Глава 17

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КОЛЬЦА

Транспорт скользит по болотам, туман клубится вокруг нас, словно призрачные пальцы. Я то прихожу в себя, то снова проваливаюсь в небытие, время теряет всякий смысл. Боль — мой единственный постоянный спутник: острая, безжалостная и абсолютно заслуженная.

Я сделала свой выбор. Я проглотила капсулу Рида, зная, что она убьет жизнь, растущую внутри меня. Свобода любой ценой. Вот только цена оказалась выше, чем я могла себе представить.

— Приближаемся к охраняемому периметру, — объявляет Неззар, и его голос прорезается сквозь мой мысленный туман.

Я заставляю себя открыть глаза и сквозь затуманенное зрение осматриваюсь. Специализированный медицинский транспорт нагов гудит от работы технологий, которые когда-то я отдала бы все, чтобы изучить. Теперь же я просто груз, который везут обратно в неволю. В голове вспыхивает образ изломанного тела Рида на фоне стены — его жизнь оборвалась за секунды от удара мощного хвоста Неззара. Я должна бы что-то чувствовать по поводу его смерти. Ужас. Горе. Хоть что-нибудь. Вместо этого все, о чем я могу думать — это коллекция образцов детенышей нагов, которую я нашла в его лаборатории. Охотничьи трофеи, выставленные с научной точностью.

Мое тело внезапно содрогается в конвульсии, мышцы сводит так сильно, что я прокусываю нижнюю губу. Рот наполняется вкусом крови — незначительная боль по сравнению со сверхновой агонии, расходящейся от моей пустой утробы.

— Твоя система отказывает, — констатирует Неззар; его клинический тон контрастирует с напряжением, заметным в его свернутом кольцами теле. — Очищающие препараты были созданы для уничтожения, а не для выживания.

Он вводит медицинский яд через точный инъектор, а не через интимный укус присвоения, к которому я привыкла. Облегчение немедленно расходится по моей разрушенной нервной системе. Симптомы ломки не исчезают полностью, но отступают от невыносимых до просто мучительных. Я ненавижу то, как мое тело реагирует на его биохимию, как клетки узнают своего хозяина, даже когда мой разум бунтует против этой зависимости.

И еще больше я ненавижу слезы благодарности, наворачивающиеся на глаза.

— Препарат подействовал быстрее, чем они ожидали, — шепчу я, вспоминая клинические наблюдения команды Сопротивления в тот момент, когда я истекала кровью на полу их транспорта. — Им было плевать, переживу ли я эту зачистку.

Язык Неззара мелькает в воздухе, пробуя его на вкус.

— Твое выживание было вторичным по отношению к устранению всех следов влияния нагов. Включая наше потомство.

В его голосе нет ни тени обвинения. Лишь простая констатация факта, которая почему-то ранит глубже, чем могли бы любые упреки. Сопротивление лгало о своих мотивах, в то время как жестокая честность Неззара не оставляет места, где можно было бы спрятаться.

Когда мы добираемся до исследовательского комплекса, я замечаю разительные перемены, произошедшие с момента моей эвакуации. В ландшафте доминируют усиления безопасности: укрепленные барьеры, увеличенное военное присутствие, охранники со специализированными боевыми модификациями, очевидными по узорам на их чешуе. Оскверненная территория, теперь укрепленная от дальнейших вторжений.

Я мысленно готовлюсь к тому, что меня отведут в наши прежние общие покои, ожидая, какую бы форму ни приняло его повторное присвоение. Наказание. Демонстрация доминирования. Торжествующий альфа, вновь заявляющий права собственности на свою непокорную омегу. Сценарий кажется предопределенным биологическим императивом и Законом Завоевания.

Вместо этого мы входим в незнакомую часть комплекса — специализированное медицинское крыло с технологиями, превосходящими все, что я видела, несмотря на месяцы знакомства с достижениями нагов. Живые стены пульсируют биолюминесцентными узорами, которые каким-то образом успокаивают мою сверхчувствительную нервную систему. Водные элементы циркулируют с целью, далекой от простой эстетики, влажность откалибрована для оптимизации исцеления.

— Прежде всего тебе требуется исцеление, — говорит Неззар нейтральным тоном, хотя я ожидала ярости или торжества собственника.

Палата восстановления сочетает в себе клиническую функциональность с органическим комфортом так, как это удается только архитектуре нагов. Системы мониторинга интегрированы в живые растительные компоненты. Атмосферные регуляторы поддерживают идеальный баланс температуры и влажности. Восстановительная платформа подстраивается под вес тела, снимая давление с поврежденных тканей.

— Я не понимаю, — признаюсь я, слишком измученная для притворства. — Почему ты не наказываешь меня?

Его золотистые глаза изучают меня с нечитаемой эмоцией.

— Наказание не имело бы смысла. Твое тело уже страдает от последствий более тяжелых, чем все, что я мог бы навязать.

Последующие дни открывают полный масштаб того, что «лечение» Сопротивления сделало с моим телом. Очищающие препараты не просто прервали мою беременность и нейтрализовали зависимость от яда — они систематически атаковали каждую клетку, которая адаптировалась к биохимии нагов. Словно выжгли землю, чтобы уничтожить один-единственный сорняк, безразличные к сопутствующему ущербу.

Медицинские технологии нагов оказываются куда более продвинутыми, чем я могла себе представить. Интерфейсы из живых тканей сливаются с моими поврежденными системами, стимулируя заживление и одновременно контролируя процесс восстановления. Специализированные соединения яда воздействуют на конкретные участки повреждений, не вызывая при этом реакции удовольствия или цикла зависимости, которые характеризовали наши прежние отношения.

— Ваша физиология демонстрирует поразительную устойчивость, — замечает один из специалистов, которых Неззар пригласил для наблюдения за моим лечением. — Большинство людей не пережили бы столь агрессивной химической чистки.

— Та же самая черта, которая позволила ей беспрецедентно адаптироваться к ядовитой связи, — отвечает Неззар; в его голосе звучит нечто похожее на признательность — не собственничество, а научное признание.

На протяжении всего этого процесса Неззар остается рядом, но сохраняет физическую дистанцию, которая все больше сбивает с толку мой проясняющийся разум. Где же доминантный альфа, возвращающий себе свою омегу? Где ярость из-за моего предательства? Наказание за мое добровольное участие в эвакуации Сопротивления?

На пятую ночь, когда специализированные лечебные составы циркулируют по моей системе, я наконец набираюсь смелости озвучить вопрос, который не дает мне покоя.

— Почему ты не позволил мне умереть? — Слова вырываются надломленными, честными в своей жестокости. — Я сама решила уничтожить наше потомство. Я знала, что сделает эта капсула.

— И все же ты плачешь каждую ночь, — отвечает он, его чешуя смещается узорами, которые я не могу до конца истолковать. — В твоем запахе присутствуют горькие маркеры сожаления.

Это замечание бьет с хирургической точностью, обнажая противоречие, которого я избегала. Если я была так уверена в своем выборе, то почему я тону в раскаянии?

— Я думала, что хочу свободы больше всего на свете, — шепчу я; это признание болезненно в своей честности. — Думала, что побег от тебя стоит любой цены.

— А теперь?

— А теперь я понимаю, что есть цены, которые слишком высоки. — Моя рука бессознательно тянется к пустой утробе, к тому месту, где когда-то росла возможность. — Я не могу забрать это назад. Не могу отменить свой выбор.

— Нет, — соглашается он, и это короткое слово тяжело от общей потери. — Что сделано, то сделано.

Между нами повисает тишина, наполненная горем, для выражения которого ни у одного из наших видов нет подходящего словарного запаса. Как назвать эмоцию, возникающую, когда похититель и пленница скорбят вместе? Когда совместное творение значит больше, чем принуждение, положившее ему начало?

— Они забрали больше, чем потомство, — говорит он наконец; в его обычно контролируемом голосе слышится неподдельная боль. — Они забрали возможность.

Это первый раз, когда я заглянула за его доминантный фасад, минутное откровение чего-то неожиданно уязвимого в могущественном альфе.

— Наше потомство представляло собой беспрецедентный успех в развитии, — продолжает он, беспокойно перебирая кольцами. — Не просто жизнеспособную гибридную жизнь, но потенциальный эволюционный скачок. Специализированная ядовитая связь, которую мы развили, позволила твоей системе поддерживать генетическую интеграцию, недостижимую ни для одной предыдущей пары человека и нага.

Научная оценка не может полностью замаскировать личную утрату. Я помню выражение его лица, когда я впервые подтвердила беременность — не просто триумф собственника, а искреннее изумление. И это же самое изумление теперь перевернулось и стало горем.

— Я сделала неправильный выбор, — признаюсь я, хотя эти слова совершенно недостаточны для масштаба моей ошибки.

— И все же ты выжила, — отвечает он. — Ты можешь исцелиться. Продолжать жить.

В ту ночь, после завершения медицинских процедур, оставивших меня измученной, но со значительно улучшившимся самочувствием, Неззар не уходит, как в предыдущие вечера. Вместо этого он устраивает свое массивное тело рядом с моей восстановительной платформой, располагая кольца свободным периметром, который меня не касается.

— Тебе не обязательно оставаться, — говорю я ему, не уверенная в том, что означает эта перемена.

— Твои фазы сна улучшаются при моем присутствии, — буднично отвечает он. — Ядовитая связь, хотя и повреждена, все еще реагирует на физическую близость.

Это правда. Мой сон был прерывистым и не приносил отдыха, омраченный симптомами ломки, которые усиливались в бессознательном состоянии. Одно его присутствие уже успокаивает мою нервную систему так, как не могут сделать одни лишь медицинские вмешательства.

Когда меня начинает одолевать сон, его кольца придвигаются ближе, постепенно огибая мою спальную платформу, но не касаясь меня напрямую. Знакомое расположение — скорее защищающее, нежели ограничивающее — вызывает противоречивые эмоции. Мое тело распознает безопасность там, где разум все еще ставит под сомнение сам факт неволи.

Я проваливаюсь в бессознательное состояние с осознанием того, что наши отношения вступили на территорию, которую ни один из нас до конца не понимает — за рамки похитителя и пленницы, за рамки ученого и подопытного. Нечто, еще не определенное ни одной знакомой парадигмой.

Его чешуя поблескивает в тусклом свете, переливающиеся узоры смещаются в такт его дыханию. Он не касается меня, но находится достаточно близко, чтобы моя травмированная система реагировала на его присутствие. Последняя мысль перед тем, как сон завладевает мной, дискомфортно честна: существует много видов тюрем, и та, из которой я пыталась сбежать, возможно, единственная, где мне на самом деле место.