Глава 14. Фонари — это маленькие звёзды на небосводе города…
17 августа, суббота
Зайцев оказался прав: платье было очень даже в тему тому, что я увидела, спустившись во двор. Вот как раз двор и наши прекрасные разномастные домики были абсолютно не в тему. Ибо как может быть в тему обычному питерскому дворику шикарный белый лимузин?
Кузя стоял рядом и курил. Невысокий, обычный, самый обычный парень. Вот почему он никогда не носит «униформу» сисадминов? Свитер, джинсы… Нет, он в костюме, конечно, не в смокинге, но всё равно. Даже галстук напялил! Расслабленный узел, модная небрежность, но галстук!
— Кузя, ты ли это? — со смехом спросила я, подходя. — И что это за кошмар?
— Это я, — скромно ответил друг, выбросив окурок. — А вот ты не романтична, Глинская. И это вгоняет меня в депрессию. Обозвать лимузин… Роллс-Ройс! кошмаром… Садись.
Он распахнул передо мной заднюю дверцу, и я на выдохе забралась в это чудо техники. Платье придержала рукой, чтобы не задралось, но Кузя придал мне ускорения, шлёпнув по заднице:
— Копаешься, а часики тикают! У этого кошмара почасовая оплата!
— Сколько? — испугалась я, оглянувшись, но Кузя уже захлопнул дверцу и сел рядом:
— Не твоё дело!
Машина тронулась с места, и меня сразу же обняли тёплые руки. Музыка, заигравшая в салоне, была старой и вечной — сборник романтических мелодий, популярных ещё до моего рождения. Она тоже оказалась в тему — к платью, к лимузину, к мужчине рядом. Кузя сбросил пиджак, стащил галстук и достал из углубления с колотым льдом бутылку шампанского:
— Сегодня мы шикуем по-настоящему!
Глядя, как пузырьки наполняют бокалы, я улыбнулась:
— В честь чего?
— В честь тебя, красота моя неземная! Я же должен тебя утешить и подбодрить, тебя вон уволили…
Я взяла бокал, фыркнула, чувствуя, как машина поворачивает и набирает ход. Сказала:
— Не уволили, а сократили!
— Результат один. Давай, за тебя.
— Ну давай за меня, — согласилась я, и звон наших бокалов утонул в гитарном пассаже из музыкального центра. Шампанское взбодрило миллионами взрывающихся на языке пузырьков, а потом мои губы были взяты в заложники. Кузя как будто решил не ждать, когда мы приедем, а начать прямо в лимузине. Я оказалась на боковом диванчике, который был достаточно широк, чтобы заниматься этим. Как кровать… Или…
— Кузь, мы что, сегодня развлекаемся в этом кошмаре? — спросила я, отрываясь от его губ и чувствуя их скольжение по шее и ниже, в декольте. Огонь в груди сполз в живот, я зажглась с такой лёгкостью, что сама удивилась. И обрадовалась — думала, что после парка уже не смогу так быстро возбудиться! Но окна лимузина, через которые было видно серое небо и гирлянды светофоров, и зажигающиеся фонари, заставили чуть притормозить:
— Кузя-а-а! Опять экстрим? Нас увидят!
— Никто нас не увидит, противная девчонка, — пробормотал друг, вслепую пристраивая бокал на стойку, — стёкла затемнённые…
— Ты сумасшедший…
— Я сумасшедший…
Язык выписывал кружочки на моих сосках, ему вторили пальцы, а моё тело пело вместе с Крисом Ри.
— Даёшь стриптиз, — выпрямился Кузя, и в глазах его блеснуло лукавство.
— А не слишком ли? — усмехнулась я, изгибаясь на диванчике в позе расслабленной пантеры, и он застонал, задирая подол узкого платья:
— Слишком! Долго! Нафиг стриптиз! Но ты мне торчишь минет!
— Да-а-а?
— Да-а-а!
— Ладно…
Я легонько толкнула его в грудь, опрокинув к спинке, и, засучив подол к самым бёдрам, оседлала ноги. Взялась за ремень брюк и таинственно сказала:
— Будет тебе минет.
— Прямо сейчас?
В его глазах появились волнующие всполохи, и я кивнула, выколупав пуговичку из петли. Кузя потянулся за бокалом:
— Мне надо шампанского… Минет от Глинской…
— Мы же с тобой уже сколько раз занимались сексом!
— Секс это одно, а минет…
Он выпил шампанское в один глоток и замер, поставил бокал на подрагивающий пол машины. В динамиках заиграла знакомая мелодия. Грубоватый, но красивый голос Роксет запел о любви. Это была любовь… Была ли это любовь? Я фыркнула и стащила брюки с бёдер Кузи, думая о своём. А любовь ли это вообще была?
Член, освобождённый из плена трусов, с победным видом вскочил, стремясь к прямому углу, и я поймала его, одновременно схватившись другой рукой за спинку дивана, потому что лимузин тормознул.
— Нежнее, Глинская… — пробормотал Кузя с закрытыми глазами.
— Куда уж нежнее, — ответила я, поглаживая член ладонью. На всю длину. На всю его восхитительную длину. Забылась на момент, представив, как он входит в меня, как наполняет целиком… А потом провела пальцем по головке, смазав с нежной бархатистой кожицы выступившую капельку. Лизнула, кайфуя от тяжёлого дыхания Кузи. Скользнула губами вокруг, будто поцеловала, и накрыла ртом, совсем немножко. Отстранилась… Ладонь сжалась, оглаживая твёрдый, как поручень, ствол, я нырнула головой вниз, будто с вышки в бассейн, принимая член, пробуя его на вкус, обводя языком, как сладкое мороженое. Стон был мне ответом, воодушевившим и подбодрившим. Ещё не потеряла навык… А ведь давно, очень давно…
— Ты космос…
Хмыкнула, не в силах смеяться, пощекотала его выбритый и уже немного колючий пах. Мне нравилось дразнить Кузю, ощущая как будто всем телом, что ещё не время отступать — хоть он и напряжён, как тетива лука, но не готов! А он сам подался вперёд, словно ища разрядки, помог мне, и пришлось придержать напор члена рукой. Ещё, ещё немножко, хотя у меня внутри всё горело от желания! Но минет я действительно торчала, поэтому доведу его до конца, даже если очень хочется оседлать Кузю полноценно и вбиться бёдрами в его бёдра, соединив половинки паззла…
— Кончаю… — просипел он в усилии, напряжённо отстраняясь куда-то вглубь дивана, и я позволила ему уйти из моего рта, придержав ладонью кончик члена. А потом фыркнула:
— Надеюсь, тут есть влажные салфетки?
— Жен-щина-а-а, — простонал Кузя. — До чего ж ты практичная и приземлённая!
— Сам такой!
— Я романтик! Посмотри в окошко!
Я посмотрела, пока Кузя искал пакет с салфетками. Слезла с его ног, поджала свои, уставилась через глянцевое стекло на небо. Капли дождя украшали окно, и через них фонари казались всполохами оранжевых звёзд, пробегающих мимо. Светофоры мигали, будто знали что-то сокровенное и не хотели мне рассказывать… И музыка, офигительная, на века, для многих поколений молодёжи, как фон для любви. И мужчина, обнявший жарко, жадно, с намёком. Он уже освободился от одежды, его тело обволакивало меня, смягчая невольные рывки лимузина. Руки завладели подолом платья, обнажая бёдра, скользнули вместе с податливой тканью вверх, вниз, будто хотели охватить меня целиком, проникнуть в кожу, стать единым целым с ней…
И острой тоской отозвалось желание в животе.
А что будет потом, после марафона, после всего?
Как я проживу без этих сюрпризов, без ожидания ласк и поцелуев? Рутина? Нет! Только не она… Я не смогу… Я хочу, чтобы это длилось вечно, всегда, всю жизнь! Кузя… Андрей! Обернувшись, я поймала ртом его губы, целовавшие мочку уха, и сама потянула узкое платье вверх. Хочу, хочу, хочу сразу всё и прямо сейчас, снова и снова…
— Шампанского? — шепнул он с лукавством во взгляде.
— Давай! — согласилась, раздувая ноздри от охватившей меня страсти. Воздух между нами насытился ею, как электричеством, и стало страшно — ведь я взорвусь, если он снова коснётся пальцами кожи! Кузя, что же ты делаешь со мной?
Платье тряпочкой полетело на пол, мне в руку вложили наполненный бокал, Кузя с поцелуем откинул меня на угол диванчика, а в динамиках зазвучал Фил Коллинз. Ещё один день в раю! Да, это рай… Что чувствовала Ева, когда её оттуда изгнали? А пофиг!
Я запрокинула голову, не в силах видеть глаза мужчины напротив, а он властным жестом раздвинул мои колени, провёл ладонью по горящему лону, большим пальцем скользнул в мокрое от желания нутро и остановился на клиторе. Просто нажал на него, как на волшебную кнопку, и замер. Замерла и я, не понимая, чего он хочет. Кровь пульсировала под пальцем, возбуждая, убивая и возрождая вновь…
А когда он снова двинул пальцем, я уже была готова. Какое шампанское, какая музыка, мне ничего не нужно, мне нужен только секс, только Кузя, только его руки и губы…
Нырнув мне между ног, он только лишь коснулся языком клитора, как я улетела в небеса полные дождя, улетела далеко, кайфуя и сожалея, что так быстро. Но язык не отпускал, муча и терзая бедную пуговку, которая уже отыграла партию, и я попыталась запротестовать, отодвинуться. Кузя не дал. Он надёжно зафиксировал мои ноги руками, фыркнул:
— Терпи, Глинская, тебе же лучше будет!
И я сдалась. Хлебнув шампанского, не заботясь о том, куда оно пролилось, я ощутила себя всего лишь одной сплошной эрогенной зоной, между болью и наслаждением, между стыдом и страстью, между небом и звёздами…
А потом он рывком вошёл в меня, не дав кончить ещё раз, и гудение машин на перекрёстке пронзило моё сознание вместе с членом, пронзавшим моё тело. Мы в большом городе, посреди дороги, в машине, мы занимаемся любовью всем назло, как будто завтра земля умрёт… Как будто это последний раз — отчаянно и бесстыже!
И мы качались на волнах, соединённые в порыве, ноги замком на спине, руки, обнимающие плечи, губы в губы, дыша одним воздухом, живя одной жизнью… Долго, упиваясь друг другом, согревая друг друга и любя.
Шампанское отчего-то быстро закончилось, и Кузя открыл вторую бутылку. Разлив по бокалам, подобрал с пола штаны:
— Юлька… Это надо будет повторить!
— Да?
— Ага.
— Повторим, — усмехнулась я в пузырьки.
Кузя снял трубку ретро-телефона, висевшего в салоне на стенке, и сказал:
— Толян, код двенадцать.
— Бр-бр-бр.
— Вас понял.
Трубка вернулась на место, а я рассмеялась:
— Что такое код двенадцать?
— Сейчас увидишь, — многозначительно пообещали мне.
И я увидела. Но сначала мне сунули мобильник и велели:
— Записывай видос для рефери!
Лимузин тормознул, Кузя застегнул ремень на штанах, одёрнул пиджак и выскочил в моросящий дождик, в ночь, куда-то на проспект. А я нашла камеру, нашла на полу платье, прикрылась им и принялась говорить в камеру:
— Мирусь, если ты смотришь это видео, знай — меня заставили! Короче, мы тут сидим в лимузине, и в лимузине классно. Широкий диванчик, качает на ходу… Наверное, в поезде лучше, но в поезде мы ещё не пробовали. Ну вот, что ещё сказать не знаю, чокнемся лучше.
Я показала бокал на камеру и отпила глоток.
— Десять секунд есть? Всё, Мирусь, чао!
Дверца машины распахнулась, и на меня упали брызги с букета. Свежие, розовые, нежные лепестки пионов наполнили салон ароматом лета, а я с детским восторгом воскликнула:
— Цветы-ы-ы!
— Это и есть код двенадцать, — фыркнул Кузя, отряхнувшись, как собака. — А у нас ещё есть полчаса. Куда съездим?
— Никуда, — ответила я, притягивая его к себе, сминая глупый букет между нами, целуя в губы. — Давай просто останемся здесь.
— Давай, — согласился он, вновь наполняя бокалы. — За нас.