бывшей женой почти весь протокол.

— А реципиент?

Он опустил глаза.

— По документам — ваша супруга.

Мне показалось, что комната стала меньше. Воздуха тоже стало меньше. Все внутри во мне, от позвоночника до зубов, сжалось в одну раскаленную, звериную точку.

— То есть моя жена знала, — уточнил я.

— Я не могу утверждать, что знала всю схему. Но факт подмены маршрута материала без заинтересованности одной из сторон маловероятен.

Я встал.

Стул сзади скрипнул так, будто сейчас развалится.

— И вы четыре года молчали?

— Мы не знали…

Я рассмеялся. Низко. Хрипло. Без звука почти.

— Вы все знали. Просто надеялись, что никто не полезет в архив.

Он не ответил. И правильно сделал. Потому что еще слово — и я бы реально ударил его. А мне это было не нужно. Мне нужны были бумаги.

Я забрал копии, оставил деньги, потому что в нашей стране быстрее всего люди вспоминают подробности после хорошей финансовой стимуляции, и уехал.

Но главная проблема ждала меня не в клинике.

Она спала у меня дома.

В соседней комнате.

И понятия не имела, что ее жизнь сейчас переворачивается так, как ни один человек добровольно не выдержал бы.

Я не знал, как сказать ей.

Вообще не знал.

Сказать утром? Сломать ее сразу? Подождать подтверждения? Сначала проверить детей? Сначала получить ДНК? Сначала закрыть все юридически?

Любой вариант выглядел чудовищно.

Потому что, если все подтвердится, Полина получит не просто шок.

Она получит сразу все: украденное материнство, предательство бывшего мужа, чужую ложь, мои четыре года с ее детьми — и необходимость как-то жить после этого дальше.

А я должен буду стоять рядом и смотреть ей в глаза.

И заслужить право, чтобы она не вычеркнула меня вместе со всеми остальными.

--