Глава 18. Под этим золотым небом

Еще три дня. Три новых дня в том самом «после».

Они текут в странном, новом ритме – одновременно легче и тяжелее. Легче, потому что страх растворился, оставив после себя лишь усталость. Тяжелее, потому что воздух в комнатах стал густым, наполненным взглядами, которые не встречаются, и несказанными словами, висящими на кончиках языков.

Афине начинает казаться, что они с Лирианом участвуют в каком-то негласном, неловком танце. Она чувствует его взгляд через стол, когда тот думает, что она увлечена книгой. Потом она застает себя за тем, что сама наблюдает за ним – за тем, как он водит длинным пальцем по строчкам древнего фолианта, как поправляет очки в тонкой оправе.

– Очки? – спрашивает Афина в итоге, потому что не выдерживает собственного любопытства.

Лириан улыбается.

– Особенности драконьего зрения: видеть следы магии, – объясняет он. – Иногда раздражает, в этих очках линзы особенные, делают след менее ярким.

Забавно, что кто-то может носить очки, чтобы не видеть, а не наоборот.

Они также возобновляют уроки магии, и теперь эти занятия немного отличаются: что-то личное, без спешки, без торопливых поисков. Его пальцы осторожно поправляют положение ее руки, и это прикосновение задерживается на долю секунды дольше, чем требуется. Афина чувствует, как по ее коже пробегают мурашки – не от магии, а от этого простого, теплого, человеческого – ха, он же дракон – прикосновения.

– Ты дрожишь, – замечает он однажды, его голос звучит прямо у нее над ухом, низко и спокойно.

– От концентрации, – тут же отвечает Афина, чувствуя, как жар поднимается к ее щекам.

– Конечно, – соглашается он, и в его голосе слышится легкая, почти неуловимая усмешка.

Это одновременно и неловко, и восхитительно. Как будто они оба стоят на краю прозрачной стены и боятся сделать шаг, но и отойти уже не могут.

Афина, лежа ночью в постели и глядя в темноту под балдахином, раздумывает: а что, если подойти и все прояснить первой? Она же не подросток, не девочка с бабочками в животе и розовыми фантазиями. Она взрослая женщина, которая прошла через потери, неопределенность и нашла в себе силы начать все заново. Она должна знать чего хочет. Или, по крайней мере, иметь смелость это выяснить.

Но каждый раз, когда она собирается с духом, что-то останавливает. То он вдруг говорит: «Мне нужно в Западную башню, проверить кристаллы», – и уходит. То появляется Миели, влетая в комнату с криком: «Афина, смотри, что Руфф нашел!» – и просовывает под нос мокрый, радостно виляющий комок шерсти. То просто не находится нужных слов. Как сказать дракону, вечному хранителю, тысячелетнему существу, что ты, простая учительница из другого мира, в него влюбляешься?

«Извини, мне кажется, я хочу тебя поцеловать каждый раз, когда ты объясняешь мне руны»?

Звучит нелепо даже в ее собственной голове.

Но на четвертый день все меняется.

Лириан спускается к завтраку не в своем обычном, строгом костюме, а в простой темной рубашке с расстегнутым воротом. И Афина сразу чувствует разницу – он будто… светится изнутри. Не в буквальном, магическом смысле. Но в его походке есть непривычная легкость, в уголках глаз – едва уловимые лучики, а голос, когда он говорит «доброе утро», звучит чуть звонче, живее.

– Ты… хорошо выглядишь, – осторожно замечает Афина, наливая себе чай.

Она правда не знает, что еще сказать.

– Спал лучше обычного, – отвечает он, и его губы растягиваются в чем-то, очень отдаленно напоминающем улыбку. – И барьер теперь требует лишь базовой поддержки. Это… освобождает.

Лириан почти что искрится – или это ей кажется? Афина прищуривается, и ей чудится едва заметное, теплое сияние вокруг его силуэта, словно он только что вышел из потока солнечного света. Может, это просто отражение ее собственного настроения? Или она сама настолько улучшила контроль над магией Вечного Огня, что начала воспринимать тонкие энергии других существ?

Или… он просто счастлив? По-настоящему, впервые за долгое-долгое время?

– Миели, – начинает Лириан. – Я обдумал. В этом году мы отправимся на ярмарку.

Он произносит это так буднично, словно сообщает о планах починить садовую калитку. Но эффект сногсшибательный.

Миели замирает с ложкой овсянки на полпути ко рту. Мед с кончика ложки медленно стекает обратно в тарелку. Ее глаза становятся огромными, круглыми, как блюдца в буфете. Она смотрит на отца так, будто он только что объявил, что Новый год наступит сегодня, и к ним в гости пожалует сама Королева Фей – или кто там дарит подарки в этом мире – с целым возом подарков.

– На… на ярмарку? – выдыхает она. – На настоящую?

– На самую что ни на есть настоящую, – подтверждает Лириан, и в его голосе звучит странная, теплая нота – отцовская гордость, смешанная с легкой грустью. – На Яблочную Неделю.

Афина сначала не понимает. Ну, ярмарка, что такого? Веселье, люди, музыка… Потом до нее доходит: Миели было запрещено покидать поместье. Ради ее же безопасности. Все годы, с тех пор как умерла Крис, она была заперта в этих стенах, за могучим барьером, под неусыпным оком слуг и отца. Она, наверное, даже не помнит, как выглядит мир за пределами родного сада, не помнит толпы, уличный шум, запах праздника.

И теперь Лириан говорит об этом так просто. Потому что все кончилось. Потому что барьер можно ослабить до безопасного минимума. Потому что им больше ничего не угрожает.

Потому что они свободны.

– Ты тоже приглашена, Афина, – поворачивается к ней Лириан. Его синие глаза сегодня кажутся светлее, в них плещется что-то похожее на предвкушение. – Думаю, тебе будет интересно познакомиться с нашей культурой не только через книги и стены этого дома. Увидеть… обычную жизнь.

– А что за ярмарка? Яблочная Неделя? – спрашивает Афина, чувствуя, как внутри у нее что-то радостно и тревожно екает.

Выход. Настоящий выход в мир, а не бегство, не похищение, не вынужденное путешествие.

Лириан откладывает нож и делает небольшой глоток чая, собираясь с мыслями.

– Это праздник последнего урожая, – начинает он. – Прощание с уходящим летом и… встреча грядущих холодов. В эти дни благодарят землю за дары, веселятся, едят, танцуют. И, конечно, чествуют яблоки. Во всех мыслимых и немыслимых видах: печеные, сушеные, моченые, в виде сидра, пирогов, пастилы, конфет. В других местах посвящают неделю винограду, тыкве или орехам. Но здесь, в нашей долине, испокон веков царит яблоко.

– Я люблю яблоки! – восклицает Миели, наконец приходя в себя. – Особенно печенные с корицей! И с медом! Мы будем их есть?

– Столько, сколько захочешь, – отвечает Лириан, и Афина видит, как его взгляд становится мягче, глядя на сияющее лицо дочери. – И не только их.

Афина, конечно, соглашается. Она не может не согласиться на что-то подобное.

И вдруг осознает с новой, почти физической силой: она не только увидит этот мир по-настоящему, в его праздничных, сочных красках. Этот мир увидит ее. Ее, Афину, рядом с ними – с Хранителем и его дочерью. Это больше не тайна, не сокрытие «попаданки». Это… признание. Принятие. Публичное заявление о ее месте здесь.

Мысль становится и сладкой, как тот самый мед, и немного страшной. А если она сделает что-то не так? Если все будут смотреть на нее как на диковинку?

– Никто не будет пристально разглядывать. Не больше обычного, люди часто любопытны, – говорит Лириан, словно угадав ее мысли. Его взгляд встречается с ее, и в нем читается понимание. – Ты будешь с нами. Этого достаточно.

***

Афина не знает, чего ей стоит ожидать, но незадолго до полудня – «там будет достаточно еды, поэтому не нужно объедаться сейчас дома», – они действительно отправляются.

Не на карете, не верхом, не с помощью магии. Они втроем идут пешком по знакомой лесной тропе, которая вскоре выводит на проселочную дорогу. Осенний воздух свежий и пьянящий, пахнет прелой листвой, дымком далеких костров и чем-то пряным, обещающим праздник.

Миели скачет впереди, то и дело оборачиваясь и крича: «Вы только посмотрите на этот лист! Он весь золотой!» или «Папа, Афина, идите быстрее, а то все лучшие яблоки разберут!». Руфф семенит рядом, обнюхивая каждый куст и оставляя свои метки.

А потом дорога делает последний поворот, спускается с холма, и открывается вид.

Городок раскинулся в широкой долине, опоясанный лентой серебристой реки. Он не похож на земные средневековые города из учебников истории – он… живее, если так можно выразиться. Волшебнее, и не в пафосном, а в самом что ни на есть обыденном смысле.

Крыши домов не просто черепичные или соломенные – они переливаются разными оттенками: изумрудным, лазурным, медным, будто покрыты чешуей или тонкой стеклянной глазурью. Стены домов увиты не плющом, а какими-то светящимися серебристыми лозами, которые даже днем отливают мягким, призрачным светом. Над главной улицей и площадью висят гирлянды не из лампочек, а из застывших в воздухе мерцающих шаров, похожих на гигантские, не лопающиеся мыльные пузыри.

И звук! Воздух гудит, звенит, переливается. Голоса – десятки голосов, смеющихся, торгующихся, зовущих друг друга. Ритмичный стук множества шагов. И музыка – живая, странная, завораживающая, доносящаяся откуда-то из глубины площади.

И, конечно, запахи… Афина закрывает глаза на мгновение, вдыхая полной грудью. Жареные орехи с медом. Пряные лепешки. Корица, гвоздика, имбирь. Сладкая, терпкая карамель. И над всем этим, объединяя все, – бесчисленные, пьянящие вариации яблока: печеного, пареного, свежего, забродившего в сидре.

Но больше всего Афину поражают люди. Вернее, не совсем люди.

Теперь, без барьера страха и спешки, она видит все в деталях.

У женщины, продающей пряники в форме листьев и звезд, из-под яркого платка выглядывают острые, изящно загнутые уши, как у лесного эльфа из сказок. Мужчина, несущий на могучем плече небольшую бочку, прищуривается на солнце, и в его зеленых глазах мелькают вертикальные, кошачьи зрачки. У девушки, играющей в углу на струнном инструменте, похожем на лютню, волосы цвета сирени, и они переливаются на свету как перламутр. Дети, носящиеся между лотками, иногда подпрыгивают чуть выше, чем должно быть возможно для человеческого ребенка, или их тени на миг принимают странные, крылатые или хвостатые очертания.

Этот мир полон магии не только в заклинаниях и артефактах – она в самой его плоти, в его обитателях, в повседневности. И Афина, застыв на краю бурлящей площади, чувствует не страх, а жгучий, всепоглощающий восторг. Она здесь. По-настоящему. И это прекрасно.

И тогда она замечает, как к Лириану относятся другие.

Сначала на него смотрят. Все. Продавцы, замирая с половниками в руках; музыканты, чуть сбавляя темп; гуляющие, мягко расступаясь. Но в этих взглядах нет страха. Есть глубокое, благоговейное уважение, смешанное с теплой, почти фамильярной привычкой. С ним здороваются, кивая или слегка касаясь пальцами лба: «Хранитель», «Великий Дракон», «Лорд Лириан», «Доброго дня, господин».

Но в их обращениях нет раболепия или подобострастия. Есть простая, многовековая связь. Он часть этого места, его защитник и гарант спокойствия, и они это знают, ценят и… любят. Да, именно. Старушка, продающая вязаные носки, улыбается ему беззубым, но лучезарным ртом. Два бородатых кузнеца, отложив мехи, кивают ему почти как старому приятелю. Дети не шарахаются, а смотрят с широко раскрытыми, любопытными глазами.

– Кажется, ты здесь свой, – тихо говорит Афина ему, когда они пробираются мимо лотка с блестящими безделушками.

– Это мой дом в широком смысле, – так же тихо отвечает он. – Я охраняю не только поместье. Я охраняю долину. Они знают это. И я знаю многих из них… очень давно.

А потом взгляды, естественно и ненавязчиво, переходят на Афину. Любопытные, оценивающие, но не враждебные. Лириан не делает громких заявлений. Он просто, когда к ним подходит знакомый седой торговец тканями, представляет ее четко и ясно:

– Гор, это Афина. Няня Миели.

И этого, кажется, достаточно. Миели, вцепившаяся в руку отца, тут же радостно подпрыгивает и добавляет: «Да, моя няня! Самая лучшая!» – и люди улыбаются, кивают Афине уже с открытым, доброжелательным интересом. Некоторые тут же протягивают ей угощения – словно проверяя на прочность, а она принимает с благодарной улыбкой: засахаренное яблочко на палочке, теплую лепешку с яблочно-карамельной начинкой, маленькую глиняную кружечку с душистым, пенным сидром.

– Попробуй, дитя, – говорит ей та самая старушка-вязальщица, суя в руки пару носков с узором в виде яблок. – Осень на носу, ноги держи в тепле.

– О, я не могу…

– Можешь, можешь! – настаивает старушка, подмигивая Лириану. – За то, что нашего Хранителя развеселила. Давно не видели его таким… живым.

Афина краснеет, но берет носки, чувствуя неловкую, но пьянящую радость.

Постепенно под мелодичный, непрерывный гул ярмарки, под эти теплые, как осеннее солнце, взгляды, под уверенное, спокойное присутствие Лириана рядом, она расслабляется. Она позволяет себе потрогать на лотке ткань, которая меняет цвет с синего на золотой под ее пальцами; задержаться у музыкантов и послушать странную, завораживающую мелодию, в которой слышатся шелест листьев и журчание ручья.

Афина смеется, звонко и свободно, когда Миели после пятой попытки все-таки выигрывает у одного из лотков маленького, жужжащего и машущего крыльями дракончика из полированной латуни.

– Он будет охранять мой кукольный домик! – торжественно объявляет Миели, крепко сжимая игрушку. – Потому что папе больше не надо.

И Афина задумывается, нет ли где-то в шкафах детской фигурки, где Лириан уже человека, а не дракон.

Она пробует яблочный мед, такой густой, темный и душистый, что от одной ложки во рту взрывается фейерверк вкусов, а глаза непроизвольно наполняются слезами.

– Сильно? – спрашивает Лириан, наблюдая за ее реакцией.

– Невероятно, – выдыхает Афина, вытирая глаза. – Как будто вобрал в себя все солнце лета.

Она чувствует себя… гостьей. Принятой. Почти своей. И это чувство, такое новое и хрупкое, греет ее изнутри сильнее любого пламени.

А вечером, когда небо над долиной темнеет, становясь больше фиолетово-сливовым, чем синим, происходит чудо. Тысячи тех самых волшебных шаров загораются ярче, окрашивая площадь и лица людей в теплые, сказочные тона. Музыканты – их теперь целых десять человек с диковинными инструментами – затягивают более плавную, томную, но все также ритмичную мелодию. Пары начинают сходиться в центре, образуя движущийся, кружащийся узор.

И тогда Лириан оборачивается к ней. Его лицо в разноцветном свете кажется менее строгим, почти мягким. Тени под глазами почти исчезли. Он молча протягивает руку – не повелительным жестом, а скорее как вопрос, как предложение.

Афина смотрит на его открытую ладонь, потом поднимает взгляд на его лицо. Вопрос застывает в ее глазах, смешанный с внезапным, сладким предчувствием.

– Осмелюсь пригласить? – говорит он, и в его ровном, низком голосе звучит легкая, почти неуловимая нервозность. – Если, конечно, ты не против…

Она не дает ему договорить. Просто кладет свою руку в его. Его пальцы – длинные, прохладные, с легкими шероховатостями от старых шрамов – смыкаются вокруг ее ладони, и это прикосновение кажется ей одновременно самым естественным и самым волнующим событием за весь день.

Лириан ведет ее на импровизированную танцевальную площадку, где уже кружатся другие пары. Танец не похож ни на один из земных – плавный, как вальс, но с более сложными, закручивающимися па, с легкими притопами и поворотами, когда партнеры то расходились, то снова сходились. Афина сначала путается в ногах, наступает ему на ботинок.

– Прости!

– Ничего, – он даже не морщится. – Просто следуй за мной. Расслабься. Чувствуй ритм. Вот так.

Лириан ведет ее уверенно, но мягко, не настаивая, просто направляя своим телом. Она чувствует его руку на своей талии – легкое, почти невесомое прикосновение, которое тем не менее жжет через тонкую ткань ее платья, оставляя на коже след-воспоминание. Чувствует, как их движения находят общий, интуитивный ритм, будто они танцевали вместе уже много раз.

Афина поднимает взгляд и встречается с его глазами. Он смотрит на нее не как на ученицу, не как на наемную няню, не как на временную носительницу магической реликвии. Он смотрит так, как будто видит впервые. Или, наоборот, наконец-то позволяет себе увидеть то, что было рядом все эти недели. Афина улыбается в ответ.

Вокруг них люди улыбаются, некоторые одобрительно кивают, обмениваются многозначительными взглядами. Миели, сидя теперь на плечах у одного из дружелюбных великанов-дровосеков, хлопает в ладоши и смеется, ее счастливый, чистый смех звенит, как колокольчик, разрезая вечерний воздух и музыку.

В этот момент, кружась под золотым, синим и алым светом волшебных фонарей, под музыку, которая звучит как само биение этого странного, прекрасного мира, Афина понимает, что никогда – ни в одной точке своей прежней, земной жизни – не чувствовала себя так. Такой… живой. Такой свободной и в то же время так прочно связанной – с этим местом, с этой музыкой, с этим человеком, чья рука лежит на ее талии, а взгляд не отпускает ее.

На своем месте.

***

Поздно вечером, когда луна уже высоко плывет в черном бархате неба, они возвращаются домой. Дорога кажется короче, легче. Миели, наевшаяся сладостей и натанцевавшаяся вволю, сначала ковыляет, потом начинает клевать носом, и наконец совсем засыпает на ходу пошатываясь. Лириан, не говоря ни слова, берет ее на руки. Она что-то бормочет во сне, уткнувшись носом в его шею, и крепче обхватывает его.

Они идут молча, но это молчание уже другое – теплое, общее, наполненное усталым, довольным счастьем и тихим, глубоким пониманием, которое не требует слов. Руфф плетется сзади, изредка постанывая от усталости, но счастливо виляя хвостом.

У крыльца, под мягким светом зажженного фонаря, где их уже ждет приоткрытая дверь и бесшумный силуэт Фиолетового в проеме, Лириан останавливается. Он смотрит на Афину, и в его глазах, уставших от дня, но спокойных и ясных, светится что-то, от чего у нее снова перехватывает дыхание. Что-то очень теплое, очень настоящее.

Он осторожно, чтобы не потревожить сон дочери, перекладывает ее на одну руку и протягивает Афине свободную ладонь. Не для рукопожатия. Не для помощи на ступеньках. Он просто кладет свою руку поверх ее руки, лежащей на деревянных перилах крыльца. Его ладонь полностью покрывает ее, прохладная и твердая, но в этом жесте нет ничего, кроме тихой, безмолвной благодарности и… чего-то еще.

– Добро пожаловать домой, Афина, – говорит он тихо.

Домой.

Слово падает в тишину, как теплый, гладкий камень в воду спящего пруда, и расходится бесшумными, но ощутимыми кругами по всему ее существу. Это не просто место, не просто крыша над головой. Это признание. Это принадлежность. Это обещание, данное без громких слов и клятв, здесь, на пороге, под сенью звезд и знакомого фронтона.

Афина смотрит на его руку, покрывающую ее, чувствуя, как под этой ладонью ее собственные пальцы слегка дрожат – не от холода. Потом поднимает взгляд на его лицо, освещенное мягким светом фонаря. И улыбается. Широко, искренне, так, что щеки начинают болеть, а в уголках глаз выступает предательская влага.

– Спасибо, – шепчет она, и в этом одном слове – целая вселенная чувств, которые она пока не решается назвать вслух. – За сегодня. За все.

Лириан слегка сжимает ее пальцы – короткий, но выразительный жест, в котором читается и ответ, и понимание, и что-то, что ждет своего часа. Затем он кивает, поворачивается и первым заходит в дом.

Афина остается пару мгновений на крыльце, глядя на освещенные окна, на знакомый, уютный силуэт дома.Своего дома. И думает, что, возможно, самые важные и дальние путешествия заканчиваются не там, откуда ты когда-то ушел, а там, где тебе наконец-то, просто и ясно, говорят: «Добро пожаловать домой».

И ты понимаешь, что это – правда.