2. Я четыре года одна, Андрей!

Я стоял посреди кабинета еще минут пять после того, как дверь закрылась. Китайцы вежливо попрощались (мистер Ли сказал что-то про «семейные ценности» и предложил перенести встречу на завтра), я кивнул, отключился и просто рухнул в кресло.

Развод? Она уходит к другому. Юля меня разлюбила.

Шутка? Это же шутка? Юля любит пошутить. Она всегда шутит. Помню, как на годовщину свадьбы сказала, что уезжает навсегда, а сама спряталась в шкафу и оттуда выпрыгнула с тортом. Смеялась потом неделю.

Да, точно. Это шутка. Просто она обиделась, что я редко бываю дома. Ну ничего, вечером приеду, цветы куплю, поговорим по душам, обниму её покрепче… и вспомним, как это — не спать в разных койках.

Я глянул на разлитый кофе, на рисунок на стене (солнышко и «ПАПА» — это же Вера старалась, дурочка), и вдруг так тепло стало. Мои девчонки. Моя семья.

Вечером я ехал домой с букетом красных роз (две дюжины, как она любит), коробкой конфет для тещи (на всякий случай) и двумя огромными плюшевыми зайцами для Веры и Вари. Зайцев еле впихнул на заднее сиденье, они мордами в потолок упирались.

Настроение было боевое. Сейчас приеду, устроим вечер примирения. Может, теща заберет девчонок к себе на часик? А мы с Юлей…

Я мечтательно улыбнулся, паркуясь у дома. Наш загородный дом, три этажа, участок, качели во дворе — всё как она хотела.

Юля говорила: «Здесь наши дети будут бегать босиком по траве».

Бегают, конечно. И по траве, и по лужам, и по моим нервам.

Ключ повернулся в замке. В прихожей горел свет, пахло чем-то вкусным (пирог? Юля пекла? Отлично!). Я уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Я дома, мои хорошие!», как услышал голос из гостиной.

Юля говорила по телефону. Громко. Видимо, с подругой… или с тещей?

— … Кать, ты даже не представляешь. У нас секс с ним был последний раз четыре года назад, когда мы дочек зачали. Четыре года, Кать! Я уже забыла, как это — когда мужчина тебя обнимает не для того, чтобы спросить, где его носки.

Я замер в прихожей. Букет роз почему-то стал тяжелым, как бетонная плита.

— Нет, он, конечно, хороший мужик, — продолжала Юля. — Но какой он отец, если он их не видит? Он Веру от Вари отличить не может! Вчера Варя подходит ко мне и говорит: «Мама, а папа назвал меня Верой». Представляешь? Четыре года дочкам, а он их имена забыл!

Я сглотнул. Ком встал поперек горла.

— А эта его помощница, Женечка… — голос Юли стал злым. — Я не дура, Кать. Я вижу, как она на него смотрит. И он, кстати, тоже на неё смотрит. Я видела фото в инстаграме корпоратива. Знаешь, как он на неё пялился? Как на кусок мяса! А на меня так уже лет пять не смотрит.

Я хотел войти, хотел сказать, что это не так, что Женя — просто дура, которая вешается на шею, а я… а я… А что я? Я действительно на неё смотрел. Сегодня утром, между прочим, про её «булки» думал.

Стыдно стало. До зубного скрежета стыдно.

— Всё, Кать, я решила, — голос Юли стал жестким. — Или он меняет свою жизнь, или я меняю мужа. Я так больше не могу. Я молодая женщина, я хочу быть любимой, хочу чувствовать себя желанной, а не мебелью! Пусть катится к своей Женечке, раз она такая замечательная. А я няню найму. Няня хоть денег меньше жрет, чем он на свои командировки тратит.

Я медленно поставил цветы на тумбочку. Зайцы остались в коридоре. Конфеты — в пакете.

Я вошел в гостиную.

Юля стояла у окна, спиной ко мне, в том самом синем платье. Красивая. Родная… Чужая.

— Юль, — позвал я тихо.

Она вздрогнула, резко обернулась. В глазах — сначала испуг, потом злость, потом… пустота. Такая страшная пустота, когда человек уже всё решил.

— Ты слышал? — спросила она спокойно. — Ну и хорошо. Не надо будет повторять дважды.

Она нажала отбой, бросила телефон на диван и скрестила руки на груди.

— Андрей, давай сразу. Я устала. Дети спят, можешь не шуметь. Разговор будет короткий.

— Юль, подожди… — я шагнул к ней, протянул руку. — Давай поговорим нормально. Я понимаю, я виноват…

— Виноват? — она вдруг сорвалась. Глаза наполнились слезами, но голос звенел сталью. — Ты виноват? Андрей, ты вообще существуешь в этой семье? Ты знаешь, какой зуб у Вари выпал? Ты знаешь, что Вера боится темноты и спит с ночником? Ты знаешь, какого размера обувь они носят⁈

Я молчал. Я не знал. Я не знал. Блять! Я знаю китайский, но не знаю, какого размера одежду носят мои дочери.

— Я четыре года одна, Андрей! Четыре года я тащу этот дом, этих детей, эту жизнь! А ты… ты приезжаешь раз в месяц, пахнешь чужими духами (я дернулся, но она не дала вставить слово), тискаешь детей пять минут и снова уезжаешь! Ты думаешь, я не знаю про Женю? Ты думаешь, я слепая?

— Юля, нет у меня ничего с Женей! — взмолился я. — Она просто помощница, она ко мне клинья подбивает, а я…

— А ты что? — Юля шагнула ко мне, в глаза заглянула. — Ты ей отказываешь? Ты её отшил? Или ты просто ещё не успел, потому что всё время в командировках?

— Да нет же! Все не так. — Я схватил её за плечи. — Юль, я люблю тебя! Только тебя! Женя мне никто, понимаешь? Я дурак, я работал, я думал, что так правильно, что семья обеспечена, что…

— Обеспечена? — она вырвалась. — Андрей, мне не нужны твои деньги! Мне нужен муж! Мне нужен отец моим детям! Ты сегодня Веру назвал Варькой! При китайцах! Стыд-то какой…

Она всхлипнула и отвернулась к окну. Плечи её вздрагивали.

У меня внутри всё оборвалось. Я подошел сзади, обнял, прижал к себе. Она пыталась вырваться, но я держал крепко.

— Прости меня, — шепнул я в её волосы. — Прости, дурака. Я правда не знал. Я правда не понимал, как тебе тяжело.

— Отпусти, — глухо сказала она. — Отпусти, говорю. Слишком поздно.

— Не поздно. Юль, не поздно. Я всё исправлю. Клянусь.

Она резко развернулась, вырвалась и отошла к двери. Глаза красные, тушь размазана, но взгляд — острый, как нож.

— Исправишь? — горько усмехнулась она. — Ты даже не знаешь, кто из них Варя, а кто Вера. Пойди, проверь. Они спят. Сможешь отличить?

Я вышел в коридор, поднялся на второй этаж, зашел в детскую. Тихо, только сопение. Две кроватки, два одеяла, два хвостика на подушках.

Я смотрел на них и понимал: я правда не знаю. Совсем. Одинаковые, как две капли воды.

Я вернулся в гостиную. Юля стояла там же, где я её оставил. В руках — мой чемодан.

— Юль… — начал я.

— В какой кроватке Варя? — перебила она. — Справа у окна или слева у двери?

Я молчал.

— Вот видишь, — она поставила чемодан у моих ног. — Ты чужой в этом доме, Андрей. Ты просто квартирант, который приносит деньги.

— Юля, дай мне шанс, — я шагнул к ней. — Я возьму отпуск. Прямо завтра. Буду дома, буду с детьми, буду с тобой. Научусь различать, научусь готовить, научусь всему. Только не уходи.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Взяла паузу.

— Отпуск, — повторила она. — На сколько?

— На месяц. На два. Сколько скажешь.

— Две недели, — сказала жена жестко. — У тебя есть две недели, Андрей. Я уезжаю с мамой в санаторий. Завтра же. Ты остаешься с детьми. Один. Без няни, без помощников, без Женечки твоей.

Я сглотнул.

— Если через две недели я вернусь и увижу, что ты не научился их различать, не знаешь, что они любят на завтрак, во сколько у них тихий час и какие у них любимые сказки… если я увижу, что дом развален, а дети несчастны… — она сделала паузу. — Я подам на развод. И найму няню. Андрей, няня, действительно обходится дешевле. И от неё хотя бы не пахнет чужими духами.

— Я все сделаю, родная. Только…

— Посмотрим! — серьезно заявила она, развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.

Я сел на диван и закрыл лицо руками.

Блять, вот это я вляпался!