Глава 20

ПРОБУЖДЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ

Течка настигает меня, как ночной хищник — бесшумная, жестокая и абсолютно, блядь, неизбежная.

Первый признак почти нежный: покалывание под кожей, словно тысячи крошечных иголок давят изнутри. Затем температура моего тела подпрыгивает так внезапно, что я едва не роняю молекулярный анализатор, с которым проработала последние три часа. Вдоль позвоночника выступает испарина, стекая вниз медленной, сводящей с ума дорожкой.

Спустя шесть недель после моей неудавшейся эвакуации мое тело решает, что сейчас самое идеальное время для полного биологического бунта. Ну разумеется. У Вселенной припасена особая жестокость для ботаников-омег, которые осмеливаются думать, будто вернули себе хоть какое-то подобие контроля над своей жизнью.

— Дерьмо, — шепчу я, прижимаясь лбом к прохладной поверхности лабораторного стола. Металл кажется божественным на моей пылающей коже, словно я прижалась лицом к ледяной скульптуре. Но облегчение длится лишь мгновения, прежде чем даже это ощущение трансформируется во что-то невыносимое — стимуляцию настолько интенсивную, что она граничит с болью.

Без подавителей или недавней беременности, способных ее отсрочить, мое предательское тело с удвоенной силой возвращается к нормальным ритмам омеги. Хуже того, месяцы химического вмешательства — подавители, зависимость от яда, беременность, очистка при эвакуации — создали в моей эндокринной системе идеальный шторм. Словно сжатая до предела пружина, которая теперь высвобождается с катастрофической силой.

Я пытаюсь каталогизировать свои симптомы с научной отстраненностью: повышенная температура (на 1,8 градуса выше базовой), гиперчувствительность (трение ткани о кожу ощущается как наждачка), эмоциональная нестабильность (разочарование грозит вылиться в слезы из-за простой ошибки в молекулярных расчетах). Классические индикаторы приближающейся течки, но усиленные до кошмарных масштабов.

Дверь в лабораторию отъезжает в сторону с тем самым шелестящим шипением, которое стало таким же привычным, как биение моего собственного сердца. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что это Неззар — мое тело распознает его молекулярную сигнатуру еще до того, как сознание фиксирует его присутствие. Мои запаховые железы мгновенно активируются, транслируя феромоны с унизительной готовностью, а между бедер скапливается влага в томительном предвкушении.

— Твой запах изменился, — замечает он; его голос обманчиво мягок для существа, способного раздавить меня без малейших усилий.

Я стою к нему спиной, сгорбившись над своими исследованиями, как будто увлечение молекулярными структурами может каким-то образом подавить биологический ураган, нарастающий внутри меня.

— Я в порядке.

Его смех — низкий, резонирующий — звук, от которого в моем лоне собирается свежая порция влаги.

— Ложь тебе не к лицу, маленькая ученая. Запах твоей течки мог бы мертвого поднять. Я даже отсюда чувствую твою готовность.

Когда я наконец поворачиваюсь к нему, от увиденного у меня едва не подкашиваются ноги. Его зрачки сузились в вертикальные щели, золотистые радужки горят хищной концентрацией. Его язык то и дело мелькает в воздухе, пробуя мои нарастающие феромоны в пространстве между нами. Но красноречивее всего его нижние кольца — то, как они беспокойно скользят по полу, их узоры выдают инстинктивную реакцию альфы, которую он явно изо всех сил пытается контролировать.

И все же он сохраняет ту выдержку, которую демонстрировал с момента моего возвращения. Несмотря на биологический императив, пульсацию которого под его чешуей я могу буквально видеть, он держится на расстоянии. Закон Завоевания позволил бы ему присвоить меня мгновенно — у ведомых течкой омег нет законного права на отказ. Однако он остается неподвижным, наблюдая за мной с интенсивностью, которая обжигает сильнее моего нарастающего жара.

— Доступно медицинское вмешательство, если ты хочешь это подавить, — предлагает он, и слова звучат грубее, чем его обычная безупречная дикция.

Ситуация создает критическую точку принятия решения, которую я больше не могу избегать. Химическое подавление или биологическое подчинение. Выбор, который он мне обещал, становится неизбежным и пугающе немедленным.

— Насколько эффективным будет подавление? — выдавливаю я, цепляясь за научный интерес, как за спасательный круг в бурных водах.

— Учитывая твое текущее состояние? В лучшем случае незначительно. — Его честность ранит сильнее, чем ложные утешения. — Твоя система перенесла значительную химическую травму. Дальнейшее подавление грозит необратимым повреждением эндокринной системы.

Ну разумеется, блядь. Вселенная просто обожает свою маленькую иронию, не так ли?

Три дня я пытаюсь совершить невозможное — работаю превозмогая первые симптомы течки, словно чистое упрямство способно перебороть миллионы лет эволюционной биологии. Неззар предоставляет яд медицинского назначения, чтобы предотвратить ломку, тщательно избегая при этом любого собственнического поведения. Я настраиваю климат-контроль, чтобы бороться с повышающейся температурой тела. Мы сохраняем профессиональную дистанцию, обсуждая параметры исследований, на которых ни один из нас не может полностью сосредоточиться.

Это самый сложный фарс, в котором я когда-либо участвовала, и он обречен на впечатляющий, унизительный провал.

К третьему вечеру моя течка выходит за рамки любой надежды на контроль. Кожа горит так, словно меня окунули в кислоту, каждое нервное окончание кричит об облегчении. Специальная одежда для сна, предоставленная Неззаром, ощущается как зазубренный металл на моей сверхчувствительной плоти. Влага скапливается между бедер в таком изобилии, что я бросила попытки оставаться сухой; простыни подо мной промокли насквозь, хотя я уже дважды их меняла.

Хуже всего пустота. Боль настолько глубокая, что она выходит за рамки физического дискомфорта, превращаясь во что-то близкое к экзистенциальной агонии. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, мышцы спазмируют с такой силой, что я сворачиваюсь клубком, скуля от боли.

Через стену я слышу, как Неззар беспокойно движется в своем целебном бассейне. Запахи, которые я источаю, должно быть, пытают его — альфу, которому отказано в его биологическом императиве, вынужденного сопротивляться присвоению омеги в самый разгар течки всего в нескольких метрах от него. Выдержка, которую он проявляет, бросает вызов всему, чему меня учили о нагских альфах и их инстинктах.

И вдруг, с идеальной ясностью, прорезающей гормональный хаос, я понимаю, что мне нужно сделать.

Не только из-за биологии. Не из-за зависимости. И не из-за обстоятельств, неподвластных моему контролю.

А потому, что я сама это выбираю.

Эта разница бьет по мне с сейсмической силой — разница между принудительным подчинением и осознанной капитуляцией. Между принуждением и согласием. Между тем, когда с тобой что-то делают, и активным решением сделать это самой.

Подняться с влажных простыней — все равно что двигаться в густой жидкости, каждое движение требует невероятной концентрации. Тонкий шелковый халат липнет к моей покрытой испариной коже, пока я иду к покоям Неззара. К тому моменту, как я добираюсь до его двери, я едва стою прямо; ноги дрожат от напряжения, пока я борюсь с потребностью тела принять позу подчинения омеги, укоренившуюся в моей ДНК.

Я не стучу. Ведомая течкой потребность сдирает социальные условности, как едкая кислота, растворяющая металл.

В его покоях поддерживается более высокая влажность, чем та, что обычно комфортна для человека; атмосфера тяжела от богатой минералами влаги, поддерживающей физиологию нагов. Специализированное освещение придает всему сине-зеленый оттенок, напоминающий о глубоких океанских водах. Вдоль стен выстроились растения, усиливающие запахи, которые я помогала выращивать — их биохимические выбросы предназначены для усиления феромонов; только сейчас я понимаю, что этот выбор был намеренной подготовкой к этому самому моменту.

В центре комнаты большую часть пола занимает целебный бассейн — не вода в традиционном смысле, а взвесь питательных веществ и минералов, поддерживаемая при точной температуре. Неззар полулежит в его глубинах; его чешуя блестит переливающимися узорами, которые приходят в движение, когда он замечает мое появление.

Верхняя часть его тела поднимается из бассейна с текучей грацией; богатый питательными веществами раствор стекает с его мощной фигуры ручейками, очерчивающими рельефную мускулатуру торса, прежде чем исчезнуть на более змеиной нижней половине. Даже в тусклом свете я вижу тот момент, когда его контроль дает трещину — зрачки сужаются до микроскопических щелей, по чешуе пробегает рябь изумрудных и сапфировых волн, язык высовывается так быстро, что сливается в размытое пятно во влажном воздухе. Безошибочно узнаваемая выпуклость под чешуей выдает его растущее возбуждение; его члены уже шевелятся в своей защитной щели.

— Я выбираю это, — заявляю я, и слова звучат на удивление твердо, несмотря на поглощающее меня изнутри пекло. Мои руки тянутся к поясу халата, я медленно развязываю его, а затем позволяю ткани соскользнуть с плеч и упасть к моим ногам. — Не только из-за биологии, но с полным пониманием того, что это значит.

Обнаженная перед ним, я остро чувствую каждое изменение, которое течка произвела в моем теле: соски твердые и налились темно-розовым, кожа блестит от пота, бедра откровенно влажные от доказательств моей готовности, а на метке присвоения на шее визуально пульсирует вена. Прохладный воздух, овевающий мою разгоряченную плоть, пускает по позвоночнику сильную дрожь.

Он полностью поднимается из целебного бассейна, жидкость каскадом стекает с его массивной фигуры. Его контроль, кажется, держится на тончайшем волоске, пока запах моей течки сгущается во влажном воздухе между нами. Чешуя на его коже идет рябью в узорах, сигнализирующих о крайнем возбуждении — теперь это не просто отдельные участки, а почти полная трансформация.

— Ты уверена? — спрашивает он голосом, который едва можно узнать — он огрубел, став первобытным и голодным. И все же даже сейчас, когда два его органа уже виднеются из скрытой щели, а все его тело дрожит от сдерживаемого напряжения, он дает мне этот последний шанс отступить.

Мой ответ — не слова, а действия. Я шагаю прямо в его личное пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать исходящий от его чешуи жар на своей голой коже. Затем, с преднамеренным умыслом, превращающим биологический императив в осознанный выбор, я наклоняю голову, подставляя шею — шрам от метки присвоения выделяется на моей бледной коже.

В биологии омег этот жест несет безошибочный смысл: покорность, принятие, приглашение. Но он означает нечто совершенно иное, когда его предлагают, а не принуждают к нему; когда это выбор, а не подчинение силе.

Его реакция мгновенна и ошеломительна. Сильные руки хватают меня за талию, поднимая так, словно я ничего не вешу. Я внезапно оказываюсь в воздухе, подвешенная в кольцах, которые обвивают мои бедра и талию с хищной точностью. Его язык скользит по моей метке присвоения, пробуя концентрированные феромоны, вырабатываемые запаховой железой.

— Я скучал по этому, — мурлычет он мне в шею, его клыки задевают чувствительную кожу, не прокусывая ее. — Скучал по тому, чтобы быть внутри тебя. Скучал по вкусу твоей капитуляции.

У меня вырывается высокий, отчаянный звук, когда одно толстое кольцо скользит между моих бедер; гладкая чешуя шокирующе контрастирует с моей пылающей плотью. Оно не проникает внутрь, лишь скользит сквозь обильную влагу, собирая мою смазку, пока дразняще проходится по чувствительному пучку нервов.

— Посмотри на себя, — шипит он, его золотистые глаза прожигают мои. — Уже приготовилась для меня. Твое тело помнит своего законного альфу, даже если твой разум пытался забыть.

Эти слова заставляют новую волну жара прокатиться по моему телу; в лоне собирается очередная порция влаги. Мои бедра непроизвольно двигаются в поисках более плотного контакта.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, и это лишь первая из множества мольб, которые сорвутся с моих губ этой ночью.

— Пожалуйста — что, маленькая ученая? — Кончик его хвоста кружит у моего входа, не проникая внутрь; этот дразнящий контакт едва ли не хуже, чем полное отсутствие прикосновений. — Используй слова. Скажи мне, что именно тебе нужно.

— Мне нужно… — Мой голос срывается, когда другое кольцо обвивается вокруг моего горла, сдавливая ровно настолько, чтобы сделать каждый вдох осознанным усилием. Привкус опасности лишь усиливает мое возбуждение, инстинкты омеги распознают демонстрацию доминирования на клеточном уровне. — Нужно, чтобы ты был внутри. Нужно быть полностью заполненной.

Ответный звук вибрирует через всю его змеиную сущность и отдается в моей.

— Еще нет. Сначала я хочу насладиться тобой. Заставить тебя как следует умолять о том, в чем ты нуждаешься.

Несколько колец приходят в движение с пугающей координацией, меняя мое положение с жестокой эффективностью. Я оказываюсь подвешенной в воздухе; мои руки надежно зафиксированы над головой одним мощным кольцом, а ноги широко раздвинуты двумя другими. Я абсолютно открыта и уязвима, выставлена напоказ, словно биологический образец для его изучения.

— Прекрасно, — мурлычет он, пока чешуйчатый палец обводит доказательства моего возбуждения. Прикосновение — это одновременно и слишком много, и бесконечно мало. — Такая готовая для меня. Так подготовилась к тому, чтобы тебя присвоили и наполнили.

Еще одно кольцо скользит вверх по моему телу, его кончик кружит вокруг чувствительной вершины, а затем с выверенной точностью проходится по ней. Двойственные ощущения — кольцо между ног, дразнящее мой вход, пока другое мучает мою грудь — вырывают из моего горла надломленный стон.

— Вот так, — поощряет Неззар, его контроль уступает место голоду гона. — Дай мне услышать, в каком отчаянии моя маленькая омега.

Теперь уже два кольца сосредотачиваются на моей груди, обвивая, сжимая и приподнимая, пока их кончики безжалостно дразнят соски. Еще одно исследует мой рот, проскальзывая между губ в явной симуляции того, что его органы вскоре сделают в другом месте. При иных обстоятельствах такое вторжение привело бы меня в ужас, но вызванная течкой потребность превращает это в еще одну эротическую пытку.

— Посмотри, как прекрасно ты подчиняешься, — рычит он, с явным удовлетворением наблюдая, как я принимаю его кольцо. — Твое тело точно знает, для чего оно было создано, не так ли?

Я пытаюсь ответить, но кольцо во рту делает речь невозможной. Все, на что я способна — это приглушенный звук, когда еще одно скользит между моих раздвинутых бедер; оно наконец проталкивается в мой вход, но лишь самым кончиком, чего совершенно недостаточно, чтобы утолить ноющую пустоту внутри.

— Хочешь больше? — спрашивает он, и кольцо между моих ног проникает еще на дюйм, прежде чем отступить. — Скажи мне, как сильно тебе нужно быть заполненной.

Кольцо выскальзывает изо рта, оставляя меня жадно хватать воздух.

— Пожалуйста, — умоляю я, отбросив гордость перед лицом всепоглощающей нужды. — Пожалуйста, наполни меня. Мне нужно, чтобы ты был внутри. Мне нужно, чтобы меня присвоили, взяли и… просто возьми меня уже!

— Еще нет, — парирует он; его садистский отказ вырывает из моего горла еще один отчаянный звук. — Ты пыталась уйти от меня. Пыталась отвергнуть нашу связь. Теперь ты узнаешь, что значит подчиняться по-настоящему.

Его кольца снова меняют мое положение, разворачивая спиной к нему, а затем прижимая обратно к его чешуйчатой груди. Твердая длина двух его членов упирается мне в поясницу — горячая и скользкая от жидкости, предваряющей выброс яда. Ощущение их присутствия — так близко, но не там, где они мне отчаянно нужны — едва не ломает меня.

— Ты еще не заслужила моего полного внимания, — шепчет он мне на ухо, и его раздвоенный язык проходится по чувствительной раковине. — Покажи мне, как ты сожалеешь о том, что пыталась уйти.

На этот раз кольцо между ног проталкивается глубже, хотя это все еще ничто по сравнению с тем, каково будет ощущаться его реальная анатомия. Оно проворачивается внутри меня; специфическая мускулатура позволяет ему двигаться так, как не смог бы ни один человек. Другое кольцо снова обвивает мое горло, на этот раз туже, ограничивая приток крови ровно настолько, чтобы зрение по краям слегка помутнело.

В тот самый момент, когда мне начинает казаться, что я и вправду умру от неудовлетворенной потребности, кончик его хвоста находит мою самую чувствительную точку, обводя набухший бугорок с сокрушительной точностью. Стимуляция почти невыносимо интенсивна; мое сверхчувствительное тело балансирует на грани между удовольствием и болью.

— Вот так, — шипит он, пока мои бедра беспомощно двигаются в ответ на его манипуляции. — Гонись за своей разрядкой. Покажи мне, как отчаянно ты в ней нуждаешься.

Я так близко, оргазм нарастает с неостановимой силой, когда внезапно вся стимуляция прекращается. Кольцо внутри меня полностью извлекается. То, что на горле — ослабевает. Кончик хвоста покидает чувствительный бутон. Я вскрикиваю от разочарования, тело дрожит от не случившейся разрядки.

— Не раньше, чем я окажусь внутри, — рычит Неззар, и его выдержка окончательно разлетается вдребезги. — Не раньше, чем ты будешь растянута и заполнена настолько полно, что забудешь о том, что когда-либо существовала без меня.

Его кольца разворачивают меня лицом к нему, мои ноги широко разведены по обе стороны от его змеиного тела. Я мельком вижу два его члена — толстые, ребристые и блестящие от выделений яда, ловящих сине-зеленый свет. Их основания уже начинают набухать — первые признаки узлов, которые намертво скрепят нас. Мое тело отзывается на это зрелище с бесстыдной готовностью; биология омеги подавляет даже последние остатки человеческого достоинства.

— Пожалуйста, — умоляю я, оставив позади гордость и притворство. — Пожалуйста, альфа. Мне нужно, чтобы ты был внутри.

Последнее слово — альфа — пробуждает в нем нечто первобытное. Его зрачки сужаются до невидимых щелей, в оскале обнажаются клыки, созданные для присвоения. Два его члена полностью выходят из защитной оболочки, наливаясь до максимальных размеров и уже поблескивая от предядовой смазки. Одним мощным движением он вонзает в меня обе эрекции одновременно.

Это вторжение — изысканная агония: два члена растягивают меня за пределы того, что должно быть физически возможно, их ребристая поверхность создает трение, пускающее электрический ток вверх по позвоночнику. Боль и удовольствие сливаются в нечто трансцендентное, пока мое тело лихорадочно вмещает то, что должно быть невозможным. Каждое ребро и текстура трутся о нервные окончания, эволюционировавшие специально для этого присвоения, посылая моему перегруженному мозгу противоречивые сигналы насилия и удовлетворения. Я чувствую, как основания его эрекций уже начинают разбухать — раннее обещание узлов, которые намертво свяжут нас во время оргазма.

— Боги, — кричу я, и это слово вырывается из горла, когда он заполняет меня до отказа, прижимаясь ко мне основаниями своих органов. Я насажена, заполнена, растянута до предела — его двойная длина вошла так глубоко, что я клянусь, будто чувствую их в своей груди.

— Все еще сопротивляешься? — рычит Неззар, начиная двигаться размеренными, карающими толчками, его налитые кровью члены пульсируют внутри меня. — Твое тело уже сдалось. Скажи это, омега. Скажи мне, кому ты принадлежишь.

— Тебе, — выдыхаю я, когда он проталкивается еще глубже; это слово — одновременно и капитуляция, и облегчение. — Я принадлежу тебе, альфа.

С каждым толчком мою систему затапливает яд: первоначальная прохлада быстро сменяется жидким огнем, мчащимся по нейронным путям, проложенным во время предыдущих присвоений. Мои обостренные чувства возвращаются с ошеломляющей интенсивностью: цвета обретают болезненную четкость, запахи кристаллизуются в сложную информацию, звуки приобретают слои смысла, ранее скрытые от человеческого восприятия.

— Да-а-а-а, — рычит он в мою метку присвоения, его темп ускоряется, становясь первобытным и безжалостным, члены проникают глубже с каждым толчком. — Я буду присваивать тебя, пока ты не подчинишься полностью. Ты усвоишь, кому принадлежишь, омега. Ты почувствуешь, как мои узлы сомкнутся внутри тебя, удерживая мое семя там, где ему место.

Его кольца снова меняют мою позу, наклоняя вперед, но оставляя бедра приподнятыми — идеальная позиция для размножения, которую мое тело распознает раньше, чем разум успевает это осмыслить. Под этим углом его члены входят немыслимо глубоко; специфические гребни стимулируют места внутри меня, отчего перед глазами рассыпаются искры.

— Почувствуй, как идеально твое тело принимает мои члены, — рычит он, и одна его рука тянется под нас, чтобы надавить на низ моего живота, заставляя почувствовать неестественную выпуклость там, где его двойная эрекция распирает мое тело изнутри. — Создана для того, чтобы быть заполненной моим семенем, чтобы растянуться на моих узлах, пока я не обрюхачу тебя до краев.

Кольцо на горле снова сжимается, ограничивая доступ воздуха ровно настолько, чтобы мои внутренние стенки сжались в ответной реакции подчинения омеги. Еще одно кольцо обвивает грудь, чешуя трется о чувствительные вершины с каждым толчком, добавляя еще один слой стимуляции к моей и без того перегруженной системе.

— Пожалуйста, позволь мне кончить, — умоляю я, балансируя на грани разрядки, но почему-то не в силах сорваться вниз без его разрешения. Еще одна унизительная реакция омеги, о существовании которой я даже не подозревала до этого момента.

— Еще нет, — командует он, и в его голосе звучит властность альфы, которая полностью обходит мое сознание. — Не раньше, чем я буду готов заполнить тебя целиком.

Он продолжает присваивать меня с безжалостной точностью, две длины двигаются внутри независимо друг от друга, создавая ощущения, которые ни один человек не смог бы повторить. В тот момент, когда я думаю, что могу потерять сознание от всепоглощающего удовольствия-боли, его рука скользит между моих ног, и пальцы безошибочно находят самую чувствительную точку.

— Сейчас, — рычит он. — Отпусти себя для меня. Покажи мне, как сильно ты скучала по моему присвоению.

Оргазм взрывается в моей системе с катастрофической силой; внутренние стенки сжимаются вокруг его вторжения с такой силой, что на глаза наворачиваются слезы. Волна за волной удовольствие обрушивается на меня, каждая интенсивнее предыдущей; мышцы сокращаются в отчаянной попытке биологии омеги вытянуть из него разрядку.

Его клыки вонзаются в мою метку присвоения в тот самый момент, когда начинается его собственный оргазм — два его члена пульсируют, затапливая меня пропитанным ядом семенем. Основания резко набухают, узлы расширяются, чтобы намертво сцепить нас, гарантируя, что ни капли его мощного извержения не прольется мимо. Двойное присвоение создает петлю обратной связи из удовольствия, превосходящего всё, что я когда-либо испытывала; нейронные пути вспыхивают, словно энергосистема во время скачка напряжения. Давление его узлов на мои самые чувствительные внутренние стенки вызывает еще одну волну удовольствия, настолько сильную, что она граничит с болью.

Бесконечные, идеальные мгновения мы существуем как единое существо с двумя телами — биохимически синхронизированные через специализированные ядовитые пути, уникальные для нашей пары. Я чувствую его удовольствие наравне со своим собственным, ощущаю удовлетворение, когда мое тело полностью отдается его присвоению, пробую на вкус триумф от того, что наша связь восстанавливается, становясь крепче, чем прежде.

Когда сознание возвращается, мы погружены в целебный бассейн, его кольца поддерживают мое обмякшее тело. Должно быть, мы оставались скованными его узлами довольно долго, прежде чем они наконец спали настолько, чтобы он смог извлечь свои члены из моего сверхчувствительного тела. Яд пропитывает мою систему, обостряя восприятие до такой степени, что даже молекулы воды кажутся видимыми микроскопическими аурами, танцующими вокруг нас. Симптомы течки временно отступили, оставив после себя блаженную ясность.

— Цикл только начался, — мурлычет Неззар мне в висок; его чешуйчатая рука гладит мои влажные волосы. — Твоя течка усилится, прежде чем пойти на спад.

— Я знаю. — Ядовитая стимуляция уже вернула мне аналитические способности вместе с удовольствием. — Пик будет завтра, продлится еще день, а затем постепенно пойдет на спад в течение тридцати шести часов.

Его язык мелькает в воздухе, пробуя химические изменения в моем запахе, которые сигнализируют о временном удовлетворении.

— Ты сама выбрала это, — говорит он; это скорее утверждение, чем вопрос, но все же требующее подтверждения.

— Я выбрала это, — соглашаюсь я, находя странное умиротворение в этом признании. — Не потому, что течка не оставила мне выхода, а потому что… — Я ищу слова, чтобы объяснить то, что сама едва понимаю. — Потому что то, что существует между нами, заслуживает честного признания.

Его чешуя смещается в узорах, которые, как я уже усвоила, указывают на эмоциональную сложность, выходящую за рамки простого удовлетворения альфы.

— Ядовитая связь будет укрепляться с каждым присвоением в течение этого цикла, — объясняет он; научная точность возвращается вместе с собственничеством альфы. — Твои обостренные чувства должны стабилизироваться навсегда после окончания течки. Нейронные пути уже существуют — они просто нуждаются в укреплении.

Эта перспектива вызывает неожиданное предвкушение. Я скучала по этому обостренному восприятию — без него мир казался тусклым и приглушенным, цвета менее яркими, запахи менее информативными, а само существование каким-то плоским.

— А после этой течки? — спрашиваю я, нуждаясь в точном понимании того, что именно я выбрала. — Что изменится?

Его золотистые глаза изучают меня с такой интенсивностью, словно видят сквозь физическую оболочку нечто более глубокое.

— Всё, — просто отвечает он. — Ты выбрала, а не просто подчинилась. Эта разница трансформирует нашу связь на молекулярном уровне.

По мере того, как жар снова начинает накапливаться внутри меня, готовясь к следующей волне, которая потребует удовлетворения, я понимаю, что он прав. То, что началось как насильственное присвоение, эволюционировало в процессе плена и научного партнерства, разбилось вдребезги из-за эвакуации и потери, теперь получило возможность стать чем-то совершенно иным — чем-то, построенным на выборе и осознанности, а не на принуждении и обстоятельствах.

У меня нет слов для того, чем может быть это «что-то». Возможно, ни в человеческом языке, ни в языке нагов не существует слова, чтобы правильно это назвать. Но когда кольца Неззара сдвигаются вокруг меня, готовясь к циклу присвоения, который будет продолжаться на протяжении всей моей течки, я признаю правоту его оценки.

Всё изменилось, потому что на этот раз я шагнула в его объятия по собственной воле, точно зная, что это означает. Не свобода в человеческом понимании, но свобода воли в рамках ограничений. Не равенство в традиционном смысле, но партнерство в рамках иерархии.

Не идеально, но — выбрано.

И почему-то именно это меняет всё.