Глава 2

БССР. Жлобинский район

7 мая 1942 года

По моим ощущениям, мы ушли уже достаточно, чтобы немного сбавить ход. Я мог идти, пусть и на морально-волевых, но мог. А еще эта эйфория, что все конечности на месте… Но вот ребята уже валились с ног, еле тащились, но не остановились.

— Насколько больно, терпеть можешь? — спросил я Мартына, указав взглядом на ногу. — Как это тебя так угораздило?

Мартын в замешательстве взглянул на меня:

— Так я ж это… подвернул ее, когда мы через забор ломились. С вышки сиганул неудачно.

Я нахмурился, потирая лоб:

— Что-то я, кажется, сильно головой приложился. Ничего не помню, всё как в тумане.

— Ох, батюшки! — воскликнула Нина, испуганно прикрыв рот ладошками. — Что, совсем-совсем ничего не помнишь?

И так спросила, что я должен был помнить что-то очень важное.

— Помню, — медленно произнес я. — Но очень смутно.

Память реципиента отзывалась не сразу и не всегда. Так что придется по всей видимости что-то додумывать, ну а основное даже и спрашивать.

Нина судорожно вздохнула.

— Немцы нас там, в сарае держали… Помнишь, кровь из вены в такие стеклянные баночки у нас постоянно брали? А потом, если сам на ногах устоять мог, обратно в сарай гнали. А совсем слабеньких увозили куда-то на телеге… И всё. Они… они потом не возвращались.

Из огромных глаз Нины вмиг хлынули слезы, прочертив светлые дорожки на перемазанных щеках. Аким тоже громко зашмыгал носом, утираясь грязным рукавом.

— Не ной, — жестко похлопал его по плечу Мартын. — Мужчины не хнычут. Ты ж боец!

И тут меня с головой накрыли Стёпкины воспоминания. Наконец… достучался. Там был ад… за это нужно мстить, за это нельзя относится к противнику, как к человеку. Есть абсолютное зло –и вот его проявление. Забор крови у детей. Их при немецком госпитале, как скот держали.

— Это помню, — процедил я сквозь зубы. — А что было дальше? Как мы ушли?

— Мы сбежали, — мрачно, исподлобья сказал Мартын. — Того, хромого, что баланду разносил. Помнишь? Немца этого… ты… его… Ну того. Вот поэтому теперь они за нами так и охотятся. Но живыми не возьмут. Хрена им, собакам!

Экий воин! Но настрой правильный. А если Мартына бы немного откормить, то мощный молодой мужик будет. Впрочем, как и я, рослый, выше среднего, но тощий, хотя скорее истощенный. Ничего, мясо нарастим. Выживем и нарастим, и злость сохраним. Не забудем, не простим! За детишек горло грызть буду!

— Все, в путь, — сказал я, вставая. — Нам нужно сильнее оторваться. Солнце в зените, до вечера нас могут искать!

— А поесть? — жалобно спросил Аким.

— Скоро, очень скоро, — сказал я.

Усталые стоны, хныканье… Но они подымались, чтобы идти дальше. А я чуял… Пока псы идут за нами, нельзя расслабляться. Они прощать убитых из своей своры не любят. Но мы уйдем. Уйдем, чтобы вернуться. Я вернусь! Там дети.

Дети… Кровь… Внутри меня что-то гулко щёлкнуло. Я вспомнил. Ещё в детстве, в школе на уроке истории нам рассказывали про детские концлагеря на оккупированных территориях. Про донорские пункты для раненых офицеров вермахта. Про палаты, где дети лежали по двое суток без сознания, пока из них тянули жизнь. Я помнил, как слушал это, до побеления костяшек сжимая кулаки под партой.

Тогда на уроке я был в ярости от этой жестокости и несправедливости. А потом ночью, дома долго не мог уснуть, так меня это впечатлило. Но название лагеря навсегда въелось в подкорку — «Красный Берег».

И эта память немало повлияла для моего становления, как воина, защитника, истребителя мразей разных мастей.

Неужели это оно самое, о чем рассказывали учителя? Но тогда получается, что я должен сделать все, чтобы это изменить.

Я приостановился. Идущая следом Нина врезалась мне в спину.

— Что такое? — тут же спросил Мартын.

— Слушаю лес. Всем молчать! — сказал я.

— Раскомандовался. Думаешь, что немцев убил, так… я тоже…

— Молчать! — зло прошипел я и Мартын осекся.

Я резко поднял голову, огляделся. Лес, сосны, пологий пригорок. Вон та молоденькая сосна с необычной раздвоенной верхушкой… Я же вырос здесь.

Это Жлобинский район. Рядом деревня Красный Берег. Тут же недалеко извивается речка Ржава, дальше урочище и деревня Курганье, а за лесом должна быть деревня Денисовка, у Днепра. Я в детстве здесь грибы собирал, купался в ручье, школу с пацанами прогуливал. А потом от бати ремня отхватывал.

Только сейчас всё было по-другому. Лес стоял глуше, первобытнее. Так и хотелось отчитать лесников, что не следят за лесом. Но в этом жестоком времени были другие «лесники», с автоматами и винтовками, народные мстители. И я готов стать одним из них. Да, нужно найти партизан. Тут действовал партизанский отряд. Но почему они детей не вызволили?

— Ну? Услышал чего? — спросил Мартын.

Вот же неуемный. Рисуется перед девчонкой он что ли?

— Нет, тихо. Но это ничего не значит. За нами будут идти, — сказал я.

Мы продолжили путь.

Психологию немцев прикинуть было несложно. Да, за своих они должны отомстить даже детям, которых убивали. Такова их звериная натура. Вот только признаться, что немецких солдат положили дети? Это вряд ли, такой будет позор. Могут списать на партизан. Вызвать подкрепление. И это даст немного времени, чтобы уйти. Знать бы сектора и квадраты, наверняка же нарезаны зоны ответственности на карте между комендатурами.

— Что мы теперь будем делать, Стёп? — тихо спросила вдруг Нина, вырывая меня из мыслей. — Как мы их оставим? А Олечка, а Ганна? Как они теперь? Умрут, да?

Я посмотрел в её огромные, полные отчаянной надежды глаза, затем на насупленного Мартына, на шмыгающего Акима.

— Мы вернёмся за остальными, — абсолютно спокойно сказал я. — Не сейчас. Нам пока нужно выжить самим.

Мартын с неподдельным ужасом уставился на меня, словно не веря, что я это только что произнес вслух.

— Нас убьют, — прошептал Аким, снова зашмыгав носом, и попятился. — Я туда больше не хочу… Не надо!

— С тобой всё будет в порядке, — поспешил я его успокоить, положив руку ему на плечо и подбадривающе похлопав. — Мы сделаем это не сегодня и не завтра. Сейчас наша главная задача, уйти как можно дальше от погони, спрятаться, подлечиться и набраться сил. Но мы обязательно за ними вернёмся. Я обещаю.

Нина подняла на меня огромные мокрые глаза. Хотела что-то сказать, но только плотнее сжала губы.

В груди клокотало от ярости. Жалость и слезы я выжег в себе давно. И этот организм не стремился к слабости. Хотелось грызть глотки. Война — это ремесло мужчин. В нем есть извращенная, но понятная логика, если вообще можно говорить о чести среди руин. Но когда в жернова попадают дети… Совсем крохи, по семь лет, а то и младше. Твари. Я готов был рвать их зубами, лишь бы это прекратилось.

Вот только ярость без рассудка — это верная смерть. Нужно быть злым, как пес, но холодным, как лед. Быть рациональным монстром. Сложно, но у меня есть опыт. Страшный опыт.

— Все! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел, и дети вздрогнули. — Идем дальше.

— Как скажешь, командир… — глухо отозвался Мартын, явно засмущавшись, что и он дернулся от моего голоса.

— Ну как идти? Я так сильно устал! — застонал Аким. — Я не мог-у-у-у…

— Нужно, Акимушка, нужно. Степа верно говорит, — сказала Нина. — Нельзя останавливаться.

Поддержка от девчонки явно мотивировала Акима. Он решительно зашагал дальше. И пока я его не обогнал, он вел группу. Прям лидер. Или тоже влюблен в Нину?

Мы двинулись вглубь леса. Время растянулось. Казалось, мы прошли километры, но на деле тащились меньше сотни метров в минуту. На горизонте нахмурилось небо. Оно давило, обещало холод в ночи. Дети волокли себя на остатках воли. Скоро привал перестал быть выбором, он стал необходимостью.

— Привал! — озвучил я решение, найдя удобное место для отдыха.

Я стянул трофейный китель и набросил его на плечи Акиму. Тот замер на миг, и все же просунул руки в рукава. Мартын, уже облаченный в немецкую шерсть, поймал мой взгляд, а потом посмотрел на Нину. Она дрожала. Одежка девчонки вымокла от пота. Теперь же, даже в лесу, ощущался легкий ветер.

— Ниночка, на, возьми, — спохватился Мартын, захромал к ней и с какой-то надрывной нежностью укутал девчонку в свой китель.

Нина подняла на меня глаза. В этом взгляде была такая смесь вины и преданности, будто она предавала меня прямо сейчас, принимая заботу от другого. Дети… Они еще не понимают, какая буря бушует у них внутри, и как война насильно заставляет их взрослеть.

А эти влюбленные глаза Мартына? Понятно, почему он огрызается со мной, хотя знает же, что я поступаю правильно. Глупый рыцарь. И выбрал же время. Хотя нет, это нас выбрало время.

Мы нашли убежище под завалившейся старой сосной, чьи корни переплелись с ветвями могучего дуба. Получился живой склеп, защищенный от ветра. Внутри, если включить остатки фантазии, пахло домом. Ну, или хотя бы безопасностью.

Правда, безопасность скорее иллюзорная. Это как в детстве было достаточно закрыть ладонями лицо, оповестить всех, что «я в домике» и наслаждаться безопасностью. Что-то такое было и сейчас.

Нина с Акимом молча забились в самый темный угол. Мартын рухнул на сухую траву, привалившись спиной к стволу.

Я вытащил из узла, который я свернул из немецкой рубахи, жестяную коробку. Гады, они под кителем носили полноценную рубаху с отложенным воротником. Модники, мля.

— Eiserne Ration, — прочитал я вслух.

Немецкий язык, вбитый в голову школьным учителем, всплыл сам собой. Я знал его хуже английского, но достаточно, чтобы понимать врага. И думаю, что быстро вспомню, а то и выучу заново. Например, как французский в одной из командировок. Склонен я к языкам иностранным, особенно в стрессовых ситуациях быстро учусь.

— И что это? — Мартын подался вперед, в глазах блеснул лихорадочный огонек.

— Железный паек.

Три пары голодных глаз впились в коробку. Повисла напряженная тишина.

— Бисквиты… мясные консервы… суррогатный кофе… — перечислял я съестные трофеи.

— Да чего ты там перечисляешь⁈ — Мартын не выдержал, голос сорвался на хрип. — Открывай уже! Или дай, я сам открою.

— С-суки… и жрут же всякое эдакое… — зло прорычал Аким. Мальчишку явно прорывало и шок отступал, оставляя место незамутненной ненависти. — Убил бы, порезал как свиней.

Я промолчал. Пусть машет после драки кулаками, если психологически так ему легче. Хотя в другой обстановке наверняка сделал бы замечание, что ругаться нельзя. И откуда во мне только взялась эта педагогика?

Достал штык-нож и скрежещущим движением вогнал его в мягкую жесть. Провернул и в нос тут же ударил запах жира и специй. Я вскрыл вторую банку. Разломил галеты, выдавил на одну из них джем и протянул Нине. Последним достал кольцо копченой колбасы: твердое, пахнущее дымом.

Дети улыбались, радостно смотрели друг на друга, уплетая еду. И эта маленькая радость, будто луч света в темноте. Да, враги хотят нас уничтожить, но мы продолжаем жить. Ибо детская улыбка и есть сама жизнь!

И это была еще одна наша победа — мы ели. И не просто ели, а уплетали добытую в сражении еду.

Нина вцепилась в галету обеими руками, будто та могла улететь. Крошки сыпались на немецкий китель, но она подбирала их пальцами, облизывая кожу дочиста. Мартын запихивал в рот куски колбасы, почти не жуя; было слышно, как еда с трудом проваливается по воспаленному горлу.

Его глаза смеялись, порой даже закрывались в удовольствии.

— Только для этого и стоило бежать и терпеть, — сказал Мартын, вновь закатывая глаза в гастрономическом экстазе.

— Угу, — с полным ртом поддержал старшего друга Аким.

Наевшись, мелкий почти мгновенно отрубился. Мартыну и Нине тоже не мешало бы поспать, но ребята явно всё ещё пребывали в состоянии глубокого нервного шока, вздрагивая от каждого шороха. А тут, как назло, то ли глухарь неподалеку был, то ли тетерев. Шумел, зараза.

— Попробуйте отдохнуть, — негромко сказал я в темноту. — Вам поспать надо. А я посторожу. И не бойтесь, это всего лишь птица.

— Тебе тоже спать надо, Стёп, — нежно, где-то даже заботливо сказала Нина.

— Я не буду спать. Готов караулить, — тут же вызвался Мартын.

— Давай так: ты поспишь первым, а потом поменяемся, — предложил я.

Мартын нахмурился, попытался что-то возразить, но усталость взяла свое, и он неуверенно кивнул.

Я же вышел наружу из укрытия. Присел на поваленный ствол сосны, положив тяжелую винтовку на колени, и вслушался в дыхание ночного леса. Тишина стояла почти абсолютная. Где-то далеко, в чаще, ухал филин, в низине у болота перекрикивали друг друга лягушки, изредка в ветвях шуршала какая-то мелкая живность. Тетерева уже не был слышно. Ушел… а то я мог бы попробовать его добыть.

Так я провёл, наверное, не один час. Сидел, до боли в глазах вглядывался в темноту и думал. Размышлял о том, как действовать дальше. Куда вести детей? Где искать местных партизан? И главное, как вытащить остальных малолетних узников из концлагеря?

Я лихорадочно выуживал из памяти всё, что знал об этих местах: где стояли немецкие гарнизоны, какие дороги были забиты техникой, идущей на Восток, в каких деревнях лютовали полицаи. Сведения отрывочные, непроверенные, из школьных уроков да краеведческих книжек, но других у меня не было.

В какой-то миг я почувствовал, что меня неудержимо клонит в сон. Веки налились свинцом, мысли начали вязнуть в тумане. Я уже почти отключился, клюнув носом, как вдруг…

Где-то вдалеке раздался короткий гортанный выкрик. А следом грубый, гортанный смех. И голоса доносились именно с той стороны, откуда мы пришли.

Немцы… Вот неугомонные… Ночью? Сильно же их бомбанула справедливая казнь двух оккупантов. Или заблудились?

Сон как рукой сняло. Я вскочил.

— Подъем! Собирайтесь, быстро! — затормошил я ребят. — Немцы идут по следу.

Дети вмиг подскочили, зашуршали в темноте. Нина подхватила сонного, захныкавшего Акима. Мартын схватил вещмешок и свой карабин.

— Слушайте сюда, — быстро заговорил я. — Вы идёте на север, прямо вдоль ложбины. Если будет ручей, спуститесь в воду и идите по руслу, чтобы сбить запах, если они с собаками. Ждите меня там. Я их задержу и уведу от вас.

— Один⁈ — встревоженно спросил Мартын.

— Один, —тоном, не терпящим возражений, отрезал, а после смягчившись, добавил: — Не спорь. Я знаю что делать. Лучше их выведи. Сами они не справятся. Строго на Север по Полярной звезде в ночи ориентируйтесь. Я найду вас.

Я повернулся к Нине. Сдёрнул с её пояса кусок замызганной веревки, такая же держала и мои штаны, чтобы не сваливались. Но теперь на мне немецкий ремень иона не нужна. Быстро связал веревки мертвым узлом. Метра два крепкой бечевки набралось. Самое то.

Нина непонимающе, с ужасом смотрела на мои манипуляции. Я подтолкнул их:

— Уходите. Бегом! И чтобы ни звука! Мартын, с оружием аккуратно.

Они вышли из укрытия, грустно посмотрели на меня…

— Не оставлю! — отчаянным шепотом сказала Нина, и кинулась мне на шею.

Мартын скривился и отвернулся. Ничего не сказал.

Я с трудом разжал, как оказалось, не слабый захват девчонки.

— Все будет хорошо. Не уходите дальше трех верст на север. Услышите взрывы, не останавливайтесь. Ждете меня пять часов. Не появлюсь, уходите. Мартын — ты за старшего, — сказал я. — И ты терпи, боец… А уж дойдешь, поправим твою ногу. Все, вперед!

Они быстро растворились в лесной тьме. Лишь только Нина то и дело оборачивалась, пока кусты и стволы деревьев окончательно не скрыли силуэты детей.

Я же остался один. Глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух, нащупал за поясом гранаты и принялся готовиться встречать «дорогих» гостей.

А потом рванул туда, откуда и должны были заходить немцы. После отдыха и сытной еды, сдобренный эйфорией наличия собственных ног, а не протеза, я бежал быстро. Но какие бы чувства меня не захватывали: жажда ли расквитаться с нацистами, убивающими изуверски детей; или радость от молодого и относительно здорового тела, все равно я не забывал о работе и холодном расчете.

Они пошли за мной. Да и не мудрено, ведь я нарочно шумел, как медведь-шатун. Так что началась гонка. Отставание увеличилось, а я то и дело петлял, чтобы не могли взять меня в кольцо.

И скоро я нашел то место, что более всего подходило бы для встречи погони.

Я придирчиво оглядел тропу, оценивая геометрию ловушки. Слева — крутой, осыпающийся склон холма, справа — непролазный бурелом чащи. Горлышко бутылки. Проход между двумя замшелыми валунами был единственным путем. Немцы сунутся именно сюда, им просто некуда деться.

Ну давайте, сволота фашистская. Идите сюда. Еще посмотрим, кто тут хозяин.