7.1

Варвара Федоровна села, аккуратно расправив юбку. Я остался стоять еще мгновение, затем отошел к камину. Градский бросил на баронессу взгляд, слишком живой для того, кто ездит к барышне только по поручениям. Затем он очень ловко переместился по гостиной ближе к окну и подальше от двери, хотя, если мне не изменяла память, он собирался уходить, чтобы пообедать у Еремеева.

Но формально я ничего не мог ему сказать. Особенно при некоторых дамах.

Я посмотрел на Белозерову и Арсеньеву. И если первая, как я уже успел заметить на балу и после, весьма благоволила баронессе Лерхен, то вторая смотрела на всех так, будто в этот момент мысленно заряжала мушкет.

Губернаторша первой нарушила молчание и спросила баронессу о заседании опеки. Андрей Кириллович предостерегающе взглянул на жену, но Анна Викторовна сделала вид, что не поняла. В этом доме тоже что-то менялось, и губернатор пока не знал, как с этим быть.

Не мне его судить, учитывая все обстоятельства жизни этого дома.

Варвара Федоровна умела говорить о неприятном прямо и без просьбы о сочувствии. При других она вообще редко позволяла себе чувства — будто дело было ширмой, за которой можно спрятать и усталость, и уязвимость.

Для девицы, которую пытаются представить неспособной вести дело, редкая выдержка. И упрямство.

— Попечение отложили на две недели, до проверки обстоятельств, — ответила она, держа спину прямо. — Но типографию у меня в четверг не отняли, и уже за это я должна быть благодарна.

Она ровно на миг перевела взгляд на меня. Я сдержанно вежливо улыбнулся. Мы оба были там, оба знали, как повернулось дело, и что теперь предстояло баронессе.

— Отсрочка — не поражение, Варвара Федоровна, — сказал я. — Особенно когда противоположная сторона рассчитывала на немедленное решение.

Конечно, она знала, что я прав. Но это не отменяло всей тяжести опустившихся на нее дел, даже если не брать в расчет только типографские заботы. Баронесса перевела взгляд на Белозерову, а потом и на Арсеньеву. А та, кажется, только и ждала этого момента.

— Как приятно, когда заседание Дворянской опеки внезапно обретает сходство с военной кампанией, — укол был в мою сторону, да только смотрела Елизавета Михайловна на Варвару. — Сразу становится понятно, кому где стоять и откуда ждать выстрела.

Однако на лице баронессы не дрогнул ни один мускул. Не было ни смущения, ни досады, ни испуга. Она словно изучала Арсеньеву в ответ, только в свойственной ей манере — спокойно и деловито.

Анна Викторовна поспешила сгладить момент и спохватилась, что ее ответ пришел слишком поздно. Но баронесса с легкостью признала свою ошибку. Там, где многие мужчина попытались бы найти причины в чем угодно, от слуги до ненастья.

— Нашлись люди, которые прислали мне подробные инструкции, как поступить, и я намереваюсь ими воспользоваться, не отступив ни от одного пункта, — произнесла баронесса, выразительно посмотрев на губернаторшу.

И здесь на удивление синхронно оба супруга сделали вид, что совершенно ни при чем. Примерно так же ни при чем, как мое появление в присутствии.

Затем я перевел взгляд на Варвару Федоровну. Ее пальцы чуть дрогнули на складках платья, но она только сильнее выпрямилась. В ее скромной улыбке была благодарность, но мне показалось, что она же и зарождала в баронессе тревогу.

Теперь она была вынуждена принимать помощь — ту самую помощь, необходимость которой я сам же поставил ей в упрек. И уже не имело значения, что именно я тогда хотел сказать.

Варвара Федоровна могла отойти от советов, чтобы как можно меньше опираться на других. И в этом была самая главная опасность для нее самой.

— Если инструкции подробны, следуйте им, — сказал я.

Баронесса не подняла на меня взгляд, рассматривая свои тонкие кисти с бледной, почти прозрачной кожей.

— Я постараюсь, ваше превосходительство.

Этот ответ был весьма в ее духе. И мог означать только одно: она готова принимать помощь ровно до того мгновения, когда снова сможет рассчитывать только на себя.

Я не мог понять, меня это больше удивляло или возмущало.

— Сделайте это. «Старалась» — это не действия.

Глаз она так и не подняла, но упрямо поджала губы. Пожалуй, в этот момент мне больше всего хотелось переубедить ее. Однако я понимал, что мои слова снова прозвучали как обвинение.

Арсеньева, и так долго сидевшая молча, не смогла пропустить моего участия в этом обсуждении.

— Как воодушевляюще, — язвительно сказала она. — Дамы у нас теперь получают инструкции, генералы — командуют исполнением, губернатор одобряет законность. Светлоярск решительно вступает в новую эпоху.

— Елизавета Михайловна, — осадила ее Покровская.

— Что? Я говорю с восхищением. Просто, как всегда, без должной сладости, — Арсеньева ответила с таким видом, будто и впрямь не понимала, за что ее осадили.

— Сладости будут за обедом, — заметила губернаторша, произнося вслух то, о чем догадывался каждый в этой гостиной. — Если Тихон Савельевич, наш повар, не решил, что в пост нам достаточно хрена.

Арсеньева улыбнулась, оценив замечание.

— Возможно, хрен за сегодняшним столом может оказаться самым уместным из блюд.

Желание оставаться на обед слабело. Но Градский явно никуда не собирался, а у баронессы, похоже, были свои причины остаться. Этого хватило, чтобы я не стал откланиваться.

Следующие гости почти заставили меня пожалеть об этом. Лакей объявил Марью Петровну Ладынину с дочерью.

Марья Петровна и Елизавета Павловна вошли с тем сдержанным достоинством, которое приличествует женщинам из семей офицеров. Мать поздоровалась со всеми, а мне поклонилась чуть ниже, чем следовало, подчеркивая то, что это уже не первый разговор. Дочь посмотрела коротко, робко и сразу опустила глаза.

Мне ничего не оставалось, как ответить им внимательнее, чем случайным знакомым. Я помнил и про свое обещание. И понимал, что помимо этого обещания Марья Петровна преследует и свои цели. Как и другие дамы, являющиеся с дочерьми к губернаторскому обеду «засвидетельствовать свое почтение».

— Рад вас видеть, — произнес я вполголоса. — Надеюсь, вам чуть менее тревожно.

— Благодаря вам, — так же тихо ответила Ладынина-младшая.

А я невольно посмотрел туда, где сидела Варвара Федоровна.

Она тоже взглянула на вошедших. Быстро, почти незаметно. На Марью Петровну, на ее дочь, на меня. По ее взгляду я понял: встречу у полицейской части она запомнила. И картинка для нее сложилась быстро.

Варвара Федоровна позволила себе быстро исчезнувшую с губ усмешку, дернула манжету и отвела взгляд.

Я выпрямился и сделал шаг ближе к камину, отходя от Ладыниных. В моих действиях не было ничего предосудительного или двусмысленного. Но все же мне стало неприятно от того, что Варвара Федоровна могла увидеть эту сцену иначе. Как особое внимание. И еще неприятнее было то, что меня это задело.

Анна Викторовна приветствовала Ладыниных, затем легко включила их в общий круг так, чтобы они не почувствовали себя лишними. Дубровский наблюдал за женой с привычным спокойствием, но во взгляде было тщательно спрятанное волнение. И я понимал почему: Арсеньева бросала весьма заинтересованные взгляды на каждого, кто собрался в гостиной. Особенно — на баронессу Лерхен.

Приглашение на обед в этой ситуации выглядело больше как оповещение о начале второго раунда.

Я предложил руку Ладыниной-младшей и очередной раз посмотрел на Градского, мысленно напоминая ему, что он собирался отобедать в трактире. Он слегка наклонил голову, мой взгляд понял и учтиво оказался рядом с Варварой Федоровной. Поручик что-то очень тихо ей сказал, а она ответила ему сдержанной улыбкой без попытки проявить наигранную скромность.

Случайность вышла слишком удобной

За столом говорили о дорогах, почте, распутице и ранней весне. О пойманном на днях колоднике и героическом поведении Строганова. Ничего опасного — на первый взгляд. Но как правило именно в таких разговорах решалось, о чем город будет говорить следующие несколько дней.

Марья Петровна снова вернула разговор к службе сына, давая дочери возможность оказаться не просто молчаливой барышней, а сестрой офицера.

Градский делал вид, что занят рыбой, но всякий раз оказывался готов помочь Варваре Федоровне раньше лакея. Сама баронесса почти не вмешивалась. Сидела прямо, отвечала, когда к ней обращались, и я был почти уверен, что думала о своих делах. Как обычно.

Белозерова время от времени поглядывала на нее, а Арсеньева ждала повода. Анна Викторовна старалась делать вид, что расслаблена, однако слишком хорошо видела, когда и как стоило увести разговор в безопасное русло. Дубровский с другого конца стола следил со сноровкой бывалого офицера, понимая, что в этой ситуации жене может потребоваться его поддержка.

Я в очередной раз с досадой поймал себя на том, что снова ищу взглядом Варвару Федоровну, и повернулся к хозяйке.

— Признаюсь, Анна Викторовна, — сказал я, — такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Я произнес это без всякого умысла, только Варвара Федоровна вдруг подняла голову.

Взгляд у нее изменился мгновенно: исчезла усталость, исчезла отстраненность, даже осторожность отступила. Передо мной снова была не девица за губернаторским столом, а человек, озабоченный делом. И я понял, что сейчас случится как раз то, о чем потом и будут судачить.

— Анна Викторовна, простите за странную просьбу, — произнесла она. — Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

Я чуть сильнее сжал приборы. Градский замер и чуть покраснел. Ладынина-младшая потупила взор, как и положено в неловкой ситуации, а старшая выразительно поправила салфетку, отмечая, как именно стоит себя вести девицам. И как именно не стоит тоже.

На лице Арсеньевой появилась довольная улыбка. Баронесса опомнилась почти сразу, уточнив:

— Для работы.

Я смотрел на Варвару Федоровну и молчал. Одного взгляда было бы достаточно, чтобы понять, что баронесса никоим образом не может быть связана с тем, что происходит в ресторациях и с мужским отдыхом. Можно было вмешаться сразу, объяснить, для чего нужны эти пустяковые бумажки, из-за которых сейчас может разгореться нешуточная сплетня.

Но если бы я сделал это первым, Арсеньева получила бы повод интереснее: генерал спешит защищать девицу. И этот повод оброс бы еще более любопытными подробностями.

— Ресторанных меню? — произнесла Елизавета Михайловна с тем самым интересом, после которого обычно становилось поздно отступать. — Я всегда поражалась широте петербургского воспитания. Столичные барышни, должно быть, получают такие впечатления, о каких провинциальная скромность позволяет нам только догадываться.

Это был серьезный удар. Причем не только по Варваре Федоровне, но и по губернаторше.

Но баронесса Лерхен в свойственной ей манере прямо посмотрела на Арсеньеву. То ли не понимала, какие могут быть последствия, то ли осознанно оценивала Елизавету Михайловну. Без обиды и испуга.

Анна Викторовна попыталась перехватить разговор и сделала это неудачно.

— Возможно, у меня что-то и было, — сказала она. — Но я недавно сожгла все, что у меня осталось от прошлой жизни, так что вряд ли…

Она замолчала почти сразу. Дубровский не изменился в лице, но я заметил, как остановился его взгляд. Возможно, кто-то другой, кто не провел бы эти дни в доме губернатора, не обратил бы на это внимания. Мне же сильно бросилось в глаза и замешательство Анны Викторовны, и настороженность ее мужа. И отчего-то это заставило задуматься.

— Сожгли? — удивилась Арсеньева. — Какая решительность. Не всякая женщина способна так уверенно расправиться с прошлым. Возвращаясь к ресторанным меню…

Еще пара слов, и это могло бы быть критично, но губернатор перебил так, словно сделал это случайно, вспомнив внезапно, но очень вовремя.

— У меня могли сохраниться подобные меню. Бумаги имеют свойство скапливаться. Я велю посмотреть в своих архивах.

Тема была закрыта быстро. Тут мне стоило поучиться у Дубровского. С солдатами я управлялся лучше, чем с такими разговорами.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — баронесса склонила голову. — Любой образец был бы мне полезен. Я верну все в сохранности.

Но Елизавета Михайловна уже увидела то, что хотела: что Варвара Федоровна не теряется, не сдается. И, кажется, это только распалило ее интерес. Вот только я не мог понять, хорошо это или плохо. Теперь мне становилось особенно любопытно: а чего хотела сама баронесса.

— Признаться, — сказал я, не глядя на Арсеньеву, — образцы печати действительно бывают полезны. Мне доводилось видеть приказы, набранные так, что ошибка в строке могла стоить дороже плохого распоряжения.

Елизавета Михайловна тут же перевела взгляд на меня.

— Военные приказы и ресторанные меню, Николай Алексеевич? Какое неожиданное родство.

— Плохо набранный текст везде дурно служит делу, — ответил я. — Только последствия разные.

Варвара Федоровна посмотрела на меня быстро, почти не изменившись в лице, но все же приняла помощь. И, кажется, запомнила.

Марья Петровна Ладынина тоже заметила. Ее взгляд скользнул от меня к баронессе Лерхен и стал внимательнее.

Дальнейший обед все больше походил на изучение баронессы. Как будто уважаемые дамы пытались понять, с какой стороны и как подступиться к Варваре Федоровне, насколько она действительно понимает дело и как скоро готова будет сдаться.

Но сдаваться она была не готова, потому к окончанию беседы мы знали, что хорошо сделанная печать помогает читателю понять не только то, что там написано, но и то, зачем это было сделано. Что всякая бумага имеет свою цель. И что сама баронесса Лерхен умеет держать удар и напрочь отказывается быть правильной девицей.

Мне не хотелось думать о том, как я сам к этому отношусь.

Когда все вернулись в гостиную, а поручик задержался у баронессы Лерхен с каким-то коротким замечанием, я вышел в галерею с зимним садом. Там дышалось легче. Особенно после такого обеда.

Градский вышел через несколько минут и надел шинель.

— Поручик, — позвал я его.

Он подошел, даже не делая вид, что не понимает, что я хочу ему сказать.

— Ваше превосходительство.

— Вы, кажется, собирались сегодня обедать у Еремеева, — сказал я, глядя в окно на то, как в сани загружаются Ладынины.

Градский чуть склонил голову.

— Обстоятельства переменились, ваше превосходительство, — произнес он спокойно.

— Понимаю, — ответил я, сцепив руки за спиной. — Обстоятельства имеют это свойство. Офицеру полезно отличать их от собственного желания задержаться.

Он поднял взгляд, но промолчал.

— Бумаги баронессы Лерхен должны ходить исправно и в срок, — продолжил я. — Без задержек, вызванных… переменой обстоятельств.

Я повернулся, наконец, к нему.

— Так точно, — он подобрался и поднял подбородок.

— Вот и хорошо. Мне не хотелось бы искать того, чьи обстоятельства более постоянны.