Глава 27

Саша

В последний раз проверив полки с Машиными вещами, я закрыла шкаф. Повернулась и столкнулась взглядом с сидящей на полу возле чемодана дочерью.

– Маш, положи на место, – попросила, заметив в её руках платье, которое упаковала последним. – И прекрати уже брать вещи. Я только всё собрала. Иди лучше собери в кучу всё, что тебе нужно. Потом вместе решим, что возьмём, а что оставим.

Платье дочь вернула, но с пола не встала.

– Может, мы не поедем? – спросила она с удручённым видом.

– Поедем. И перестань, пожалуйста, действовать мне на нервы. За последние три часа ты спрашиваешь одно и тоже уже в третий раз.

– Потому что я не хочу! Не хочу ехать! Я тут хочу! С папой Дамиром и Катей.

– Я тоже много чего хочу, – сказала я строго.

Маша надулась и отвернулась от меня.

Как же всё это сложно! Выдохнув, я подошла к дочери и присела рядом с ней на пол.

– Маш, есть вещи, которые не зависят от наших желаний.

– От моих желаний! – Она всхлипнула. – Я не хочу, а ты хочешь! И мы должны ехать! Это нечестно!

– Прекрати, – попросила я, обняв дочь.

Она принялась вырываться. Я не отпускала.

Да, наверное, нечестно. Но так нужно. Как же просто было раньше, пока моё слово было для неё беззаветным правилом…

Постепенно Маша успокоилась. Всё это время я держала её крепко, прижимала к груди и мысленно молилась, чтобы когда-нибудь она поняла, почему я поступила так, а не иначе.

– Папа Дамир будет приезжать к нам, – прошептала ей в волосы у самого ушка. А ты Париж увидишь. Там есть река Сена и Эйфелева башня. Ты же видела Эйфелеву башню по телевизору. Помнишь? А ещё там…

– Не нужна мне башня! И речка не нужна!

Она опять начала вырываться, и я всё же разжала руки. Маша подняла голову.

– Я не хочу Париж, – со слезами заныла она. Подбородок у неё дрожал, но она пыталась не плакать. – Я хочу с папой Дамиром и Катей в парк развлечений! Помнишь, как мы ходили? Там был большой батут, а вы пили кофе. А потом мы катались на горках и были в бассейне с шариками. Я не хочу башню, мама. Я папу хочу и Катю.

Я готова была разреветься вместе с ней. Во рту пересохло, а язык словно распух и стал неповоротливым. Как же это просто – быть счастливой с теми, кого любишь. Она не понимала, почему мы должны уехать, а я не могла ей объяснить, потому что её правда куда проще и очевиднее моей. Потому что её жизненного опыта недостаточно, чтобы понять, как сильно любовь способна ранить.

– В Париже тоже есть парки. – Переборов слёзы, я опять провела по её волосам. – Там тоже есть бассейны с шариками и батуты. И ещё много чего есть.

– Но там нет папы и Кати, – сказала она с невыразимой грустью, смотря на меня наполненными слезами глазами, а потом опустила голову.

Мне оставалось только поглубже вдохнуть. Главное, пережить первые дни. Потом станет легче. Я надеялась, что станет. Повернулась к двери и увидела Катю. Она стояла на пороге, не решаясь войти. Просто застыла. Только глаза и выдавали её – большие, тёмные. Она вдруг показалась мне не маленькой беззаботной девочкой, а взрослой, успевшей познать жизнь девушкой. Не должно быть у детства настолько серьёзных глаз. Наверное, с самого начала я должна была дать ей больше тепла. Она ведь не виновата, что её отец связался с её матерью, когда мы были ещё женаты. И что мне трудно не думать об этом, когда я смотрю на неё.

Поднявшись, я подошла к Кате и опустилась рядом с ней на колени.

– Ты не хочешь быть моей мамой? – спросила она тихо.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что ты уезжаешь. И Машу забираешь.

– Я уезжаю из-за работы. Не из-за тебя, Катюш.

– А почему ты не можешь работать здесь? У тебя есть работа. И ты начальница. Зачем тебе другая работа?

– Потому что та работа лучше и интереснее. И ещё она в Париже. Вы же с папой жили в Париже, ты знаешь, как там красиво.

– Там так же. Тут даже лучше.

Мне опять нечего было возразить. Я легко выходила победительницей из споров с представителями огромных корпораций, могла отстоять своё мнение у сильных мира сего, ввязаться в спор с начальством и добиться того, что мне нужно. Но второй раз за последние минуты мне нечего было противопоставить шестилетнему ребёнку. Да, Москва, Париж – любой мегаполис глотает людей совершенно одинаково. Что-то хорошее есть везде, как и плохое. И Катя интуитивно знала об этом. Ей незачем было подыгрывать мне и что-то доказывать.

– Останься, – попросила она.

– Не могу, – практически одними губами ответила я. Подползла ближе и взяла её за руки. – Я не могу, Катюш. – Обняла, как до этого обнимала свою дочь.

Только Катя не вырывалась и не плакала. Просто прижалась ко мне, будто маленький, нуждающийся котёнок. Я закрыла глаза и сжала зубы. Это просто нужно перетерпеть. Это и следующие дни.

– Ты просто не хочешь.

Я зажмурилась крепче. Она опять была права. Да, не могу и не хочу. Мне нужно разобраться в себе. Я должна улететь и понять, могу ли жить без Дамира, хочу ли жить без Дамира, готова ли я противопоставить неизвестности с ним размеренное спокойствие без него.

– Я люблю тебя, Саша, – шепнула Катя. – Ты будешь моей мамой, даже если улетишь в Париж. А Маша будет моей сестрой.

Я погладила её по голове, перебирая длинные тёмные волосы.

– Я тоже тебя люблю, Катя. Тоже. Очень сильно люблю. Ты береги папу. Он у тебя очень хороший. – Поцеловала в макушку и вздохнула.

Самый лучший папа, какой может быть, и другого для своей дочери я бы не хотела. Другого у моей дочери быть просто не могло, потому что любить так, как любила, люблю и буду любить Дамира, я не смогла бы ни одного мужчину.

***

Дамир помог нам донести вещи до такси. Предлагал отвезти в аэропорт, но я отказалась. Ни к чему это. Уверенная, что поступаю правильно, внешне я держалась. Только внутри было холодно и зябко, как поздней осенью.

– Садись, Машунь. – Я помогла дочери устроиться в кресле и застегнуть ремешки.

– А ты?

– Я тоже сейчас сяду, подожди минутку.

Прикрыла дверь, но не до конца. Водитель курил, отойдя от нас метров на десять, и всё равно так было спокойнее.

– Я приеду через неделю, – решительно, с мрачным спокойствием сказал Мир.

Сквозь стекло я посмотрела на дочь, потом подняла голову и отрицательно качнула ею.

– Не надо. Это слишком быстро. Тем более что первая неделя будет сумасшедшая.

– Ты обещала, что не пропадёшь.

– Я не собираюсь пропадать. Я хочу некоторое время побыть без тебя, только и всего. И это не неделя, Мир. Может быть, даже не месяц.

Он стиснул зубы, нахмурился.

– Ты можешь звонить Маше, – продолжила я. – Я не против. Но меня пока не трогай. Я сама дам знать, когда буду готова. Иначе во всём этом просто нет смысла.

– В этом и так нет смысла, – с раздражением и досадой бросил он.

– Для тебя – может быть.

Мы замолчали. Даже сейчас между нами витало непонимание. Пауза была неловкой и напряжённой. Наполненная пониманием, что попытки насильно что-то поменять обречены на провал, она тоской окутывала не только сердце, но и разум.

– Нам пора, – выдохнула я, заметив, что водитель бросил окурок под ноги. – Я обязательно дам тебе знать, Мир. Обещаю.

В последний момент перед тем, как я села в машину, он всё-таки обнял меня. Прижал спиной к груди и поцеловал за ухом.

– Я буду ждать.

По дороге в аэропорт Маша вяло смотрела в окошко. Оно и не удивительно – ничего интересного там не было, да и выехали мы настолько рано, что мне с трудом удалось уговорить её выпить чашку любимого какао.

– Скоро приедем. – Я дотронулась до её коленки, когда до аэропорта оставалось минут десять.

Дочь зевнула и потёрла глаза.

– Может быть, мы всё-таки лучше вернёмся?

Поймав мой строгий взгляд, она вздохнула. Я подвинулась ближе, приобняла её.

– Спать хочешь?

– Угу.

– Когда приедем в аэропорт, куплю тебе мороженое. Большой шоколадный рожок, – улыбнулась, хотя улыбаться не особо и хотелось. – Красивый, с шоколадом и орешками. Как тебе?

– Давай тогда быстрее приедем, – оживилась Машка.

Я опять улыбнулась. Только уголками губ, зато искренне. Погладила дочь по щёчке, провела по бровкам и носу. Как же она похожа на своего отца… И как мне не думать о нём, как оградиться от него хотя бы на месяц, если он, того не подозревая, лишил меня этой возможности ещё семь лет назад?

Только мы вошли в здание аэропорта, Маша окончательно проснулась. Хоть это был далеко не первый её перелёт, движение вокруг вызывало интерес. Рассматривая людей и попадающиеся на пути магазинчики, она вертела головой и задавала множество вопросов, отвечать на которые я порой не успевала.

Регистрацию мы прошли быстро. Взяли посадочные талоны и наконец купили мороженое.

– Ты обещала рожок с шоколадом! – возмутилась Маша, получив вместо этого клубничный, украшенный ягодкой и мягкой карамелью.

– Не было с шоколадом, ты же слышала, что тётя сказала?

– Слышала, но ты обещала!

Несколько посетителей кафе обернулось на нас. Так и чувствовалось, что они думают о моей дочери: капризный невоспитанный ребёнок, избалованный бестолковой мамашей донельзя. Стало даже стыдно за дочь, потому что со стороны всё именно так и выглядело, хотя обычно Маша себя так не вела.

Забрав заказанный на вынос кофе, я подтолкнула Машу к выходу и, когда мы оказались вдали от людей, строго развернула к себе.

– Почему ты себя так ведёшь? Характер решила показать? Недовольна, что получилось не по-твоему? Дело ведь не в том, клубничный рожок или шоколадный, верно?

Она насупилась. Откусила мороженое. Я глубоко вдохнула. Да плевать на них всех! Кто и как смотрит. Вокруг все только и горазды судить других. Само собой – с собственной-то жизнью разобраться куда труднее. Со стороны же всегда виднее, что, как и особенно почему! И советы давать все горазды.

Дойдя до кресел, мы занялись каждая своим – Маша ела мороженое, я пила кофе. Посмотрела на посадочные талоны, и только начавшая рассеиваться грусть накатила снова. Внимание привлекло движение. Я повернулась, сердце подскочило и со следующим ударом замедлило ход. Возле одной из кафешек спиной ко мне стояла черноволосая девочка, рядом с ней, боком ко мне – мужчина в брюках и белой рубашке. Светлые волосы падали на висок. Сердце всё ещё колотилось, но по инерции а я не могла отвернуться, пусть причин смотреть на мужчину и девочку не было.

Наивная дурочка, всё ещё верящая в романтические мелодрамы со счастливым концом. Разумеется, это не Дамир. Да и как бы он прошёл сюда?

– Папа такой грустный был, когда мы уезжали.

Маша тоже смотрела на мужчину. Не по-детски тяжело вздохнула и протянула мне пустой стаканчик. Я забрала и поставила рядом.

– Ничего страшного.

– Мамочка, ну может, всё-таки…

– Нет, – отрезала я, пресекая нытьё. – Мы полетим, Мария. Всё, больше никаких разговоров на эту тему. Папа прекрасно справится без нас, и Катя тоже. И не надо делать вид умирающего лебедя. В конце концов, они будут прилетать в гости.

– Это совсем не то!

– То или нет, прими это как данность. Мы летим в Париж. Прости. – Поймав себя на том, что начинаю повышать голос, я взяла дочь за руку и сбавила обороты. Она тут ни при чём. Маленькая девочка, покорная нашим с Дамиром судьбам. – Прости. – Я погладила её пальчики. – Всегда тяжело, когда кто-то уезжает. Вот папа и был грустный. Но это у него быстро пройдёт.

Семь лет он справлялся и с грустью, и с тем, что меня у него нет. Справится и теперь. Погрустит и перестанет. И я перестану… наверное. Может быть, даже научусь его снова ненавидеть. Правда, зачем? В ненависти смысла не больше, чем в истериках и слезах. В слезах не больше, чем в шоколадных конфетах.

Вдруг до ужаса захотелось закутаться в плед в обнимку с коробкой конфет и чашкой крепкого чая. В конфетах не так мало смысла. И в слезах – порой с ними уходит хоть немного боли. Иначе я бы давно сошла с ума от неё.

Маша подняла голову. Долго смотрела на меня чистыми голубыми глазами.

– Папа тебя любит. И Катя тоже. Разве работа такая важная, чтобы из-за неё улетать? Я никогда не буду работать, если для этого нужно будет от тебя улететь. Лучше у меня не будет новых игрушек и платьев, но я буду с тобой. Или буду работать в магазине около дома. Буду покупать тебе конфеты, и мы с тобой каждый вечер будем пить какао. Я ни за что не улечу от тебя, потому что люблю.

Да что же она творит?! Меня и так наизнанку выворачивает, а тут ещё это! Если бы была одна дома, села бы на пол и прикусила бы коленку, чтобы не разрыдаться в голос. А сейчас всё, что я могла, – до боли сжать кулак. Как ни странно, помогло.

– Дело не только в работе, – призналась я.

– А в чём тогда? Ты папу не любишь?

Я молчала. Врать не могла, да и не хотела, правду сказать тоже. Люди вокруг разговаривали, шум аэропорта звучал монотонным гулом, а я молчала. Спасением стало высветившееся на табло приглашение на посадку. Следом ожил динамик.

– Пойдём. – Я поднялась и протянула руку дочери. – Нам пора.

Машка вцепилась в край кресла.

– Пойдём, Мария, – сказала я твёрже. – Нам нужно идти.

Дамир

Как ни пытался сосредоточиться на работе – бесполезно. Сидел перед включённым ноутбуком, но не видел ничего, кроме времени в углу экрана. Чем меньше оставалось до вылета Сашкиного самолета, тем труднее становилось дышать и сильнее было чувство, что я снова напортачил. Снова сделал ошибку, исправить которую спустя время будет, возможно, мне не под силу.

Напечатал пару строк электронного письма и опять посмотрел на часы. Поднял голову. Напротив меня на полу сидела Катька. В руках у неё был сарафан.

– Катя? – голос подвёл, вышел глухой сип.

Катя вздрогнула и подняла голову.

– Тётя Саша забыла, наверное. – Она показала на голубой сарафан. – Я его на полу нашла.

Я стиснул челюсти. Взгляд на Катюху, на часы, на тряпку в руках дочери. Забыла? Забыла?!

Махом захлопнув крышку ноутбука, я поднял Катю с пола.

– Пошли, – кивнул на детскую, выдернув сарафан из рук.

Да ничего она не забыла! Хотя… как знать.

Распахнул шкаф и кинул на постель перед дочерью первые попавшиеся вещи.

– Одевайся, – приказал ей. – Одевайся, Катя! И пошустрее. Мы едем за нашей мамой.

Машину гнал быстро настолько, что представить было сложно, сколько штрафов придёт мне после этого заезда. Да хоть сотня! Главное – успеть. Поглядывал на циферблат на приборной панели и понимал, что шансы пятьдесят на пятьдесят.

– Давай, дяденька! – вдруг вскрикнула Катя сзади. – Езжай! И ты тоже езжай!

Я бросил взгляд в зеркало. Катюха покусывала губы, скрестив пальцы на обеих руках. Я едва не зарычал. Мог бы – поехал бы по крышам сбившихся в пробку машин.

– Ну давай же, двигай! – Вдавил клаксон, как только цвет маячащего впереди светофора сменился.

Несколько машин загудело в поддержку.

– Пап, мы же успеем? – с надеждой спросила Катя. – Ты же всё можешь. Мы должны успеть, папочка.

До аэропорта оставалось всего ничего, но время до вылета Сашкиного рейса почти совпадало с тем, что пророчил нам до точки прибытия навигатор.

– Мы сделаем для этого всё, что можем, – ответил я и мысленно добавил: я сделаю.

Аэропорт Шереметьево, как обычно, походил на встревоженный муравейник. Я отшвырнул с дороги бугая с телячьим выражением лица и едва ли не бегом бросился к стойкам регистрации. Катя за мной не успевала, бежала со всех ног.

– Проклятье! – Поднял взгляд к попавшимся часам и остановился. Вот и всё.

– Пап, пойдём, – потянула Катюшка. – Пойдём, мы опаздываем!

Гнать больше не имело смысла. Самолёт взлетел три минуты назад.

– Мы больше не опаздываем, – ответил я на её непонимающий взгляд.

Губы дочери приоткрылись.

Я убрал с её виска прядку. В спешке мы даже не собрали волосы в хвост и, кажется, даже не причесались.

Да, мы больше не опаздывали. Мы опоздали. Вернее, я.

– Мама… – тихонько сказала дочь. Тёмные глаза заблестели. Она всё поняла без слов. – Мама Саша улетела, да? Мы не успели.

Я продолжал гладить её. Катька вдохнула, но из глаз всё равно потекло ручьём. Сперва она шмыгнула носом, потом ещё раз и громко всхлипнула. Но не разревелась. Стояла и просто всхлипывала, давясь слезами.

– Как только они с Машей устроятся, поедем к ним в гости, – пообещал я.

До этого я пообещал Саше не трогать её хотя бы месяц. Придётся сдержать оба обещания. Какое там сегодня число? Месяц будет долгим.

Внезапно народ вокруг рассеялся, мы фактически остались одни. Я медленно повёл Катю к огромному окну, откуда было видно небо. Взяв в автомате кофе, невидящим взглядом посмотрел на суету внизу. Всем им было куда торопиться, мне – нет. Единственно важное стояло рядом – Катя. Любимую женщину и старшую дочь я снова отпустил. Глупец! Снова не успел, опоздал, ошибся. Хотелось верить только, что всё можно исправить. И на это мне потребуется не семь лет.

На обратном пути вопросов Катя не задавала. Она вообще ни о чём не спрашивала, только порой я ловил её взгляд в зеркале заднего вида и каждый раз сжимал зубы, чтобы не выругаться. Ни осуждения, ни упрёка – только смирение.

Не спрашивая, я остановился у пекарни. Старался готовить для дочери сам, но сегодня можно было сделать исключение.

– Хочешь конфету? – Достал из пакета трюфель ручной работы и протянул Кате.

Но она отрицательно качнула головой.

– Поехали домой, пап. Я хочу домой. Раз мы опоздали забрать маму и Машу, давай просто поедем обратно.

На лестничной площадке пахло молоком и ванилью. Дразнящий сладкий запах, вызывающий ассоциации с уютом и теплом дома. Давненько соседи ничего такого не готовили.

Наскоро открыв дверь, я пропустил дочь в квартиру и сразу же понял, что это не соседи. Густой, насыщенный аромат окутал мгновенно. На кухне позвякивала посуда, слышался шум воды.

Я застыл, сделав пару шагов. То ли у меня поехала крыша, то ли…

– Мама Саша! – крикнула Катя и со всех ног бросилась в кухню. – Маша!

Как в тумане я остановился на пороге. На включённой плите стояла сковородка, рядом на металлическом подносе были разложены шоколадные шарики и маленькие квадраты из цветной фольги. Ребром ладони Саша потёрла лоб, оставляя на коже пятна шоколада.

Не подходя, она смотрела на меня и молчала. Девочки прижались друг к другу. Крепко, словно не виделись несколько жизней подряд. Их тихие голоса звучали фоном, и я не пытался разобрать слов. У меня самого их не было.

– Ты решила приготовить на обед сырники? – спросил глухо, как будто до этого несколько дней молчал.

– Да.

– И конфеты?

– Да.

– Раньше ты не готовила конфеты.

На этот раз она не ответила. Посмотрела на поднос и обёрточную бумагу, опять на меня.

– Твоя дочь сказала, что, если из-за работы нужно улетать от тех, кого любишь, она никогда не будет работать. Или станет продавщицей в ближайшем магазине. – Саша замолчала на несколько секунд. – Знаешь, она в чём-то права.

– Тебе же нужно было время.

Она ответила не сразу. Выключила конфорку, настежь раскрыла окно. В кухню ворвался свежий воздух, принёсший с собой запах приближающегося дождя, а буквально через несколько секунд вдали загрохотало. Новый порыв колыхнул тюль.

– Знаешь, – Саша ещё пару секунд смотрела вдаль, потом повернулась ко мне, – у меня было семь лет. Я решила, что этого достаточно. Работу я не брошу, Дамир, но Париж… – В её руках появилась маленькая Эйфелева башня. Саша прикрепила её к боковой стенке холодильника и убрала руку. Снова повернулась ко мне. – Тут лучше. Все, кого я люблю, тут. Пусть даже у нас нет Сены и Эйфелевой башни.

– Есть Останкинская. И ресторан в ней есть с отличным видом на город.

– Никогда об этом не думала.

– А зачем об этом думать? – Я подошёл ближе. – Сегодня сходим туда. Приглашаю тебя на свидание. На наше первое свидание, Саша.

Из коридора послышался топот. Девчонки вбежали в кухню и остановились, как будто не ожидали увидеть нас. Катя потянула было Машу за руку, но та не пошла. Выразительно глянула на нас и, не спрашивая, дотянулась до подноса. Свистнула две конфеты, но убегать не спешила. Ждала, что будет дальше, и только поняв, что ругать её никто не собирается, отдала одну конфетку Кате.

– Правда, свидание будет на четверых. – Я вернулся взглядом к Сашке. – Как говорится, слов из песни не выкинешь.

– И не надо. Есть песни, каждое слово в которых судьбоносное. А эта песня к тому же слишком красивая, чтобы из неё хоть что-то выкидывать. И слишком важная.

– Да.

Я обнял Сашу. Зарылся носом в её волосы и вдохнул что было силы, до предела наполняя лёгкие её запахом. Он был слаще ванили и свежее запаха дождя. Ярче салюта в ночном небе и живительнее воды в зной. Вместе с ним в меня проникала сама жизнь в полном её понимании и точное знание, что свою дорогу я выбрал правильно, знание, куда я иду.

– Ты – мой жизненный ориентир, Саша, – сказал у её виска. – Я люблю тебя.

– Пап… – Катя подбежала первая, за ней Маша. Уголки рта у обеих были перепачканы шоколадом, а глаза сияли счастьем. – А мама Саша теперь не уйдёт?

– Не уйду, – ответила Саша за меня.

– И папа Дамир? – с надеждой спросила Маша, переведя взгляд с меня на маму.

– И папа Дамир, – на этот раз ответил уже я.

– Просто папа, – поправила Саша, глядя уже не на девочек, а на меня.

– Просто мама, – добавил я. Взял ещё по одной конфете и вручил дочерям. Машке ту, что была в белом шоколаде, Катьке – в тёмном.

Покрутившись рядом, они опять скрылись в прихожей. Мы с Сашей смотрели друг на друга, а гром звучал всё ближе. По подоконнику затарабанили редкие капли дождя, а ветер стал свежее. Он разгонял по дому запах ванили – запах уюта и детства.

– Да, – сказала Саша, мягко улыбнувшись.

Я напрягся. То ли это, что я жаждал услышать, как ничто другое? Смотрел на неё и искал подтверждения.

– Да, – повторила Саша и улыбнулась увереннее. Подошла и обняла меня. – Давай начнём всё сначала, Мир. Как будто это первый раз. Все что было, оно было, а здесь и сейчас я хочу быть с тобой.

Она подняла голову, и я, сам того не заметив, обхватил её затылок.

– Я согласна выйти за тебя замуж. Согласна быть твоей женой.

– А просто моей?

– И просто твоей быть тоже согласна, – улыбнулась она, и я, обезумев от разрывающего грудь счастья, принялся целовать её, сжимая волосы. Её губы, её скулы и опять губы.

Да. Я выбрал правильную дорогу и, что бы ни ждало меня на пути, мне есть, куда возвращаться. Есть к кому. К женщине, любовь к которой оказалась сильнее грязи и ошибок, к дочерям, единственной матерью которых может быть она – наивная девочка в голубом сарафане, силой духа сравнимая с силой четырёх стихий.

К своим женщинам и своей любви.