Глава 16

Глава 16

— Мне нужно вернуться в город, — сказала я. Увидела, как у него погрустнело лицо, и быстро продолжила, пока он не успел спрятаться за своим каменным спокойствием. — Сдать отчет, закрыть практику, поговорить с кафедрой нормально, забрать вещи, решить вопрос с общежитием. Я не могу просто исчезнуть из университета с запиской «ушла к медведю, не скучайте». Хотя, признаю, записка произвела бы сильное впечатление.

— Лена…

— Подожди. Я еще не закончила. Я уже говорила с Сергеем Павловичем, пока ты воевал с коробкой образцов и ревновал меня. Он сказал, что дипломный проект на базе вашего хозяйства — хорошая идея. Я попросила его прислать список требований и форму заявления. Он прислал. Я просто… хотела сначала понять, что ты хочешь предложить. По-настоящему.

Михаил смотрел на меня так, будто не сразу понял, что я ему только что сказала. Огромный, серьезный, сильный, и вдруг на лице у него появилось почти мальчишеское недоверие.

— То есть ты…

— То есть ваша практикантка намерена продолжить исследование.

— Какое?

Я сделала шаг ближе, положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью билось сердце.

— Влияние медведей на сердечно-сосудистую систему студенток аграрного университета.

Он резко выдохнул. Потом его руки легли мне на талию, бережно, почти осторожно, и я сама подалась ближе. Больше никакой паузы не выдержала. Потянулась, и он потянулся мне навстречу. Поцелуй вышел уже без той первой робости, что на поляне. В нем было облегчение, горячее и сладкое, как мед после долгого дня, было его сдержанное «я ждал», мое упрямое «я вернусь», и еще что-то такое большое, что я не стала пытаться назвать. Потом, может быть. Когда научусь писать отчеты по чувствам.

— Я люблю тебя, — сказал он мне в губы, тихо и прямо.

Я закрыла глаза. Вот так. Без красивых оборотов, без грома, без сияния. Просто слова, от которых у меня подогнулись колени, а его руки тут же удержали меня крепче.

— Я тоже, — прошептала я. — Но если ты сейчас скажешь, что «это из-за истинности», я тебя укушу.

— Не скажу.

— Хорошо. Потому что я, может, и не оборотень, но после всего что я здесь пережила, я теперь тоже стала опасная.

— Знаю.

— И мед мне с собой в город дашь.

— Все, что у меня есть отдам.

Следующие три дня прошли так быстро, будто кто-то подогрел время на сильном огне. Мы заполняли дневник, обходили пасеку, я дописывала отчет, Михаил писал характеристику, Зоя кормила меня с таким видом, словно собиралась запасти на дорогу не только баночки меда, но и мои щеки, Палкан таскал к моему крыльцу палки, а я каждый вечер считала часы до отъезда и упрямо повторяла себе: я возвращаюсь. Это помогало, но прощаться все равно оказалось тяжело. В день, когда приехала машина от университета, я стояла у домика с чемоданом, рюкзаком, папкой, тремя банками меда, одной свечой, пакетом булочек и таким комом в горле, что даже Артем, высунувшийся из машины, притих. Михаил проводил меня до ворот. Взял за руку, поцеловал пальцы и сказал только:

— Я буду ждать.

— Я быстро, — ответила я. — И это не попытка сбежать, если что.

— Знаю.

— Я скоро вернусь.

— Знаю...

— Люблю тебя, медведь.

— Люблю… Возвращайся скорее, моя пчелка. — Он поцеловал меня в макушку.

Город встретил шумом, пылью, душной общажной комнатой и сообщениями от девчонок, которые требовали подробностей, почему я вернулась «с лицом, как будто меня там успели замуж выдать». Я сдала отчет, получила зачет, выслушала куратора, который похвалил характеристику и сказал, что дипломная тема действительно перспективная, написала заявление, собрала вещи на ближайшие недели, втайне от всех доела одну банку меда и поняла, что магазинный теперь правда есть не смогу. Бабушка из автобуса была права. Жизнь до Медяниц закончилась где-то между пчелой на носу и фразой «я тебя выбрал». Обратно я ехала уже не как практикантка, брошенная судьбой в деревню с чемоданом и тревогой, а как человек, который знает, где его ждут. Хотя чемодан все равно застрял в багажнике, потому что стабильность — признак мастерства.

Когда машина остановилась у ворот усадьбы, я увидела Михаила сразу. Он стоял у дорожки, в светлой рубашке, с закатанными рукавами, огромный, бородатый, совершенно мой, и улыбался так, что у меня сердце с разбега врезалось в ребра. Палкан сорвался первым, чуть не снес меня вместе с чемоданом, потом прибежала Зоя, всплеснула руками, перекрестилась почему-то от счастья и тут же начала ругать меня за то, что похудела, хотя я за эти дни питалась медом, булками и нервами, а со стороны сарая раздался хриплый голос старого тракториста Фрола Самсоновича, которого я успела видеть пару раз издалека:

— Ядрены пассатижи, Медвежич, не улыбайся та широко, пчелы ослепнут!

Я рассмеялась, потому что иначе точно заплакала бы.

Вечером мы стояли у ульев. Солнце садилось за лес, пасека гудела ровно, цветы у дорожек пахли теплым летом, Палкан спал на крыльце, Зоя где-то на кухне громыхала кастрюлями, а я стояла в кольце Михаиловых рук и едва доставала ему до подбородка. И это оказалось самым правильным местом в мире. Я приехала в Медяницы с твердым намерением получить зачет. Зачет я получила. А заодно — медведя, пасеку и любовь, от которой сладко даже без меда.

Михаил наклонился к моему уху, и его борода щекотно коснулась виска.

— Пчелка.

— М-м?

— Завтра пойдем смотреть новые медоносы.

— Вот видите, Михаил Анатольевич, — сказала я, поворачиваясь в его руках и поднимаясь на носочки, чтобы дотянуться до поцелуя. — Я же говорила, практика у нас будет полезная.

Медовый день

Три года спустя я все еще считала, что День меда в Медяницах придумал человек, который очень любил пасеку, людей и хаос, но плохо представлял, что будет, если собрать все это в одном месте, добавить жару, детей, туристов, три вида пирожков, конкурс на лучший медовик и тетю Зою с половником как символом власти.

Солнце с утра жарило так щедро, будто тоже решило поучаствовать в ярмарке и подрумянить всех гостей до товарного вида, над лугом висел густой запах трав, воска, дыма от самовара, свежего хлеба и меда, а я стояла за нашим длинным прилавком в желтом сарафане, который еще весной сидел свободнее, и думала, что если кто-нибудь сейчас спросит меня, где у нас липовый, гречишный или цветочный, я отвечу правильно, но, возможно, с выражением женщины, которая уже три часа мечтает сесть и снять босоножки.

Я за эти три года привыкла к ярмаркам, к туристам, к тому, что дети обязательно тычут пальцами в соты и спрашивают, кусаются ли пчелы, к бабушкам, которые пробуют пять сортов, потом покупают шестой, потому что «вот этот на них смотрит», и даже к тому, что каждый второй гость, услышав мою фамилию, радостно считает своим долгом сказать: «Пчелкина на пасеке? Ну надо же!» Я уже улыбалась на это профессионально, спокойно, почти свято, хотя внутри моя маленькая городская студентка, когда-то приехавшая сюда на практику, все еще иногда поднимала голову и ворчала: да-да, вселенная пошутила, проходите дальше, у нас тут свечи ручной работы и скидка на наборы. Но сегодня все было по-особенному шумно, ярко, сладко и как-то очень живо, будто вся усадьба Медвежича разом расправила плечи.

Михаил ходил между рядами ульев и ярмарочными столами такой огромный, спокойный и красивый, что у меня до сих пор иногда сбивалось дыхание. Вот живешь с человеком не первый год, знаешь, как он утром ворчит, если Зоя переставила его любимую кружку, как прячет от меня свой личный запас липового, будто я за три года не изучила все его тайники, а все равно смотришь — и внутри тепло, глупо, сладко, словно снова двадцать два и пчела только что залетела под сетку.

— Леночка, милая, а вот этот мед точно с донника? — спросила у прилавка туристка в белой шляпе, держа ложечку так, будто это ключ к вечной молодости. — Он такой нежный, прямо сливочный.

— Донниковый, да, — ответила я, подвигая к ней баночку с красивой этикеткой, которую сама рисовала зимой, пока Михаил рядом считал заказы и каждые десять минут «случайно» проверял, не замерзли ли у меня ноги. — Он мягкий, без резкой горчинки, хорошо идет к творогу, блинам, теплому хлебу и к тем людям, которых хочется угостить чем-то добрым, но не слишком очевидно признаться, что вы их любите.

Женщина засмеялась и взяла две банки, а я поймала взгляд Михаила через толпу. Он стоял у дегустационного столика, держал на руках соседского мальчишку, который хотел посмотреть, как запечатаны соты, и смотрел на меня так, будто я только что сказала что-то не про мед, а лично про нас. Я пригрозила ему ложечкой, мол, работай, медвежонок, не отвлекайся на жену. Он, конечно, понял. За эти годы мы научились переговариваться взглядами лучше, чем словами, хотя словами тоже пользовались часто и с удовольствием, особенно когда я искала спрятанный мед, а он делал вид, что ничего не знает.

— Медвежонок! — позвала я, когда у прилавка на секунду стало свободнее. — Подойди, пожалуйста, у нас тут гречишный заканчивается.

Михаил передал мальчишку его матери, взял с соседнего стола две коробки сразу, подошел и поставил рядом со мной так легко, будто внутри были не банки, а пух. Потом наклонился, почти касаясь бородой моего виска, и тихо сказал:

— Моя пчелка, я уже здесь.

Он на пару секунд положил ладонь мне на спину, чуть ниже лопаток, туда, где от жары прилипла ткань сарафана. Ладонь была огромная, горячая, родная. Я невольно прикрыла глаза, потому что в толпе, жужжании, смехе, звоне ложечек о блюдца и криках Фрола Самсоновича, который где-то у сцены объявлял конкурс на самый красивый блин с медом, это прикосновение вдруг стало тихим островком. Михаил сразу наклонился ближе.

— Устала?

— Немного. Но я героически держусь, потому что жена хозяина пасеки не может упасть лицом в донниковый прямо при гостях. Это испортит продажи. Или, наоборот, улучшит, если подать как перформанс.

— Сядь на десять минут.

— Я сяду после конкурса медовиков. И после того, как Зоя перестанет смотреть на меня из-за самовара так, будто я лично отвечаю за моральное состояние всех пирогов.

— Зоя смотрит, потому что волнуется.

— Зоя волнуется с половником наперевес, это очень сомнительное волнение.

Из-за самовара тут же донеслось:

— Я все слышу, голубки! Мишка, не стой столбом, налей жене морсу, она с утра на ногах. Лена, не спорь, у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь продавать баночки вместе с прилавком, лишь бы лечь!

— Видишь? — шепнул Михаил. — Не я один.

— Заговор, — вздохнула я. — Медовый семейный заговор против моей деловой репутации.

Но морс я взяла. Холодный, смородиновый, с легкой кислинкой, он оказался прекраснее половины романтических признаний, особенно когда стоишь на солнце, в сарафане, который подозрительно теснит под грудью, и чувствуешь, как волосы липнут к шее. Михаил не сразу ушел. Он остался рядом, чуть за моей спиной. Не мешал, не командовал, просто был рядом — большой, теплый, надежный, мой. И гости, конечно, это видели. Некоторые улыбались, некоторые тихонько переглядывались, кто-то шептал «та самая Пчелкина», и я уже давно не обижалась. Мне нравилось быть той самой. Той, которая приехала на практику, приложила медведя лопатой, а потом осталась. Той, которую Михаил называл «моя пчелка» так, что даже Зоя иногда отворачивалась к кастрюлям и подозрительно громко сморкалась.

К полудню ярмарка разошлась вовсю. На траве перед верандой дети раскрашивали деревянных пчелок, рядом Федя показывал, как крутить свечи из вощины. Михаил провел экскурсию к дальним ульям, вернулся с группой туристов, снял шляпу, провел рукой по волосам, и я поймала себя на том, что улыбаюсь просто так. Мой Медвежич. Мой огромный медведь, который умел одним взглядом остановить шумную компанию, одним движением поднять тяжелый ящик и одним тихим «пчелка» убрать из моей головы любую суету.

— Медвежонок, — сказала я, когда он подошел снова и украдкой утащил с тарелки кусочек медовика. — Ты только что съел конкурсный образец.

— Проверил качество.

Он рассмеялся тихо, низко, и я потянулась убрать с его бороды крошку. Пальцы задержались на щеке, он перехватил мою ладонь и поцеловал прямо в центр.

Я покраснела, хотя, казалось бы, после трех лет с Михаилом и одной свадьбы в Медяницах, где половина деревни рыдала, а вторая половина спорила, кто украл последний медовик, краснеть было уже несерьезно. Но я все равно краснела. Особенно когда он смотрел на меня так.

Ближе к вечеру жара спала, солнце опустилось к лесу, и ярмарка медленно начала выдыхаться. Гости разбирали последние наборы, дети носились по траве с деревянными пчелками, Зоя считала пироги и делала вид, что не устала. Я наконец позволила себе сесть за край прилавка, сняла одну босоножку под столом и с наслаждением пошевелила пальцами. Ноги гудели, спина ныла, сарафан под грудью стал тесноват, а внизу живота держалась мягкая, новая тяжесть, от которой хотелось то смеяться, то плакать, то срочно съесть соленый огурец с медом и никому ничего не объяснять.

Михаил заметил меня почти сразу. Он отдал Феде коробку с последними наборами, коротко сказал что-то Зое, а потом подошел ко мне и присел рядом на корточки, огромный даже так, с загорелыми руками, распахнутым воротом рубашки и внимательным взглядом, от которого я за три года так и не научилась защищаться.

— Все хорошо? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты побледнела. Хочешь, я закрою прилавок, и мы уйдем в дом? Зоя справится, Федя подхватит.

Я улыбнулась и покачала головой, хотя от его заботы в груди сразу стало горячо и немного опасно для самообладания. На моем пальце блеснуло кольцо — тонкое, золотое, с камнем цвета густого липового меда. Михаил подарил его мне в тот день, когда я вернулась в Медяницы уже насовсем, а потом надел еще раз на свадьбе, под крики Феди, лай Палкана и Зоино громкое: «Ну слава тебе, господи, женились!»

— Все хорошо, медвежонок, — сказала я, накрывая его ладонь своей. — Просто твоя пчелка сегодня немного быстрее устала.

— Я же говорил утром, что тебе не надо стоять весь день, — тут же нахмурился он, и в этом был весь мой Медвежич: сначала любовь, потом тревога, потом желание немедленно перестроить весь мир так, чтобы мне стало удобнее. — Ты с самого открытия на ногах. Еще и коробки пыталась таскать, хотя я просил оставить их мне.

— Ты просил так, будто я хрустальная банка с донниковым, а не жена хозяина пасеки. Я имею право на трудовую деятельность.

— И на отдых тоже.

— Вот отдыхаю. Сижу. Босоножку сняла.

Он все еще смотрел настороженно, не улыбался по-настоящему, только большой палец медленно поглаживал мое запястье. Я почувствовала, как внутри, под этой новой мягкой тяжестью, под всем шумом ярмарки, под запахом меда, травы и жаркого дня, поднимается такое тихое счастье, что удерживать его дальше оказалось почти невозможно. Я хотела сказать ему красиво. Подобрать момент. Может, вечером, когда гости разъедутся, когда Зоя уйдет считать выручку, когда пасека успокоится, а мы останемся вдвоем на крыльце. Но Михаил сидел передо мной сейчас, живой, встревоженный, огромный и мой, и я вдруг поняла, что красивее момента у нас все равно не будет. У нас вообще все важное случалось немного некстати: среди пчел, у реки, в лесу, у прилавка с медом.

Я взяла его руку крепче. Он сразу насторожился еще больше.

— Лена?

— Все правда хорошо, — сказала я и сама улыбнулась шире, чувствуя, как предательски щиплет в носу. — Просто твоя пчелка, кажется, скоро принесет в этот дом еще одного сладкоежку.

Он замер. Окаменел. Даже моргать перестал. Сначала смотрел на меня, будто слова не сразу добрались до него сквозь шум ярмарки, потом медленно опустил взгляд к нашим соединенным рукам. И только тогда я сама, уже не пряча улыбку, осторожно положила его ладонь себе на живот.

Михаил вдохнул так резко, словно его ударили. Только не больно — счастьем. Его пальцы дрогнули, но легли осторожно, едва касаясь, будто под моей ладонью была не я, его Лена, привычная, теплая, живая, а самая хрупкая тайна на свете. Глаза у него стали такими теплыми, золотыми, почти медвежьими, что у меня все-таки защипало в носу сильнее.

— Нашего? — хрипло спросил он.

Я рассмеялась и свободной рукой погладила его по волосам.

— Нет, соседского! Твоего, Михаил Анатольевич. Нашего. Маленького пчеломедвежонка.