Глава 10 · Неразрывный пробел

Я посмотрела на письмо Дьяконова, аккуратно сложила его по сгибам и положила на стол.

— Михаил Васильевич пишет, что для успешного рассмотрения вопроса о попечении над делами Федора Ивановича мне нужно предложить собственную кандидатуру временного попечителя, — произнесла я. — Мне нужен тот, кто примет участие не из жалости, кто не будет видеть во мне несмышленую девицу и кто поймет, что типография — это гораздо больше, чем видит Карл Иванович.

Арсеньева ничего не ответила, но подняла бровь. Она поставила чашку на блюдце так тихо, что фарфор едва звякнул.

— И кого же вы намерены предложить присутствию?

Я слишком устала для обходных маневров. Натянутая внутри меня струна лопнула. Я резко вдохнула и выдохнула единственное слово:

— Вас.

Поднос в руках Дуни дрогнул, повисла тишина, в которой я слышала только глухое биение пульса в моих ушах. Я либо выиграла джек-пот, либо еще на один шаг оказалась ближе к краху. И я, и Арсеньева знали, о чем я хотела попросить, для чего она вообще приехала к нам. Но последнее слово оставалось за ней.

— Смело, — произнесла Арсеньева.

— Увы, — я покачала головой. — Чаще всего прямолинейность — это вынужденная мера.

— Если это просьба, то она далека от этикета, — вдова наклонила голову, рассматривая меня.

Наверняка она заметила и то, как мелко дрожит письмо в моих пальцах, и то, как блестит лоб от нервной испарины, и то, как мелко и поверхностно я дышу.

— Вы сказали, что не хотите теряться в предположениях, — произнесла я. — Я решила, что сказать напрямую поможет нам хотя бы сэкономить время.

Елизавета Михайловна чуть склонила голову, чуть сменила положение на кресле.

— И почему, по-вашему, я должна на это согласиться?

Это был критически важный вопрос, а у меня в голове возникали только мысли о том, почему она должна мне отказать: долги, упрямый дядя, несовершеннолетняя я и больной отец. Уж начала быть прямолинейной, стоит сохранять эту прямолинейность и дальше.

— Потому что если Карл Иванович получит типографию, он ее уничтожит, — ответила я. — Не сразу, возможно. Не со зла даже. Хотя и со зла тоже. Но он не понимает дела, не любит его и видит в нем только имущество, которое можно продать, заложить или обменять на спокойствие. А для меня это не только имущество.

— А для вас это важно, — сказала Арсеньева. — Дело деда. Отца… Ваше.

Я замолчала. Кивнула. Арсеньева какое-то время молчала. Время то ли замерло, то ли ускорилось. Елизавета Михайловна повернула голову к окну, потом вернула взгляд на меня.

— Покажите мне типографию, — произнесла она. — Я должна понимать, за что вы предлагаете мне поручиться.

Я моргнула, пытаясь осознать ответ. Это «да»? Или «нет»?

— Для меня будет честью показать вам дело Лерхенов, — произнесла я, услышав свой голос словно со стороны. — Только отвечу Михаилу Васильевичу. Дуня, принеси мне бумагу и чернильницу с пером.

Я написала ответ, пригласив Дьяконова к себе. Я рассудила, что не стоит лишний раз ездить с документами по городу. К тому же если чего-то не будет хватать, то найти их на месте будет проще. Присыпала песком и передала Дуне.

— Что же, Елизавета Михайловна, — я встала. — Идемте. Только я должна вас предупредить, что типография — это не салон.

Арсеньева поднялась следом за мной.

— Так и дело — это не мазурка, — невозмутимо ответила она.

Я сглотнула смешок, взяла со стола шаль и повела ее через переднюю к боковой двери во двор.

На улице после теплой гостиной было влажно и зябко. Но двор у нас чистили, поэтому грязь собирать нам не пришлось. Арсеньева шла рядом и присматривалась и к порядку на дворе, и к беленой еще в прошлом году пристройке, как будто ставила мысленно галочки или крестики.

Как только мы шагнули за порог типографии, я почувствовала себя дома. Появились и силы, и уверенность, и настроение.

Матвей стоял у длинного стола, заваленного кассами и листами с записями. Он держал в пальцах литеру и рассматривал ее на свету. Степан ковырялся в Кениге. Рядом с ним я с удивлением заметила Рябова и кузнеца. Неужели уже деталь готова?

Мальчишки сидели рядом со сложенными на столе стопками бумаги. Петька что-то увлеченно объяснял Ваньке и Ваське. Пастухов сидел рядом с ними и что-то вырезал из деревяшки, отчего вокруг него было много мелких стружек.

Заметив нас, все тут же отвлеклись от своих дел, поднялись и поклонились. Только Рябов и Пастухов вытянулись в струнку по-военному.

— Доброго здравия, — произнес Матвей.

Я прошла чуть глубже в помещение, а Арсеньева пока что осталась у двери. Степан вышел вперед перед скоропечатной машиной.

— Варвара Федоровна, сегодня принесли деталь на примерку, — доложил он. — Беспокоить вас не хотели.

Внутри меня тут же вспыхнул огонек интереса. Мой порыв был настолько сильный, что я тут же подошла к Кенигу и наклонилась, чтобы рассмотреть. Рябов поднял для меня лампу.

— Что там?

Я всмотрелась в шестерню и то, как она сидит на валу, дотронулась пальцами и чуть-чуть покачала.

— Садится, — сказал Степан, но с ноткой ворчания в голосе. — Но не совсем.

— По размеру как сняли, так и сделал, — сказал кузнец, явно защищаясь заранее. — Железо доброе. Только у машины этой посадка мудреная.

На вал садилась почти хорошо. Но не совсем ровно, по зубцам требовалось кое-где подпилить. Но в целом для первой приблизительной примерки все было более чем оптимистично.

— Никто не говорит, что вы плохо сделали, — я повернулась к кузнецу. — Нужно отметить мелом, где необходимо подправить.

Рябов кивнул, Степан что-то согласно буркнул, кузнец помялся, но он тоже все понимал. Сложные машины требуют точности. Даже в деталях.

— К завтрему приду с новой примеркой, — сказал кузнец.

— Это будет очень хорошо, — я улыбнулась и повернулась к Матвею. — Что там с описью? Конец виден?

Я подошла к наборному столу, на котором были расставлены несколько отдельных ящичков.

— Шрифты все переписал, барышня, — пробасил наборщик. — Тут по старым кассам только путаница. Еще от деда вашего, Ивана Федоровича, осталось. Да все руки не доходили.

Ну хоть какой-то толк от этой описи будет — порядок наведем. Я склонилась над листом с записями. Против каждой позиции стояли примерные количества, состояние, пометки о стертых литерах и недостачах.

— Хорошо, — сказала я. — Только ты те, что совсем в переплавку — сразу отдельно откладывай, чтобы десять раз одну и ту же работу не делать. И отмечать как «негодно».

Матвей кивнул.

— Сделаю.

— И пробельный материал отдельно. Шпации, реглеты, линейки. Особенно линейки, — припомнив свои ухищрения при генеральском заказе, сказала я. — Если где-то что-то нужно обновить, тоже записывай, при случае закажем. Я как раз хотела прейскурант найти.

Петька буквально изнывал на своем месте, дожидаясь момента, когда он сможет тоже доложить о своих успехах. Когда я подошла к мальчишкам, они наперебой начали отчитываться о том, где и какая у нас бумага, сколько испорченных листов, а еще они нашли стопку прошлогодних пробных оттисков и разнообразных лубков.

От привычных и приятных забот меня отвлек шорох юбок. Арсеньева наконец прошла вперед и остановилась в нескольких шагах от Кенига, рассматривая его как неведомую зверушку. Хотя он не занял ее надолго, и она обернулась ко мне.

Ее взгляд скользнул на мои руки. Я тоже взглянула на них и рефлекторно поспешила спрятать. Пальцы в машинном масле, на манжете темная полоса, а я сама только сейчас вспомнила, что пришла сюда не работать, а только показать типографию. Трудоголика даже могила не исправит.

— Простите, — сказала я, скорее по привычке. — Здесь трудно оставаться безупречной.

— Зато легко быть увлеченной, — ответила Арсеньева. — Безупречность для дела, как правило, бесполезна.

Мне нечего было ей возразить. Поэтому я просто еще раз прошлась по всем работникам взглядом и снова посмотрела на вдову. Она приподняла юбки и вышла из типографии, я пошла за ней следом.

Арсеньева зашла в нашу переднюю и уже там остановилась, обернувшись ко мне.

— Теперь я понимаю, почему Карл Иванович спешит.

От этих слов по спине пробежал холодок.

— Могу ли я спросить про ваши предположения?

— Потому что вы можете удержать дело, — сказала она. — А если вы успеете привести бумаги в порядок, это станет слишком очевидно.

Я натянуто улыбнулась.

— Тогда вы понимаете, почему мне нужен человек, который не позволит представить все так, будто кроме Карла Ивановича выхода нет.

— Когда вы встречаетесь с Дьяконовым? — спросила Арсеньева.

— Завтра после обеда, около двух, — ответила я. — Здесь.

— Я буду присутствовать при разговоре, — сказала вдова и кивнула Дуне, чтобы та подала ее шубу.

Я замерла. Даже дышать перестала.

— Вы согласны?

— Я хочу послушать, что скажет Дьяконов. Хочу увидеть ваши бумаги. И хочу понять, насколько глубоко Карл Иванович уже успел войти в ваши дела.

— Боюсь, слишком глубоко.

— Это мы завтра и выясним. До завтра, Варвара Федоровна, ничего не обещайте, ничего не подписывайте и никого к бумагам не допускайте, — дала она напутствие.

— Я постараюсь, — ответила я.

— Стараться — не значит сделать, — усмехнулась она.

Не удержалась от укола и напоминания мне о Вранове и вчерашнем разговоре у губернаторши. Я сделала реверанс. Она завязала ленты капора и, поклонившись, вышла.

Как только за ней закрылась дверь, по лестнице прозвучали торопливые шаги. По ступенькам спускалась Градова. На ее щеке был темный след, а на губах сверкала улыбка.

— Я закончила!