23

— Знаете, вы бы позвонили мисс Делински, — неловко предлагает Эрик и осторожно протягивает мне визитку. — Думаю, она в курсе происходящего. В последнее несколько месяцев они с мистером Акерманом довольно… эм… плотно сотрудничают.

От этих вежливых заместительных внутри начинает дрожать, тошнота подступает к горлу, и я едва сдерживаюсь, чтобы позорно не дать волю шоку. Сцепив зубы, кое-как перебарываю себя и на остатках воли кончиками пальцев беру злосчастный картон.

Разорвать бы, да только, что это изменит?

Путь до лифта подобен раскаленным углям: спину жалят любопытные взгляды и шепотки. Кажется, бумеранг-таки меня настиг.

Сглатываю колючий ком в горле и моргаю изо всех сил. К счастью, гнев сильнее, и мне удается сдержать проклятые слезы.

Я не собираюсь плакать. Ни за что! Пусть из меня сделали дуру, но не жертву. Не жертву, черт бы их побрал!

Выскочив на парковку, втягиваю с шумом воздух и сминаю в дрожащих пальцах визитку. Звонить этой мисс Делински невыносимо унизительно, но и провести всю ночь в состоянии натянутой струны — рехнуться можно.

Несколько раз я пытаюсь дозвониться Долгову в надежде, что он проявит какую-то сознательность. Увы.

Что ж, бумеранг он на то и бумеранг, чтобы в точности прочувствовать весь ужас того, чему однажды ты стал причиной.

Спят они с этой мисс Делински или же нет — не суть. Чтобы почувствовать себя преданной, порой, достаточно “плотного сотрудничества” с другой женщиной, посыпанного сахарной пудрой вранья.

Мне требуется какое-то время, чтобы настроиться на разговор. Тошнит нещадно, номер набираю трясущимися руками и молюсь, чтобы абонент тоже был недоступен. Так хотя бы можно сделать вид, что я не проявила слабость, а просто обстоятельства не сложились, но вторая половина сегодняшнего дня, определенно, не моя. Мисс Делински отвечает на звонок.

— Где мой муж? — спрашиваю в лоб. Нет сил, да и желания расшаркиваться, и любезничать. Слава богу, мисс “коуч-ассистент” не уходит в несознанку, а холодно заявляет:

— Он сейчас не может…

— Мне плевать, что он может, а что — нет! Пусть возьмет трубку! — мгновенно выхожу из себя от понимания, что уж теперь-то точно все предельно ясно.

Да-да, оказывается, я еще на что-то надеялась.

— То, что вам плевать, и так понятно, — менторским тоном остужает мой пыл гребаная мисс, — но раз уж вы, наконец, засуетились, то возьму не себя смелость посодействовать. Ждите, сейчас пришлю адрес.

Какого хрена? — хочется мне возмутиться, но звонок сброшен, а следом приходит адрес. Несколько долгих секунд я смотрю на него, ничего не понимая, а потом изнутри начинает пробивать холодом, ведь это должно было быть все, что угодно, только не больница.

Сережа, Сереженька… Что ты опять, натворил, гордый ты идиот?!

Но с ним-то давно все понятно, а вот я хороша, конечно. Тот случай, когда из тебя сделали дуру, потому что ты — дура и есть.

Трясущимися руками завожу мотор и лечу по указанному адресу, а в голове пазл за пазлом начинает вырисовываться, наконец, логичная картинка, и в ней не Долгов — главная сволочь, а я — эгоистка, не желающая видеть дальше собственного носа. Рассказ мисс Делински, являющейся медсестрой, только подтверждает это.

Оказывается, Долгову стало плохо по пути домой, и сейчас его готовят к операции по пересадке почки, а до этого еще одна пересадка, отторжение, непрерывный диализ, постоянный прием препаратов и поиски донора, — все это Долгов пережил в одиночку, пока я жила в надуманных проблемах и собственном мирке, крутящемся вокруг моих желаний о ребенке.

— Я не знаю, как такое можно не заметить, — звучит закономерное осуждение.

Мне хочется огрызнуться, что она в принципе ни хрена не знает: ни наш образ жизни с бесконечными перелетами и командировками, ни каково это, когда у тебя трое детей и свой бизнес, ни моего мужа, но суть в том, что и я его, как оказалось, не знаю. Точнее — не потрудилась узнать, заглянуть глубже за вечное балагурство, уверенность и силу. Для меня он всегда был, как будто слегка сверхчеловек, он сам себя так позиционировал, и я никогда не задумывалась, что, как и у каждого, у него могут быть свои страхи, свои комплексы и болевые точки. Я просто плыла по течению, которое он задавал, принимая пороги и подводные камни за свойство горной реки, а не результат какого-нибудь оползня. И теперь мне было невыносимо стыдно, и больно.

За десять лет совместной жизни я не стала Долгову чем-то большим, чем маленькой, любимой Настькой, с которой нужно сдувать пылинки и которую нужно ото всего оберегать. Мой муж так и не научился доверять мне на том уровне, на котором в любимом человеке видят поддержку, опору и позволяют себе искать утешение.

Да и с чего бы ему? Однажды попробовал и что? Я “просто пожалела” и больше не пожелала иметь с ним никаких дел. Плюс, конечно же, Зойкино предательство оставило свой неизлечимо-неизгладимый след. Как бы Сережа ни делал вид, что все в порядке, я знаю, сестра была для него лучшим другом, соратницей, единомышленницей, вторым я и самой большой потерей в его жизни, о которой он каждый год в сентябре — в день ее рождения, — горько сожалеет, пока думает, что никто не видит, как он достает из сейфа затертое фото двух хохочущих подростков, уплетающих один батон на двоих.

И все же… мне казалось, что за десять лет мы смогли преодолеть этот травмирующий опыт. Но, видимо, не зря говорят — креститься надо.

Само собой, назревает закономерный вопрос — что сделала не так, где ошиблась, не додала?

С этим вопросом я иду к Долгову в палату. Врач, войдя в мое положение(не без удивленного взгляда, конечно), позволяет мне буквально на пять минут увидеться с мужем.

Правда, как смотреть ему в глаза после столь вопиющей невнимательности, даже не представляю. Наверное, я бы еще час топталась у двери в нерешительности, но время не ждет.