30

— Это сложно объяснить. Ты будешь смеяться и наверняка не согласишься, мне и самому сейчас смешно, хотя то о чем я думал последние месяцы почти выломало мне хребет. Спасибо суке-старости за то, что только «почти», иначе я бы не смог взглянуть на себя и свою жизнь под таким углом. Возраст, как ни странно, усмиряет даже самые дикие натуры.

— Возраст?

— Да, Настюш, возраст и страх. Страх потерять жизнь, тебя, страх, что однажды меня станет недостаточно, страх, что я уже не тот… Да просто сам по себе страх для меня — человека, который никогда и ничего не боялся, стал серьезным испытанием, проедающим до костного мозга. Я бесился, злился, захлебывался от своей беспомощности перед лицом неизбежного, искал выходы, боролся, пока не понял, что все это делает меня не слабым и каким-то не таким, а живым. Просто, мать его, живым! Как однажды сделала любовь к тебе. Это сложно понять, когда не имеешь той вседозволенности и власти, стирающей всякую мораль и запреты. Голова идет кругом от безграничных возможностей, и ты начинаешь творить лютую дичь. Сначала потому что можешь себе позволить, потом — потому что больше не чувствуешь ничего, кроме вселенской скуки. В сорок мне казалось я перегорел к людям, к миру и ничто уже не разожжет во мне огонь, а потом появилась ты, и я задышал полной грудью, почувствовал вкус и обрёл смысл. Да, через боль, через испытания, но после того паралича зажранности, было уже все равно, как. Происходило самое лучшее в моей жизни, хоть и самым плохим образом. И как бы меня там не бесоёбило, как бы ни ломались мои убеждения, как бы я сам на них не топтался, ни клал на то, на что положил всю сознательную жизнь, я никогда, ни на одну секунду не пожалел, что так бессовестно и жадно в тебя влюбился. И сейчас я тоже ни о чем не жалею. Да, злюсь, негодую от собственного эгоизма, но в конечном счёте понимаю, что все во благо: и боль, и болезнь, и все эти страхи-комплексы, и пиздострадания, просто потому что по-другому скотскую натуру, охочую до новизны и удовольствий, не удержать. Так что не надо, Настюш, ничего преодолевать, менять и прорабатывать. Есть кандалы, которые не нужно снимать, чтобы человек просто оставался человеком. Нужно лишь время, чтобы осознать это и принять.

— И ты принял? — выдавливаю кое-как, сглатывая острый ком в горле.

— Ну, скажем так — я в процессе.

Мне ничего не остается, кроме, как кивнуть и попытаться не дать волю слезам.

О чем они? Я и сама не знаю. Просто хочется плакать.

Проклятые гормоны! Проклятый Долгов!

— Эй, котенок, ты что, плачешь что ли?

— Нет, — всхлипываю позорно и таки начинаю рыдать.

— Ну, ты чего Настюш, иди сюда, — подойдя, притягивает он меня в свои объятия, и вот тут Настюшу прорывает.

Уткнувшись носом в шею, пахнущую колкими цитрусами, домом и моими мечтами, я плачу навзрыд, потому что устала от переживаний, от борьбы, от бесполезности всех своих усилий и просто от Долгова, которого вряд ли когда-нибудь смогу понять, разгадать и уложить в понятные рамки, но которого буду всегда любить, как минимум, по той же причине — такой вот парадокс. И снова слезы ручьем, и новый виток истерики.

— Ш-ш, котеночек, не плачь, все будет хорошо. Обещаю. Только не плачь, маленькая, — Сережа продолжает что-то еще ворковать, поглаживая мою спину горячими ладонями и оставляя легкие, нежные поцелуи на волосах, а я, наконец, чувствую, как вместе со слезами меня покидает поселившаяся во мне и уже сделавшая ремонт тяжесть. Дышать становиться легче, буря стихает, уступая место тягучей нежности, сахарно-пушистым ласкам, переплетению пальцев и оседающему на коже теплому дыханию, пока Сережа расцеловывает мое зареванное лицо. И в это мгновение, глядя на него такого: трепетного, любящего, моего, — впервые за долгие годы я не чувствую боли из-за привязанности к этому человеку.

— Ненавижу тебя, — окончательно успокоившись, бурчу, не в силах как-то еще выразить весь спектр бушующих во мне эмоций. Сережу, конечно же, это веселит.

— За что, Настюш? — уточняет он с улыбкой, аккуратно стирая с моих щек мокрые дорожки и заглядывая мне в глаза.

— А не за что?

— Ну-у… допустим.

Я фыркаю. Этот человек поразителен, и его не исправит ни старость, ни могила, ни эректильная дисфункция, потому что он в любом случае окажется на высоте обстоятельств и воспользуется ситуацией, пока она не воспользовалась им. В этом, безусловно, Долговский талант, и обычно, он меня восхищает, но сейчас…

Я столько нервов убила, переживая за его душевное состояние, здоровье, думая о том, как справиться с его задвигами, как помочь, а он просто взял, посмотрел на проблему под другим углом и решил, что оно ему на пользу, оно ему надо и вуаля — жизнь прекрасна, а вы там не тупите, подхватывайте волну.

— Бесишь! — шиплю кошкой и прежде, чем Долгов успевает открыть рот, продолжаю негодовать. — Почему последнее слово всегда за тобой?

— А-а ты вон про что, — понимающе тянет он, и голос так и сочится самодовольством и насмешкой.

— Ой, иди к черту! — насупившись и вспомнив, что я гордая, отталкиваю его, но меня быстро ловят и обнимают еще крепче.

— Ну, котенок, не злись. Если тебя утешит, то слово может и за мной, но о чем будет это слово решаешь только ты.

Что ж, я, конечно, гордая и знающая себе цену, но да простит меня мой психолог, сегодня я по акции, ибо продаюсь вот так дешево и сразу.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю, все еще показательно дуя губы, хотя едва держусь, чтобы не расплыться в улыбке.

— Угу, поцелуешь, раз такое дело? — ловя мой взгляд, рокочет Долгов с ленцой, медленно оглаживая ягодицы, отчего я вспыхиваю, будто мне снова восемнадцать.

— Сам целуй, — шепчу, окончательно смутившись под этим пристальным, голодным взглядом.