Глава 2

«Я должна его накормить».

Эта мысль вытеснила все остальные. Панику, шок от перемещения в другое тело, страх перед неизвестным — все это отошло на второй план перед лицом простого, первобытного инстинкта. Передо мной сидел ребенок. Её… мой… наш сын. И он был голоден.

— Так, Тобиас, — я поднялась с корточек, стараясь говорить бодро, словно у меня был четкий план действий, а не звенящая пустота в голове. — Помоги мне. Где у нас… где мама обычно хранит деньги?

Я задала вопрос как можно более небрежно, будто просто забыла из-за головной боли. Тобиас посмотрел на меня с недоумением, которое быстро сменилось привычной для него, как я начала понимать, тоской.

— Деньги? — он пожал худенькими плечами. — В кошельке. Он в сундуке, мама. Но там… там же ничего нет. Ты сама вчера говорила.

Сердце ухнуло вниз. Вчера. Что было вчера? Что говорила и делала настоящая Элис перед тем, как… уйти? Но сейчас было не до рефлексии. Нужно было проверить.

— Все равно, давай посмотрим, — я подошла к темному сундуку в углу. — Может, я что-то упустила. Голова совсем не варит.

Тяжелая крышка поддалась со скрипом, от которого заложило уши. Внутри лежало несколько тряпок, которые, видимо, служили одеждой. Пара залатанных рубах, еще одна юбка, грубее и темнее той, что была на мне, и какая-то теплая накидка из свалявшейся шерсти. На дне, под всем этим барахлом, лежал маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком.

Я вытащила его. Развязав узел, я вытряхнула содержимое себе на ладонь.

Ничего.

Абсолютно. Ни одной самой мелкой монетки. Только пыль и пара сухих крошек неизвестного происхождения.

— Я же говорил, — тихо сказал Тобиас за моей спиной.

Я сжала пустой кошелек в кулаке, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Хорошо. План А провалился. Деньги — это роскошь. Нам нужна еда. Просто еда.

— Ладно, не беда, — я заставила себя развернуться к нему с ободряющей улыбкой. — Тогда приготовим что-нибудь из того, что есть. Где у нас мука? Овощи?

Я направилась к занавеске в другом углу комнаты, за которой, по логике, должна была находиться кладовка или что-то вроде того. Тобиас молча поплелся за мной.

За занавеской оказалась неглубокая ниша с несколькими полками. И зрелище, открывшееся мне, было еще более удручающим, чем пустой кошелек. На полках стояло несколько глиняных горшков. Я заглянула в первый — пусто. Во второй — пусто. В третьем, на самом дне, белела горстка муки. Может, с мою ладонь, не больше. Рядом в плетеной корзинке лежали две сморщенные луковицы и одна полусгнившая репа. На крюке висел пучок каких-то сушеных трав, источавших слабый пряный аромат.

Вот и все. Весь наш провиант.

В моей прошлой жизни, в моей пекарне, я бы выбросила такие продукты, не задумываясь. Сгнившую репу — в мусор. Муку, которая лежала в открытом горшке, — туда же. А здесь… здесь это было наше единственное достояние. Наш завтрак. Возможно, и обед с ужином.

Меня накрыла волна такого отчаяния, что захотелось сесть прямо на земляной пол и завыть. Это было не просто бедность. Это была нищета. Абсолютная, беспросветная, липкая, как грязь под ногами. Элис не просто умерла от горя. Она умирала от голода. И тащила за собой в могилу собственного сына.

— Мама? — голос Тобиаса вырвал меня из оцепенения. Он теребил край моей юбки. — Мы сможем что-то приготовить?

Я посмотрела в его огромные, полные надежды глаза. И злость вытеснила отчаяние. Злость на судьбу, на этот мир, на слабость той женщины, чье тело я заняла. Как можно было сдаться, когда рядом был он?

— Конечно, сможем, — отрезала я. — Мы приготовим самую вкусную похлебку на свете. А ну-ка, будь моим помощником. Принеси тот большой котелок, что у очага.

Видя мою внезапную решительность, Тобиас оживился. Он с готовностью бросился к очагу и с кряхтением потащил ко мне чугунный котелок, закопченный до черноты.

— Отлично. Теперь нужна вода.

— Из бочки? — спросил он.

Я вспомнила мутную воду с листьями, в которой видела свое новое лицо. Пить это? Готовить из этого? Меня передернуло.

— А есть другая? Из колодца?

— Колодец на площади, мама. Это далеко. И ведра тяжелые. Мы всегда берем из бочки.

Всегда. Это простое слово резануло по ушам. Значит, они всегда пили эту гадость. Боги, неудивительно, что Элис заболела.

— Хорошо. Тогда неси из бочки, — сдалась я. Другого выхода не было. — Только постарайся зачерпнуть почище, без листьев.

Пока Тобиас, вооружившись небольшим ведерком, возился у бочки, я занялась подготовкой. Нож, который я нашла на столе, был тупым и ржавым. Я кое-как срезала гниль с репы, почистила лук. Глаза защипало, и я была даже рада этим слезам — они были настоящими, моими, а не отголоском чужого горя. Муку я высыпала в миску. Теперь — огонь.

Я посмотрела на холодный очаг. Дрова были, но сырые, отсыревшие от вечной промозглости этого дома. А чем разжигать? Спичек в этом мире, очевидно, еще не придумали. Я огляделась. На каминной полке лежал кремень и кусок железа — кресало.

Отлично. Приехали. Я, городской житель до мозга костей, которая в жизни не развела ни одного костра без жидкости для розжига, должна высечь искру. Это был какой-то средневековый квест на выживание.

— Тобиас, — позвала я, когда он притащил ведерко с водой. — Иди сюда. Помоги маме. Голова так кружится, что руки не слушаются. Покажи, как ты это делаешь.

Это была лучшая тактика — притвориться слабой и больной. И она сработала. Тобиас, гордый тем, что ему доверили такое важное дело, взял в свои маленькие ручки кремень и кресало.

— Нужно бить вот так, — он деловито показал, как высекать искры на заранее приготовленный мной трут — пучок сухой травы.

У него получилось не сразу. Маленькие ручки с трудом справлялись с камнем и железом. Но он упорно чиркал снова и снова, закусив губу от усердия. Наконец, слабая искорка упала на трут. Он задымился. Тобиас тут же принялся осторожно дуть, раздувая тлеющий огонек. Его щеки раздувались, как у маленького хомячка. И когда над трутом вспыхнул крошечный язычок пламени, он посмотрел на меня с такой гордостью, что у меня снова сжалось сердце.

— Молодец! — искренне похвалила я. — Ты мой спаситель.

Он просиял. Вместе мы перенесли огонь на самые тонкие щепки, а потом подложили дрова покрупнее. Очаг нехотя задымил, наполняя комнату едким чадом, но потом все же разгорелся, и по комнате разлилось долгожданное тепло.

Я повесила котелок с водой над огнем. Когда вода закипела, я бросила туда нарезанные овощи. Затем развела в чашке с холодной водой ту жалкую горстку муки и тонкой струйкой влила в кипящую воду, постоянно помешивая, чтобы не было комков. Это была пародия на суп-пюре, жидкая, серая баланда. Я нашла в углу банку с солью и щедро посолила варево — соль хотя бы придаст ему вкус.

Запах поплыл по комнате. Не ароматный, как от моих крем-супов в Москве, а простой, бедный запах вареного лука и репы. Но для Тобиаса это был запах еды. Он сидел на табуретке, не сводя глаз с котелка, и жадно вдыхал аромат.

Когда похлебка была готова, я сняла котелок с огня. Разлила ее по двум мискам. Та, что с трещиной, досталась мне. Целую я отдала Тобиасу.

— Осторожно, горячо, — предупредила я, ставя миску перед ним на стол.

Он не слушал. Схватив ложку, он дул на нее, обжигаясь, и торопливо отправлял в рот. Он ел так жадно, так быстро, словно боялся, что еду отнимут. Он не чавкал, нет, он был воспитанным мальчиком, но в его торопливости сквозила вся глубина его голода.

Я взяла свою ложку и зачерпнула немного похлебки. Поднесла ко рту. Вкус был… никакой. Водянистый, с легкой сладостью лука и горьковатым привкусом репы. Мучная заправка делала ее склизкой. Это было невкусно. Это было ужасно. Но это была горячая еда.

Я сделала еще пару ложек, просто чтобы заставить желудок замолчать. Но кусок в горло не лез. Я смотрела на Тобиаса, который уже доедал свою порцию, и осознание, от которого я пыталась отгородиться весь этот час, навалилось на меня со всей своей неотвратимостью.

Это не временные трудности. Это не просто «черная полоса». Это дно. И мы на нем.

Сегодня я смогла сварить эту баланду. Но овощи кончились. Мука кончилась. Завтра нам снова будет нечего есть. А потом послезавтра. И так до тех пор, пока мы, как и настоящая Элис, не ляжем на этот соломенный тюфяк и не умрем.

Тобиас выскреб ложкой остатки со дна миски и поднял на меня свои просиявшие глаза.

— Спасибо, мама! Было очень вкусно!

Он выглядел таким счастливым из-за миски этой отвратительной бурды. И в этот момент я поняла. Я не могу позволить ему умереть. Я не могу позволить себе сдаться. Я не Элис. Я — Ольга. И если в прошлой жизни я смогла с нуля построить успешный бизнес, то и здесь, в этом грязном, холодном мире, я смогу найти выход. Ради этого мальчика.

Я отодвинула свою почти полную миску к нему.

— Ешь, Тоби. Я что-то не голодна.

Он с сомнением посмотрел на меня.

— Правда?

— Правда. Ешь, тебе нужны силы.

Он с благодарностью подвинул миску к себе и принялся за вторую порцию.

А я сидела напротив, смотрела на пляшущие языки пламени в очаге и впервые за все это безумное утро, кажется, начала думать. Не паниковать, не ужасаться, а именно думать. У меня нет денег. У меня нет еды. Но у меня есть это тело — молодое и, если его откормить, сильное. У меня есть руки, которые помнят, как работать с тестом. И у меня есть знания из другого мира.

Во дворе, я помню, стоял сарай с трубой. Похожий на… пекарню?

Мысль была слабой, как та первая искра, что высек Тобиас. Но я знала — если правильно на нее подуть, из нее может разгореться пламя. Пламя, которое согреет этот дом и накормит моего нового сына.

Я должна была это проверить. Немедленно.