Эпилог

Пять лет – это много и мало одновременно.

Для старого поместья у реки пять лет – миг, еще одна тонкая годовщина на кольцах дуба у ворот. Для дракона-хранителя – глубокий вдох и выдох. Для Вечного Огня, который все также ровно горит в глубине сердца Афины, – и вовсе мгновение ока.

Но для маленькой девочки пять лет – целая жизнь. Миели стоит перед большим мольбертом в самом светлом зале поместья, старательно выпрямив спину. Ей скоро тринадцать. Она уже не та круглощекая малышка, которая цеплялась за подол платья Афины, но в ее глазах все также живет та же живая, драконья искорка, только теперь приправленная большей рассудительностью.

– Не двигайся, принцесса, – немного невнятно говорит художник, седовласый мужчина с кистями, зажатыми в зубах. – Еще чуть-чуть.

Они – ну, он, художник – пишут портрет. Новый.

Небольшой, для семейной гостиной, а не для парадной залы. Но от этого не менее важный. На картине они все: Лириан, стоящий чуть сзади, его рука лежит на плече Афины, сидящей в кресле. Между ними, положив руки на подлокотник, – Миели. У ее ног, разумеется, Руфф, который в процессе сеанса успел дважды заснуть и один раз громко почесаться. Руфф тоже почти не изменился: волшебной собаке… волшебная жизнь.

– Госпожа Афина, можно чуть повернуть голову к свету? Да, так. И… улыбку помягче. Такую, с которой вы смотрите на закат.

Афина послушно пытается подстроиться, хотя не уверена, что у нее выйдет. Она чувствует тепло ладони Лириана на своем плече. Не тяжесть, а простое, уверенное присутствие. За эти годы его прикосновения перестали быть событием. Они стали языком. Так он говорит «я здесь», «все в порядке», «я тебя люблю».

Сам процесс рисования утомителен, но и волшебен. Наблюдать, как из размазанных пятен и контуров постепенно, мазок за мазком, рождаются их лица. Их общая история, запечатанная в масле и акварели.

Художник, которого зовут Элван, работал над портретом Кристеллы много лет назад. Он не задавал лишних вопросов, лишь внимательно смотрел на Афину в первый день и сказал: «Свет у вас другой. Не такой, как у леди Кристеллы. Ваш – теплее, изнутри». И это было самое точное, что о ней кто-либо говорил.

В перерыве, когда Миели убегает проверить, не принесли ли еще фруктового льда, а Элван вышел на балкон, чтобы отдохнуть от запаха красок, Афина подходит к почти готовому полотну. Лириан стоит рядом.

– Похоже? – спрашивает она, вглядываясь в свое еще влажное отражение.

– Более чем похоже, – отвечает он тихо. – Он поймал суть. Твое спокойствие. Нашу… связь.

Он прав. На картине они не просто позируют. Они – единое целое. Семья. Лириан уже не смотрит куда-то вдаль, в прошлое или будущее. Его взгляд направлен на них с Афиной, и в нем читается глубокая привязанность.

– Жаль, что краски со временем тускнеют и трескаются, – замечает Афина, проводя пальцем по воздуху в сантиметре от холста, боясь испортить работу. – Ничто не вечно.

– Эти сотрутся раньше, чем мы все заметно постареем, – говорит Лириан с легкой, почти неуловимой усмешкой в голосе. – Ты и сейчас выглядишь точно так же, как в день, когда мы вернулись с Яблочной недели.

Афина отводит глаза. Она знает. Она давно заметила. Отражение в зеркале будто застыло. Ни новых морщинок у глаз, ни серебряных нитей в темных волосах. И она, правда, благодарна Вечному Огню за это. За возможность идти рядом с ними – с драконом и его дочерью – не спеша, не опасаясь, что ее шаг скоро замедлится и остановится. Это знание сначала пугало, а теперь стало тихим, личным чудом.

– Вечность в деталях, – шепчет она ему в ответ, и он слегка сжимает ее плечо, понимающе.

В этот момент возвращается Миели, неся три хрустальных блюдца с розовым льдом.

– Наконец-то! Я думала, я умру от скуки и жажды! – объявляет она и тут же садится на пол, не обращая внимания на дорогой ковер.

Руфф немедленно пристраивается рядом, надеясь на свою долю.

Через час последний мазок положен. Элван откладывает кисти, отступает и смотрит на свою работу долгим, оценивающим взглядом.

– Готово, – произносит он наконец. – Портрет семьи.

Они подходят втроем, образуя живую копию картины. Молчание наполнено удовлетворением. Даже Миели затихает, разглядывая свое изображение.

– Вот, – говорит Лириан, и его голос звучит негромко, но очень отчетливо. Он обводит взглядом фигуры на холсте: себя, Афину, дочь. – Мы все втроем. Теперь вместе на одной картине.

– Вчетвером! – немедленно поправляет его Миели, указывая пальцем на тщательно нарисованную спящую фигуру Руффа в углу. – Не забывай Руффа! Он тоже семья!

Лириан качает головой, но улыбка выдает его.

– Конечно. Вчетвером. Моя ошибка.

Афина смотрит на картину, на их запечатленные улыбки, на спокойные, счастливые лица. Она чувствует тепло в груди – и не только от Огня. И еще одно, тихое и новое, спрятанное пока глубоко внутри, под складками ее платья. Она проводит ладонью по животу, легким, почти невесомым движением, будто просто расправляя ткань.

Нет, – думает она, глядя на сияющую Миели и на Лириана, который смотрит на нее, и в его глазах – целое море безмятежного будущего. – На самом деле, впятером.

Но это – новость для другого, еще более солнечного дня.

***

А где-то далеко-далеко, в вечных прекрасных сумерках, фейри продолжают пить чай и заключать новые сделки.

Потому что хорошие сказки никогда не заканчиваются.