20

Долгов понимающе хмыкает и касается меня через трусики.

— Как тебе такая “ревность”, Настюш? — продолжает он проникновенно гнуть свою линию.

— Знаешь, — растягиваю я гласные, включаясь в игру и едва сдерживая судорожный вдох, — на публике твоя актерская игра куда лучше.

— Тем не менее, ты потекла, — сдвинув трусики, подтверждает он свои слова влажным, сочным скольжением пальцев. — Или все дело в актеришке?

Нахлынувшее было удовольствие мгновенно смывает ледяной водой только-только притихшей злости.

Нет, я, конечно, сама виновата — дала повод, но разве до такой степени?

— Серьезно? — не могу поверить, что он продавливает меня на чувство вины.

— А почему нет, Настюш? Это жизнь, так бывает, — продолжает ласкать он меня, как ни в чем не бывало, выцеловывая на шее узоры, заставляя получать от этого необъяснимое, ранящее удовольствие напополам с поражением.

— Ну, да, у тебя-то, конечно, бывает, — усмехаюсь, не скрывая горечи и застарелой обиды. — Только знаешь, я — не ты. У меня моральная планка чуть повыше затертого “так бывает”. Так что, когда я захочу другого мужчину, ты ко мне больше не прикоснешься.

— “Когда”… — с усмешкой цепляется он за нужное ему и проникает в меня двумя пальцами, отчего я с шумом втягиваю воздух, вцепившись в ткань его пиджака.

— Ну, так бывает, Сереж, это жизнь, — не могу не уколоть. Долгов ухмыляется и начинает нежно трахать меня пальцами.

— Я сверну тебе шею, Настюш — вот и вся жизнь, — жарко выдыхает он мне в ухо и прикусывает мочку до ощутимой боли, но меня это лишь сильнее заводит.

— Мм-м, старый, добрый Скорсезе… — не сдержав стон удовольствия, улыбаюсь с ностальгией. Может, для кого-то подобные угрозы — ужас кошмарный, а для меня долгожданная искренность и знак, что Долгов отпустил ситуацию. На душе вдруг становится гораздо легче. В эту секунду кажется, что не все еще потеряно: что мы еще можем, как раньше шутить, любить, быть близкими на понятном нам языке, а не на этом — пафосном, якобы понимающе-принимающем, но на самом деле безразличном.

— Он самый, котенок, и не говори, что не нарывалась, — рокочет Сережа.

— Не скажу, — заключив в ладони уже ставшее родным лицо Ари Акермана, шепчу томно в уголок его рта и медленно провожу языком по любимым губам, но Сережа быстро перехватывает инициативу, зарывается пальцами в мои волосы на затылке, сжимает до боли, заставляя запрокинуть голову назад и целует с жаром и исступлением.

Мы падаем в долгожданный поцелуй, как в кипящую воду, алчно сплетаясь языками и бушующими в нас чувствами. Долгов с силой вжимает меня в шершавую стену, на спине наверняка останутся царапины, но мне сейчас все равно. Я одурманена своим мужчиной, я пьяна. Втягиваю его запах, вкус и не могу сдержать стон, когда он добавляет третий палец к тем, что внутри меня.

В переулке эхом разносится наше сбитое дыхание, шорох одежды и интимные звуки. Смазки так много, что мне должно бы быть неловко за свой более, чем воодушевленный отклик, если бы не так хорошо.

— Мой котенок так сильно скучал по мне, — будто читая мои мысли, мурлычет Долгов самодовольно и голодно лижет мои губы, толкает язык глубже, сплетаясь с моим. Ответа он не ждет, да и что тут скажешь? Вся правда на ладони в буквальном смысле, но в эту игру ведь можно играть вдвоем.

Протягиваю руки к кожаному ремню на его брюках. Щелчок, звон пряжки, вытащенные полы белой сорочки, расстегнутая брючная пуговица, ширинка, приспущенные трусы и вуаля — глухой стон оседает у меня во рту терпкой сладостью, стоит только обхватить горячий, налитой член и медленно приласкать. Увы, войти во вкус мне не позволяют.

Сережа резко отстраняется и, развернув меня к стене лицом, как и хотел: задирает подол платья, сдвигает трусики и входит в меня импульсивно, голодно, с нырка, сразу на всю длину.

Наши протяжные стоны сливаются в единую симфонию наслаждения. На пару секунд мы замираем, привыкая к нашей близости. После длительного перерыва ощущения острее, ярче, но с ноткой боли и дискомфорта. Мне кажется я еще никогда не чувствовала себя такой заполненной. На горло ложится прохладная ладонь, но не душит, просто придерживает, когда Долгов делает толчок.

— О, боже! — вырывается у меня судорожный вдох.

— Нет, Настюш, всего лишь твой муж. Не надо приписывать мои заслуги другим, — обжигает Сережа насмешкой и прикусывает мою кожу у основания шеи, начиная двигаться во мне.