Глава 4 · Разложить по копиям

Я никогда не была жаворонком, но, похоже, все имеет свойство изменяться. Здесь, в мире без электричества, работать ночью было затратно и зачастую неэффективно, поэтому я смирилась с тем, что мне придется перестраивать привычки.

Поэтому я даже обрадовалась, что проснулась, когда солнце едва поднялось над горизонтаом. Раньше день начну — больше успею. А дел было… Вагон и маленькая тележка.

Во сне мозг принял уже, что работать придется много, даже немного структурировал, с чего начать, кому что поручить и как не сойти с ума от того, что мысли разбегаются. Справлюсь.

Я потянулась в кровати, поднялась и снова сделала несколько упражнений на растяжку — тело ответило приятным покалыванием. Вода в кувшине была привычно холодной и бодрящей, Дуня с платьем — вовремя.

— Опять вы меня не дождались, Варвара Федоровна, — проворчала она.

— Зачем ждать, если я могу сама сделать? — улыбнулась я ей. — А вот что не могу — ты мне поможешь.

— Я сейчас к папеньке, — предупредила я. — Пока прикажи накрыть завтрак.

— Как скажете, — пробормотала она, укладывая косу на голове.

— Сегодня никого в кабинет без меня не пускать, — сказала я. — Ключ чтоб всегда при тебе был, а дверь, коли меня нет — на замке. Никого. Даже если Карл Иванович явится с ангельскими крылами и печатью архангела Михаила на разрешении.

Дуня фыркнула, но тут же перекрестилась — на всякий случай.

— Да какие там крылья. У него, прости Господи, рога под шляпой.

Как точно подмечено, однако.

— И еще… — я посмотрела на Дуню через зеркало. Она поймала мой взгляд и замерла. — Все, что касается моего здоровья, батюшки, заказов, денег и бумаг, из дома не выходит. Ни на кухню, ни к лавочнице, ни к прачке, ни к добрым людям, которые просто спросили.

Кормилица нахмурилась, даже обиделась, аж глаза на мокром месте стали. И я тут ее понимала — столько времени верой и правдой.

— Как можно, Варвара Федоровна! — она хоть дулась, но дело делала, прикалывая кончик последней шпилькой. — Столько лет при вас, а вы…

— Не обижайся, Дуня, — я повернулась к ней и обхватила ее сухие руки. — Но я должна об этом напомнить, особенно сейчас. А ты напомни Петьке. В типографии я тоже отдельно скажу.

Она вздохнула, покачала головой.

— И Феньке скажу, — ответила она.

— Нет, — быстро сказала я. — Вот с ней я поговорю сама.

Это прозвучало тяжелее, чем я хотела. Но, к моему сожалению, дом протекал. А если дом протекал, то никакие замки на сейфе и дверях могли не спасти.

Дуня ушла вниз, а я заглянула к Фридриху.

В комнате было душновато — нормальный дух у лежачего больного после ночи. Но форточка была приоткрыта, поэтому дышать было легко. Марфа дремала в кресле у окна, а Фридрих лежал высоко на подушках.

Когда я вошла, он медленно повернул голову. Его взгляд сразу нашел меня, и на лице появилась слабая кривая улыбка. Все же отходит потихонечку. Теперь главное — двигаться, не залеживаться, чтобы тело не забывало, что оно создано не для покоя.

Я остановилась на пороге, а потом прикрыла дверь с тихим щелчком. От него проснулась Марфа, тут же подскочила и поклонилась. Она последнее время практически жила в нашем доме, оставаясь все время при Фридрихе. И я ей была очень благодарна.

— Пойди пока, чаю попей, — я кивнула ей. — Я с батюшкой побуду.

Она снова поклонилась и вышла. Я же придвинула стул к кровати и присела рядом, взяв Фридриха за руку.

— Доброе утро, папенька, — сказала я негромко. — Хорошо спалось?

Он моргнул, слабо кивнул и чуть двинул рукой в моих ладонях. Я не сразу поняла, что он имеет в виду, но потом взгляд упал на дощечку с бумагой и карандашиком, которые я распорядилась положить рядом с Фридрихом. Так у него появлялся способ общаться.

Пальцы плохо слушались Фридриха, но он был настойчив, пока карандаш не лег уверенно. Он вывел кривую, дрожащую «д».

Я улыбнулась.

— Здоровый сон — это основа для выздоровления, — сказала я.

В его глазах снова мелькнуло сомнение. Видно, не могла такое Варенька сказать. Но что делать? Сейчас точно не время для этого разговора — Фридрих еще слаб, и лишние переживания лучше не сделают.

Но рассказать о состоянии типографии нужно было. Вопрос как подать…

Сказать хотелось все сразу. Что Карл подал прошение. Что Вранов пришел в присутствие. Что решение отложили. Что я имею право вести текущие дела, но не имею права продавать, закладывать и отчуждать имущество. Что Кениг все еще наш. Что долги висят на шее, как камень. Что мне… страшно.

Но я выбрала главное.

— Папенька, вы хозяин типографии, которую я намерена отстоять, — начала я. — Поэтому я не могу делать вид, будто дело вас больше не касается. Только обещайте выслушать и не волноваться.

Он медленно кивнул, а взгляд стал заинтересованным. Дело его жизни разжигала жизненный огонек в нем.

— Вчера было заседание опеки, — сказала я ровно. — Карл Иванович настаивал, чтобы ему отдали дела типографии в попечение.

Глаза отца не изменились сразу, но я увидела, как рука на одеяле чуть напряглась. Я положила ладонь на его предплечье и улыбнулась:

— Но типография так хорошо работала в последнюю неделю, Матвей со Степаном и, — тут я подмигнула, — Кенигом на подхвате справились с таким хорошим заказом, что окончательное решение отложили на две недели.

Фридрих чуть расслабился, прикрыл глаза. Я положила пальцы на запястье, проверяя пульс, а сама следила за выражением лица. Но дыхание было спокойным, пульс — ровным.

Затем отец чуть сильнее сжал карандаш, который так и не выпустил из пальцев, посмотрел на бумагу и начал писать. Медленно. Старательно. Я не понимала, что он пишет, но когда я попыталась его перебить, он чуть нахмурился. Я отпустила его руку.

«Kluge».

Кривовато, но все равно понятно. Умница.

Я перевела на него взгляд и увидела, что он улыбается правой частью лица.

— Спасибо, — выдохнула я. — Мне разрешили вести текущие дела по вашей доверенности. Сегодня начнем готовить все документы. А еще…

Я помедлила, но потом решилась:

— Еще у нас два очень интересных заказа, — с хитринкой произнесла я. — Еремеев решил сделать себе столичное оформление, а генерал Вранов… заказал карты.

Вот тут он разволновался. Но, к счастью, это были не тревога и страх, а хорошее волнение, которое пробуждает жажду деятельности.

— Вижу, вам тоже интересно, — улыбнулась я. — Хотите, я буду рассказывать, как движется дело, и показывать, что выходит?

Он согласно моргнул. Я забрала карандаш и бумагу, переложив их обратно на столик.

— Значит, так и договорились, — сказала я. — А вы, папенька, обещайте выздоравливать.

И снова уголок его губ дернулся. Я наклонилась и поцеловала его руку. Сухие, неловкие пальцы чуть сжались. Я точно знаю, что не одна, а что там Карл придумал себе — так это его проблемы.

Марфа как раз вернулась в комнату, прикрыла форточку и села в свое кресло.

Пока я спускалась, я смирялась с тем, что сейчас меня ждет не самый приятный разговор. Точнее, с этим разговором я смирялась почти с того момента, как вернулась из присутствия домой и много думала.

О том, что я торчу в типографии вместе с мужиками, знали мои работники и Ширяев. Вот последний-то и написал свое свидетельство. Не удивительно — сама виновата, что он увидел.

А вот о том, что у нас произошла авария с Васькой, и о моем обмороке знал очень ограниченный круг лиц. Дуня и Вранов трепаться не стали бы — в них я точно уверена. Софье — невыгодно, я с ней не ссорилась, а она знала, как легко разрушить репутацию девицы.

Поэтому оставался один самый неприятный путь, который я обязана была проверить. Я не очень хотела в него верить и не собиралась сразу кидаться в голословные обвинения. Но если это так… то я даже теперь не знала, как мне поступить.