20.1

Уездный судья еще раз пробежался глазами по доверенности и отложил ее.

— Это обстоятельство мы непременно учтем, — сказал он. — О заказах и доходах мы поговорили. Мне хотелось бы подробнее узнать о долговых обязательствах и том, как они исполняются.

Карл поправил пенсне. Он определенно считал, что этот вопрос будет перевешивать ситуацию в его пользу. Но лично я считала, что долг — это не то, чего стоит стыдиться, если исправно можешь возвращать его.

Казначей подтянул ближе бумаги, принесенные после описи.

— Согласно представленным сведениям, долговые обязательства типографии остаются значительными, — проговорил он.

— Остаются, — ответила я.

— Сколько из них погашено со времени прошлого рассмотрения? — он поднял на меня взгляд.

Дьяконов уже собирался что-то сказать, но я ответила сама:

— Произведен очередной расчет по обязательству перед Сумским. Часть денег по заказу купца Еремеева будет направлена на следующие платежи и необходимые расходы типографии.

Казначей нашел соответствующие записи и несколько мгновений сверял суммы.

— То есть общего долга вы пока существенно не уменьшили, — он провел пальцем по столбцу и остановился внизу колонки.

— Пока нет, — признала я. — Но за эти две недели типография не увеличила долгов и начала приносить доход.

Карл слегка качнул головой.

— Варенька, один удачный расчет еще не превращает обремененное долгами дело в прибыльное предприятие.

Я уже подалась вперед спорить, но Дьяконов приподнял руку над столом, давай мне знак молчать.

— Однако если мы говорим о сохранности имущества, имеет значение учитывать направление изменений. На прошлом заседании речь шла о заведении, которое могло вовсе прекратить работу.

Один из заседателей перелистнул опись.

— Тогда имеет значение и стоимость самого имущества, — сказал он. — Если дело все же не сможет исполнять обязательства, именно оно будет обеспечением интересов владельца и кредиторов.

Карл заметно оживился. Я почесала ладонь. Говорят, к деньгам. А лучше б к тому, чтобы раздавить Карла.

Заседатели внимательнее присмотрелись к описи — теперь разговор был уже не просто об имуществе, а о том, сколько можно выручить за продажу.

Одна мысль заставляла меня кипеть изнутри. Дьяконов и Арсеньева были спокойны, и я понимала, почему. Как ни крути, а они все же сторонние люди, а я к этой типографии уже прикипела всей душой. Своей.

— При осмотре имущества относительно стоимости одного из предметов было заявлено возражение, — прочитал судья. — Скоропечатная машина оценена сведущим лицом, купцом Иваном Петровичем Ширяевым, в восемьсот рублей серебром. Варвара Федоровна Лерхен с оценкой не согласилась.

Корсаков посмотрел на Дьяконова.

— Насколько я понимаю, вы собирались представить дополнительные сведения?

— Да, Алексей Дмитриевич, — стряпчий кивнул. — В представленных мной документах есть бумага, подтверждающая изначальную стоимость скоропечатной машины.

— Прекрасно, — произнес Корсаков. — Подскажите, Иван Петрович прибыл?

Лакей у входа, поклонившись, сказал, что да.

— Проси, — распорядился предводитель дворянства.

И в зал зашел Ширяев. Довольный, улыбчивый. Но все с тем же носом, который выдавал нутро человека лучше, чем все ужимки.

Он поклонился присутствию, отдельно Корсакову, потом Карлу. На мне задержался чуть дольше, но ограничился вежливым кивком.

— Иван Петрович, — начал Алексей Дмитриевич, — при осмотре типографии барона Лерхен вы оценили скоропечатную машину в восемьсот рублей серебром.

— Все верно, — подтвердил Ширяев, дернув за края сюртука.

— Варвара Федоровна, вы же не согласны с этой оценкой? — перевел на меня взгляд Корсаков.

— Нет, Алексей Дмитриевич, — ответила я.

Писмоводитель помог заседателям найти прейскурант. Их лица изменились. Кто-то поднял брови, кто-то приоткрыл рот. Но разница в оценке никого не оставила равнодушным.

— Иван Петрович, — обратился к Ширяеву казначей, — стоимость новой машины здесь почти вдвое выше вашей оценки.

— Новой, — тут же уточнил Ширяев. — А у барона Лерхена машина уже бывшая в употреблении. Да еще после починки.

— Она исправна, — не удержалась я. — На ней был отпечатан тираж для Еремеева.

Заседатели нашли и мои приложенные к документу о получении заказа листы. Ширяев перевел на меня взгляд.

— Я не сказал, что неисправна, Варвара Федоровна, — спокойно возразил купец. — Но цена в прейскуранте — одно, а то, сколько за нее дадут здесь, — другое. Перевозить ее трудно, мастеров мало, части заказывать придется, шестерню уже меняли. Это все цену уменьшает.

— И вы настаиваете на вашей цене? — уточнил Корсаков.

— Восемьсот рублей считаю справедливой ценой для нынешнего состояния.

Я опустила ладони на юбку и сжала ткань. Можно сколько угодно отстаивать цену, но если в их глазах Ширяев специалист, и, как они считают, единственный в этом зале, то спорить с ним — только создавать вид склочной девицы. Как же это бесило.

Я прокручивала в голове варианты, как это развернуть так, чтобы поставить под сомнение объективность и профессионализм Ширяева. Но Дьяконов оказался быстрее:

— Иван Петрович, позвольте уточнить несколько обстоятельств, — сказал он, будто только и ждал этой возможности.

— Разумеется, — Ширяев одарил нас желтоватой улыбкой.

— Машина на момент осмотра была работоспособна? — спросил Дьяконов, купец кивнул. — Существенных дефектов вы не выявили. А тираж купца Еремеева был отпечатан на этой машине.

Ширяев поджал губы, и покраснел, когда ему протянули лист Еремеева.

— Еще один вопрос, — продолжил стряпчий. — До проведения официальной оценки вы предлагали Варваре Федоровне приобрести эту машину?

В комнате стало заметно тише. Ширяев дернул носом и метнулся взглядом ко мне, как будто гадая, сможет ли сказать, что это все ерунда.

— Предлагал, — после молчания ответил он.

— За какую сумму?

На лбу Ширяева выступила испарина.

— Не припомню точно.

Я едва удержалась от того, чтобы фыркнуть. Не помнит он.

— Варвара Федоровна утверждает, что за двести рублей, — надавил Дьяконов. — Кажется, в прошлый раз уже ссылались на этот разговор. Евдокия Санина при необходимости может свидетельствовать.

— Возможно, — качнул головой Ширяев. — Это было предложение покупки, а не оценка. Покупатель всегда предлагает цену, которая ему выгодна. Иначе какой он купец?

Казначей едва заметно усмехнулся.

— Прошу обратить внимание, что Варвара Федоровна оказалась достаточно сознательна, чтобы не разменять возможный инструмент прибыли на быструю выгоду, — сказал Дьяконов. — А в отношении господина Ширяева учесть его личные интересы при оценивании скоропечатной машины. Он уже вел переговоры об ее использовании для выполнения его заказа.

Ширяев посмотрел на Карла. Пенсне блеснуло и упало с носа дядюшки.

— Я не вижу в этом ничего предосудительного в подобных переговорах, — вступил Карл. — Особенно если они могут обеспечить работой типографию.

Слова были хорошими, да только то, что надо, все уже услышали: слова Ширяева нельзя учитывать, как истину в последней инстанции.

Этот ход остался за нами. Ширяев потер нос, который от этого стал еще краснее.

— Да если бы машина перешла под нормальное управление, — раздраженно произнес он, — я бы и сейчас мог найти ей применение. Карл Иванович это прекрасно знает.

Я замерла. Карл очень медленно повернул голову на купца, тот предпочел сделать вид, что не заметил. Дьяконов выдержал паузу, а потом медленно произнес:

— Простите, Иван Петрович. Что именно знает Карл Иванович?

Ширяев уже понял, что сказал лишнее.

— Мы обсуждали хозяйственные вопросы. На случай, если присутствие поручит Карлу Ивановичу дела брата.

Я посмотрела на дядюшку, который держался с удивительным спокойствием. Выдавала его, пожалуй, только дергающаяся цепочка пенсне.

— Я консультировался. Мне же нужно было понять, что можно сделать с типографией, если мне действительно придется принять ее дела.

Я открыла рот, но взгляд Арсеньевой снова остановил меня. Она поднялась, а Дьяконов кивнул ей и повернулся к присутствию.

— Но как правильно чуть раньше заметил Карл Иванович, мы отклонились от причины сегодняшнего собрания. Сегодня нужно утвердить кандидатуру попечителя над типографией, — он сделал паузу. — Госпожа Арсеньева милостиво согласилась принять себе на попечение дело барона Лерхен.

Карл проводил ее взглядом и снова поправил пенсне. Он уже не выглядел настолько же спокойным, каким был в начале заседания.

— Елизавета Михайловна, — обратился к ней Корсаков, — вы действительно готовы принять участие в делах Федора Ивановича в качестве попечительницы?

— Да.

— Вы знакомы с положением типографии?

— Настолько, насколько это возможно без вмешательства в текущее управление, — произнесла она. — Я видела заведение, ознакомилась с основными обязательствами, знаю о долгах и заказах.

Карл тихо хмыкнул.

— Простите, Елизавета Михайловна, — произнес он, — но, насколько я понимаю, со всеми этими сведениями вас познакомила сама Варвара Федоровна.

Арсеньева повернула к нему голову.

— Это имеет значение?

— Возникает вопрос о беспристрастности подобного надзора, — заметил Карл, снял пенсне и протер его.

Уголки губ Арсеньевой едва заметно приподнялись.

— Беспристрастность, Карл Иванович, не предполагает отсутствия собственного мнения, — Арсеньева пожала плечами и села.

— Как я понимаю, заранее считаете, что управление следует оставить в ее руках, — Карл сел прямее, чуть поднял нос.

— Я считаю, что следует оставить работающим дело, которое работает, — спокойно ответила Арсеньева. — Я не типограф. Моя задача, насколько я ее понимаю, будет заключаться в другом: следить, чтобы имущество Федора Ивановича не подвергалось ущербу. И собственного имущественного интереса у меня нет.

Последнее она произнесла, глядя прямо на Карла. Ширяев промокнул лоб. Судья что-то отметил на лежащем перед ним листе.

— Именно потому я несколько удивлен вашей готовностью ввязаться в столь хлопотное дело, Елизавета Михайловна. Особенно учитывая нынешнее положение моей племянницы в обществе.

Я едва успела удержать упавшую челюсть. Ладно за моей спиной, ладно в типографии. Но тут, на заседании⁈ Арсеньева медленно перевела на него взгляд и прищурилась.

— Что именно вы имеете в виду?

— Только то, что вокруг Вареньки уже идет слишком много разговоров о благосклонности генерала. Мне как родственнику трудно делать вид, будто их нет, — Карл положил ладони на стол. — И я, как ее дядя весьма обеспокоен.

Корсаков хотел что-то произнести, но Арсеньева со своим ледяным тоном оказалась раньше.

— Я понимаю обеспокоенность человека, который пытается защитить доброе имя молодой родственницы, — произнесла она. — Но в таком случае заботливый родственник будет пресекать все слухи и малейшие намеки, а не распространять их.

Карл резко выпрямился.

— Я ничего не распространяю.

Арсеньева подняла бровь. Я перевела взгляд на заседателя, который был тогда у нас. Он едва заметно кивнул.

Карл побледнел. Глядя на Арсеньеву, я думала, что хочу так же. Сформулировать так, чтобы человек даже не понял, что его только что убили наповал.

— Раз уж Елизавета Михайловна согласилась представить присутствию все документы, подтверждающие ее обеспечение, — поднялся Дьяконов. — Я прошу принять во внимание еще несколько сведений.

Я насторожилась. К чему он?

— Карл Иванович неоднократно ссылался на свой возраст и опыт как на преимущества перед Варварой Федоровной, — продолжил Дьяконов. — Полагаю справедливым уточнить, в чем именно этот опыт состоит.

Карл поджал губы.

— Михаил Васильевич…

— Вы просите поручить вам управление чужим имуществом, — перебил Дьяконов.

Я подалась вперед, будто там будет лучше видно или слышно. Или стряпчиц быстрее выдаст информацию.

— После смерти Ивана Карловича Лерхена Карл Иванович получил в наследство небольшое имение, — продолжил стряпчий. — Спустя несколько лет оно было заложено, а позднее продано.

Один из заседателей посмотрел на Карла.

— И где здесь преступление? — спросил дядюшка.

Дьяконов достал еще один лист.

— Часть полученной при продаже суммы пошла на погашение прежних обязательств. Оставшаяся была вложена вами в частные долговые обязательства нескольких лиц, — продолжил стряпчий. — Одно из них, насколько мне удалось выяснить, до настоящего времени полностью не исполнено.

Я перевела взгляд на Карла: вот этого Варя точно не знала. Заседатели по очереди с интересом смотрели на бумагу.

Карл, впрочем, даже не попытался отрицать.

— Один из должников задержал расчет. Я не понимаю, что именно вы намерены доказать.

— Вы предлагаете себя присутствию как заведомо более опытного и надежного распорядителя. Однако ваше единственное собственное земельное имущество было заложено, затем продано. Часть капитала ушла на погашение обязательств, часть была вложена с переменным успехом. При этом вы не разорены, не объявлены несостоятельным и, насколько я могу судить, вполне разумно устраиваете собственные дела.

Дьяконов закрыл бумагу. Помолчал, посмотрел на лица заседателей и на Карла, а потом припечатал.

— То есть у присутствия нет оснований считать вас плохим хозяином. Но нет и оснований считать ваш хозяйственный опыт несомненным доказательством того, что имущество Федора Ивановича в ваших руках будет сохранено лучше.

— Маленькая деревня приносила столько, что едва окупала расходы на себя, — быстро ответил он. — Я избавился от имущества, которое не приносило достаточной выгоды, лишь убытки Но и типография сейчас обременена долгами.

Казалось, что он уравнял себя и Фридриха. Но…

— То есть вы хотели бы от нее тоже избавиться, чтобы не тратить на нее? — спросила я.

Да, слишком самоданеянно. Выпалила на эмоциях. На меня посмотрели все, но мне даже не захотелось спрятаться.

— Я потому и советовался со знающим человеком, — произнес Карл. — Чтобы понимать, что делать с типографией.

— Вы советовались с конкурентом? — уточнила его формулировку я.

Повисла тишина. Корсаков откашлялся. Судья перелистнул бумаги и сказал, что, несмотря на высказанные сомнения, Карл Иванович остается ближайшим родственником больного и потому его кандидатура не может быть отвергнута без достаточных оснований.

Казначей заметил, что Арсеньева, напротив, имущественно независима и прямого интереса в деле Лерхенов не имеет.

Я перестала понимать, куда склоняется присутствие. То один довод казался решающим, то другой.

— Что же… У нас есть еще одно свидетельство, — сказал Корсаков, доставая бумагу, которую написал Григорий Иванович. — От самого Федора Ивановича.