Глава 9

Рома

— Ёма, Ема, — кто-то будит шепотом на ухо. Жмурюсь, открываю глаза и и вижу гуся вчерашнего. Смотрит прямо на меня.

Дергаюсь от неожиданности, замечаю рядом с игрушкой Машу. Кивком спрашиваю, что хочет.

— Ёма, пошъи ечоку стаить.

— Маму позови, Ромашка, — не заметить эту огромную улыбающуюся ромашку на ее пижаме невозможно.

— Мама сьпит.

— Ах, мама спит…, — усмехаюсь в ответ. Капец. — Я тоже сплю.

— Ты не спишь, ты говоишь.

— Потому что ты меня разбудила, вот я и говорю. Иди маму разбуди и с ней украшайте елку.

— Мама поснется, увидит ёичку и уыбнется.

Маша поднимает маленькие плечики так высоко, что они прижимаются к щечкам. И улыбается открыто во весь рот. Так у нее все естественно, не наиграно, без обид и подтекста.

— Идем?

— Ну, пошли, — сдаюсь перед этой красотой. — Подашь мне штаны? — киваю на кресло.

Маша четко кивает головой и бежит за одеждой. Не будем смущать ее физиологией мужской по утрам.

Она ждет меня, прижимает к себе гуся, лапы которого тянутся по полу. В моем детстве игрушек не было. Вернее это было до смешного грустно. Отец считал, что я уже слишком взрослый для игрушек. В доме их держать запрещалось. При том, что денег было столько, что отец мог купить мне игрушечный магазин.

Игрушки, которые все-таки у меня были, я прятал. Играл по ночам или просил друзей приносить в школу.

Маша босыми ногами спускается по лестнице.

— Иди, включай свет, — отправляю ее к выключателю. Сам заворачиваю в их комнату. Правда спит или притворяется?

Проверяю Варю. Спит. Без десяти семь утра.

Капец, называется выспался в субботу.

Раскрываю рот, чтобы разбудить, но вместо слов закрываю дверь. Неосознанно это происходит, интуитивно. Я по сути никогда сам елку не украшал, не ставил ее. Они у нас тоже были запрещены, как какая-то мишура ненужная. Я не привык это делать. Даже не знаю, как надо.

Распаковываем с Машей елку, ставим на подставку. Распушаю ветки.

— Бошая… какая, — Маша рассматривает елку с открытым ртом. — Тута кофетки, — указательным пальцем перечисляет свои желания, — сюда зайку, кояску, тапоцьки розовые с пуфком, сумоцьку, мифку.

С таким деловым видом, чтобы обязательно все ее хотелки под елку уместились.

— Хочешь конфетку?

— Хотю. Дай. Тока маме не говои, — шепчет мне и машет головой из стороны в сторону.

На полке где-то была коробочка, которую нахожу, распаковываю и открываю перед Машей.

Ромашка тут же берет конфету и сразу в рот. Прыткая девчушка. Жует, довольно облизывая губы. Я не особо люблю сладкое, но она так вкусно ест, что я тоже закидываю в рот одну. Маша вытирает шоколадную руку о себя, оставляя на пижаме коричневый след.

Мария достает коробки с шарами. П****ц, сколько мы их купили. Я после Нового года Маше это все подарю. Мне зачем это все?!

— Какой касивый… — она смотрит на переливающийся золотом шар, как на бриллиант. Может, надо не украшения дарить, а новогодние шары?

Усмехаюсь про себя.

Маша цепляет на нижние ветки шары. Я не вмешиваюсь. Пусть делает, как ей нравится. Хоть все шары на одну ветку пусть весит.

Дзинь!

По комнате эхом разлетается звон разбитого шарика.

В комнате повисает тишина, Маша смотрит на разбитый шар.

— Тою маааать…, — выдает Маша, и я сначала опешиваю от ее выражения, а потом начинаю смеяться.

— Дай пять, — подставляю ладошку Маше. Она смотрит испуганно, не понимает. — Поднимай ладошку, — слушается, — и бей по моей.

Маша как залепит.

— Моя девочка, отличный удар, — подмигиваю ей. — Давай сюда, на диван, надо тут убрать все, — поднимаю Машу и сажу на диван.

— Маме тока ни говои, — вытягивает трубочкой свои шоколадные губы и преданно смотрит в глаза.

— Что маме не говорить? — оборачиваемся синхронно с Машей на голос Вари.

— Твою мать, — у Вари такого взгляда разъяренного не было, даже когда она ко мне в офис пришла.

Я поджимаю губы, сдерживая смех.

— Ты с ума сошел?! — Варя подходит и пробует Машины ноги. — У нее ноги ледяные. Она заболеть может.

— И? Я тоже босиком, — поднимаю ногу и показываю голую ступню. — Нормально тут.

— Нормально тебе… Только о себе думаешь. — Ты зачем ее конфетами накормил с утра? Она теперь есть ничего не будет, аллергия может начаться. — Варя с влажными салфетками вытирает Маше щеки. — Ты не знаешь, что нельзя сладкое на голодный желудок?

— Не знаю. Я тоже съел конфету, ничего, все норм.

— Вредно для здоровья есть сладкое до нормальной пищи.

— Можно подумать от одной конфеты столько вреда?

— Маш, ты не могла меня подождать? — Варя оттирает грязное пятно на пижаме. — Зачем полезла в шары эти?!

Маша растерянная стоит. Мама ругает, а я вроде разрешил.

— Да ладно, подумаешь, шарик разбили. Там их много.

Поднимаюсь, собираю крупные осколки.

— Маша, нельзя есть одни конфеты, я тебе уже говорила. Поела кашу, потом можно и конфетку, а не одни конфеты на завтрак, обед и ужин.

Я оборачиваюсь к Маше и, пока Варя не видит, киваю на шкаф и подмигиваю. У нас там еще осталась заначка.

— Бл***!

Вырывается само, когда чувствую резкий укол в палец.

— Рома! Тут ребенок! — Варя оборачивается ко мне, смотрит на руку.

— Черт! Маша, сиди там. — Варя оставляет ребенка и ко мне.

Поднимаюсь. Я за годы уже выработал привычку не смотреть. Но, блин, не представлять то, что сейчас вся кровь из меня вытечет, сложно. И картинки из прошлого вырываются как лава из вулкана.

— Давай мне. — Забери осколки и тянет мою руку к себе.

Теплые губы касаются места пореза. Языком проводит по коже. Капец как это выглядит. Я уже и не думал, что когда-то вот так близко окажется рядом.

— Ты вампир, что ли?

Пытаюсь шутить, чтобы отвлечься.

— Угу, — отрывается и зажимает пальцем царапину. — Надеюсь, ты не заразный, — язвит в ответ. — Пластырь есть у тебя?

— Там в полке? — киваю на шкафчик и разворачиваюсь туда. Варя за мной, не отпускает.

Я достаю свободной рукой аптечку и раскрываю. Порез херня, но если зацеплю и снова выступит кровь, может быть хуже, поэтому обязательно надо заклеить пластырем до заживления.

— Я сам.

— Садись уже. — Варя отрывает бумажную салфетку и прикладывает к пальцу. — Зажми.

Я и сам все это могу сделать, но… не делаю.

Пока Варя открывает аптечку, на стул напротив забирается Маша.

— Ёма, бойно? — Маша кладет ручку мне на плечо и жалеет.

— Шрамы украшают мужчин, запоминай, Ромашка.

Варя напрягается, замирает, но глубоко вздыхает и достает антисептик.

— Пластырь гидроколлоидный? Не слышала о таких даже.

— Чтобы наверняка все впитал.

Я отворачиваюсь в сторону, не смотрю, как Варя обрабатывает антисептиком.

Я выдыхаю. Все нормально.

Маша наклоняется и начинает дуть мне на палец.

— Маш, мне не больно.

Но она не слушает, все равно старается.

Да, правда, это все я умею делать сам, с закрытыми глазами. Но сейчас в этом какой-то кайф есть. Как Маша переживает, как дует, как заботится так как ее научила мама. А Варя правда научила сопереживать и поддерживать.

Дело плевое, пластырем палец замотать, но у меня есть пометочка. Любая такая царапина может закончиться обмороком. А солому я с собой не ношу, чтобы подложить в нужный момент.

Поэтому Варя все делает аккуратно, чтобы я тут не грохнулся и не напугал Машу.

— Все, Маш, ты как подула, так вообще ничего не болит.

— Хочиш кофетку? — Маша перебирает свои пальчики, последнее, наверное, отдала бы, чтоб вылечить меня.

Бля, смотреть на нее без умиления не получается. Я улыбаюсь в ответ.

— Нет, Маш. Нам елку надо доукрашать еще. Потом будем конфеты есть.

Маша уже слазит со стула, чтобы украшать дальше.

— Маш, подожди, я подмету там, — но Варя пресекает наши попытки. — И сначала надо переодеться, поесть, потом будем елкой заниматься.

— Я не хотю еть.

— Еще бы, — Варя поднимает на меня голубые глаза. Как у Маши.

Оно само как-то получается. Зацепить ее взгляд. Посмотреть туда. Она же как воплощение. Только за все время так и не разобрался, то ли мечты, то ли кошмара.

— Я закончила с твоим пальцем. — отпускает руку, складывает все в аптечку.

— Спасибо, — проверяю вылеченный палец. Варя все аккуратно сделала, как себе, или как дочке, наверное, сделала бы.

— Маш, сейчас завтракать будем. — Маша надувает губы. — А иначе никакой елки!

Жестокая манипуляторша. Все-таки ближе к “кошмару”.

— И носочки надень.

Маша спускается со стула, оставляет нас.

— Я тоже поем.

— Хорошо, — Варя убирает аптечку и достает еду из холодильника. — Рома, я понимаю, что ты привык жить один и я не лезу в твою жизнь, но… ты же не маленький. Можешь, контролировать себя? Не ругаться и не выражаться при Маше.

Это такая неожиданная просьба, что я усмехаюсь невольно. Это она еще не знает, как Маша уже ругаться умеет.

— Что?

— Ничего, — пожимаю плечами, — Буду контролировать.

— А что смешного?

— Ничего.

Я поднимаюсь и огибаю Варю. Надо убрать там, возле елки.

— Ёма, надень, — Маша возвращается и показывает мне розовые носочки.

— Маш, давай тебе мама наденет.

— Не, хотю, стоб ты.

Бля, я ж чувствую, что она сама все может, большая она уже, самостоятельная, но я не могу отогнать от себя мысль, что это могла бы быть моя дочка. Как-то хочется что ли, загладить свою вину перед тем ребенком, что не родился у нас. Которого мы потеряли.

— Садись.

Беру детский носок с мишками и надеваю на маленькую ножку. Она по длине стопы меньше, чем моя ладошка. Маша откидывается на спинку дивана и подставляет другую ножку. Мля, царица Мария. Ей только трона не хватает.