1.1

Это было лишь короткое мгновение, в котором для меня, кажется, уместилось все: беспокойство, поддержка, триумф. Мне даже на мгновение показалось, что я стою здесь, перед этими людьми, которые выносят важное для меня решение, не одна. Словно у меня есть надежная поддержка.

А может, я просто додумала, потому что хотела это почувствовать. На самом деле генерал только скользнул по мне взглядом, а потом отвернулся, снова превратившись в статую.

Далее Корсаков принялся перечислять, что мне можно делать и что нельзя делать. Я слушала так, словно любое упущенное слово могло стоить мне жизни. Внутри все было натянуто как струна и дрожало даже от дуновения воздуха.

Решение сводилось к тому, что мне разрешалось на основании доверенности вести дела типографии, но запрещалось распоряжаться имуществом: продавать, закладывать, отчуждать и так далее. И это меня уже более, чем устраивало, потому что расставаться со станками, шрифтами и прочими очень важными и нужными вещами я не собиралась.

В зале звучал только скрип пера, пока секретарь записывал, как я должна была отчитываться перед присутствием. Мне нужно было подготовить весь список долгов и обязательств, список работников, включая тех, что работали до удара Фридриха и после, предоставить расписку о срочном платеже Сумскому — уже завтра — и сделать полную опись имущества типографии.

Я на секунду прикрыла глаза, представив, сколько мне предстоит работы, которую я не смогу скинуть на кого-то другого. Хотя в этот момент вопрос делегирования полномочий показался мне не таким уж и безумным.

— Карл Иванович может подготовить дополнительные сведения по своему усмотрению, — продолжил Корсаков. — Кроме того к следующему заседанию надлежит вызвать для объяснения обстоятельств разговора купца Ширяева Ивана Петровича и подготовить новое свидетельство о состоянии здоровья барона Федора Ивановича Лерхена.

Точка, поставленная секретарем в конце решения была больше похожа на запятую, потому что все было временно и очень шатко. Но теперь у меня появилась возможность спокойно сесть, подумать, посоветоваться, чтобы Карл не мог меня обвинить в поспешных решениях.

И я собиралась ею воспользоваться. Даже если лозунг «моя жизнь — мои правила» тут не действует, мне предстоит научиться трактовать и использовать местные правила в своих интересах, как бы сложно мне это ни было.

— Решение будет внесено в журнал присутствия, — закончил Корсаков. — Стороны будут извещены о дне следующего рассмотрения.

Карл медленно поклонился и тихо произнес:

— Как будет угодно присутствию.

Никто не заметил того, как опасно сверкнуло пенсне, когда он посмотрел на меня. Карл рассчитывал на другое решение, но не считал свое поражение окончательным, поэтому, увы, от него можно было ожидать разного.

Я тоже поклонилась:

— Благодарю.

Корсаков одобрительно кивнул.

— Часть ваших документов останется в присутствии для изучения, — сказал он. — Ваше объяснение, ваше превосходительство, будет приобщено к делу. Попрошу вас направить его также письменно. Так же как письменные разъяснения упомянутых поручика Градского и унтер-офицера Рябова.

— Непременно сегодня же, — ответил Вранов.

Генерал покинул зал заседания почти сразу, нам пришлось задержаться, чтобы уточнить некоторые вещи и забрать папку с документами. Дуня перекрестилась, когда я рассказала ей о решении, пробормотала что-то в адрес Карла, и мы вышли на крыльцо дворянского собрания.

Я почувствовала, как пальцы сами крепче сжали папку с бумагами. Края впились в перчатки. У меня все еще дрожали колени, в горле стоял ком, поэтому поглубже вдохнула морозный воздух и посмотрела в небо.

Голубое с белыми прожилками облаков. Кажется, плечи расправились сами собой, а в груди появился трепет и желание обнять весь мир. Наверное, так чувствуется надежда.

— Варенька, — прозвучал рядом голос Карла, — вы же должны понимать, что всеми своими действиями вы делаете только хуже самой себе.

И, возможно, в другой раз я бы вздрогнула или разозлилась. Но сейчас внутри меня было такое умиротворение, что я улыбнулась.

— Дядюшка, я охотно верю, что вы мне желаете только самого лучшего, как и своему брату. Поэтому будете всячески способствовать укреплению типографии Лерхен, — сказала я. — И услышанный мной разговор о том, что питейное заведение в нашей пристройке было бы гораздо выгоднее — всего лишь досадное недоразумение.

Карл сжал зубы и прищурился. Он не знал, что Варя это услышала, наверное, поэтому думал, что легко будет уговорить на его оформление как попечителя? В любом случае все его расчеты оказались неверны.

Пенсне сверкнуло, когда Карл безупречно поклонился, только вот глаза его выдавали хищным, мстительным блеском.

— Береги себя, Варенька, — произнес он. — В твоем положении это было бы самым разумным.

— Благодарю за заботу, дядюшка, — в тон ему ответила я, нацепив столь же искусственную улыбку, как и его забота.

Он ушел первым. Не торопясь, будто сам решил дать мне две недели из великодушия. Дуня проводила его таким взглядом, что если бы взглядами можно было прожигать, в Карле была бы сквозная дыра.

— Ишь, змей, — прошептала она, когда Карл сел в сани.

— Тише, Дуня.

— Да я тихо.

До дома мы ехали молча. Первое, что я сделала — это спрятала доверенность обратно в сейф, закрыла его на ключ, который вернула на шею. И только после этого отправилась навестить Фридриха, рассказать о заседании и напомнить, что типография ждет его, своего хозяина, и ему непременно нужно выздоравливать.

Потом Дуня помогла мне сменить платье на домашнее и усадила в кресло, хлопоча вокруг, как будто сама не устала стоять за дверями зала, пока ждала меня.

Но я не спорила: язык любви и уважения у людей разный, и сейчас лучшее, что я могла для нее сделать — это позволить о себе позаботиться. Тем более, что мне эта забота действительно была нужна.

Я прикрыла глаза, и решила, что все дела буду делать завтра, а теперь можно дать себе выдохнуть и выспаться. Если когда-нибудь мне снова вздумается жаловаться на дедлайны из прошлой жизни, пусть кто-нибудь ударит меня счетной книгой по голове.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Я все же успела заснуть прямо так, в кресле. И, вероятно, проспала не меньше часа. Но разбудил меня колокольчик входной двери.

«Если это Карл, то я все же приложу счетной книгой по голове, только не себя, а его», — подумалось мне, когда я начала соскребать себя с кресла.

Шея затекла, спина ныла, и я вообще подумывала, не перекосит ли меня после этого короткого сна, как это было несколько раз в моей прошлой жизни. Но молодое тело все же имело свои преимущества: мне было достаточно немного потянуть мышцы, и тут же стало легче.

В дверях появилась Дуня, явно недовольная тем, что вынуждена меня будить.

— Его превосходительство генерал Вранов, — произнесла она. — К вам. С бумагами.

— Ну раз с бумагами, пригласите его в кабинет, — распорядилась я. — Сейчас подойду.

Кормилица ушла, а я подошла к зеркалу, глянуть на себя и поймала себя на том, что начала поправлять прическу и легонько растирать щеки. Как будто мне это было важно.

Конечно, важно! А то генерал опять заведет свою шарманку про то, что мне надо себя беречь или то, что мое место у пялец, раз я в обморок грохаюсь. Нет бы что-то приятное сказал! От Градского и то больше комплиментов слышала.

Вранов ждал меня у окна с папкой под рукой. Собранный, но тоже заметно уставший, как будто прошедшая пара часов доставила ему немало проблем. Хотя кто знает, возможно, так и было.

— Варвара Федоровна, — коротко поклонился он.

— Ваше превосходительство, — я сделала книксен.

Дуня зашла следом за мной и, как обычно, встала у двери.

— Не ожидала вас сегодня снова увидеть, — произнесла я, останавливаясь около стола, но не садясь в хозяйское кресло.

— Обстоятельства иногда преподносят нам неожиданности, — ответил он.

— Главное, чтобы они были приятными, — парировала я.

Он улыбнулся уголком губ. Половица скрипнула, когда Дуня перенесла вес с одной ноги на другую: напоминают, что мы не одни и не флиртуем. Наверное.

— Теть Дунь! Там дрова привезли, а Матвей со Степаном уже ушли! — послышался голос Петьки. — Говорят, щас все у ворот скинут, а дальше как хотим!

Дуня аж подпрыгнула, лицо ее вытянулось, в глазах появилась растерянность: за что хвататься — за репутацию барышни или за дрова.

— Дверь оставь открытой, — сказала ей я. — Иди. Проследи, чтобы сгрузили в сарай, а не у ворот, и чтобы сырые за сухие не выдали.

Дуня кинула взгляд на генерала, вздохнула и, распахнув настежь дверь, выскочила в переднюю. Генерал проводил ее с улыбкой, а я отчего-то смутилась и ощутила некоторую растерянность от того, что мы внезапно остались наедине.

Я опустила взгляд на стол, на чернильницу, на неровную стопку бумаг, которые еще час назад собиралась разбирать завтра.

— Вы сегодня выглядите лучше, — произнес он. — Все же работа по ночам — дурная идея.

— Но порой единственный выход, — возразила я, подняв глаза. — Иначе бы мы тут не стояли, а вы не пришли бы ко мне с бумагами. Вы пришли бы к Карлу Ивановичу.

— Я почти уверен, что не пришел бы вовсе, и отправился дальше без нужных мне документов, — ответил Вранов.

Это что? Похвала?

— Я должна поблагодарить вас, ваше превосходительство, — сказала я. — За сегодняшнее объяснение в присутствии.

— Оно было необходимо, — ответил он. — Мой заказ был внесен в обсуждение. Я обязан был не допустить, чтобы его истолковали неверно. Но если вы делаете это только потому что должны…

— Хочу, — перебила я чуть более эмоционально, чем стоило. — Я хочу поблагодарить вас, ваше превосходительство. Но желания девицы порой можно истолковать превратно.

— Обещаю вам не делать этого.

— А еще я хочу попросить у вас прощения, — а сжала пальцами край стола. — За напрасное обвинение. Мне жаль, что я наговорила вам… Всякого. Я решила, что слухи о пари пошли от вас. Это было несправедливо.

— Было.

Его прямолинейность бесила. Но она же — давала уверенность, что он не будет юлить и пытаться использовать мои же слова мне во вред. С ним было проще мне самой: я сама могла быть достаточно прямолинейна.

Мы смотрели друг другу в глаза, как будто разговаривая не только и не столько словами, сколько взглядами.

— Вы могли бы сказать, что не сердитесь.

— Я мог бы, — согласился он. — Но это было бы не совсем правдой.

— Да, — признала я. — Я обвинила вас без доказательств. И, что хуже, сделала это только потому, что вы оказались рядом в минуту, когда мне было страшно.

Он все понимал, я видела. И уже не сердился — это я тоже видела. Но тогда, в момент ссоры, мы оба были на эмоциях. Только вот разница между нами была как между зеленым корнетом и… опытным генералом, каковым и был Вранов: одним управляют эмоции, а другой ими управляет сам. Вот этому мне и стоило поучиться.

— Хуже, когда страха не остается вовсе, — произнес генерал. — Это значит, что человеку уже нечего беречь.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что теперь? — он чуть склонил голову набок.

— За то, что не сделали вид, будто ничего не было.

— Между нами слишком много сказано, Варвара Федоровна, чтобы притворяться, будто ничего не было, — ответил он после паузы.

И хотя в этих словах не было ничего особенного, но у меня вспыхнули щеки, и я сделала шаг назад, отведя взгляд.

— И все же, ваше превосходительство, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы приехали с бумагами.

— Именно, Варвара Федоровна. У меня для типографии Лерхен есть еще один заказ.