Глава 8. Саид

Я похоронил его рядом с отцом и матерью, рядом с Бакытом. Труп искали мои люди несколько суток. Мог бросить как собаку. Вонять и гнить где-то в лесу. Но он мой брат. Сука, тварь, но брат, а меня учили семью не бросать никогда. Пусть я и младший, но за всех в ответе. Хотя Ахмед свою дорогу сам выбрал. Семейный бизнес его не устраивал, он с дядей мутить начал: наркота и живой товар. Быстрые деньги, легкая нажива. Отец против был всегда. Он занимался только продуктами питания. Свои магазины по всей России, склады, точки сбыта, состояние сколотил именно на этом. Свои заводы по изготовлению колбас, сыров по особому национальному рецепту, когда я вошел в долю, то предложил открывать сеть ресторанов вайнахской кухни. Я назвал эту сеть Хаджар, именем своей матери.

Перед смертью она сжимала мои руки и говорила:

— Сыночек, мой родной. Пусть ты и младший. Смотри за ними обоими. Бакыта береги, болен он, а Ахмед…запомни, Ахмед — животное…неприкаянный, весь в деверя моего. Ой, бед наделает, ой наделает, все от него настрадаемся! Отец из дома выгонит, и покатится в яму черную Ахмед. Его…родила чудовище, но она не виновата…Аллах нам дает детей и испытания от них. Вечно ты за них заступаешься, а должны они за тебя. Она знала, как в детстве спину под отцовский ремень подставлял, скрипел зубами и терпел, пока железная пряжка мясо рвала между лопатками. И в хлеву на привязи сидел, как пес паршивый, потому что вину на себя за братьев брал. Мать приходила, воду приносила, молоко с хлебом, плакала и кровь с моего лица вытирала. Но отцу не рассказывала, кто на самом деле виноват. Не потому, что меня не жалела, а потому что всегда гладила по голове и шептала: «Ты сильный, Саид, сынок мой родной, ты сильнее их. Ты, как мореный дуб, выстоишь в любую непогоду. А они…как сухие листья на ветру. Без отца и без тебя разлетятся в разные стороны и рассыпятся в прах…А ты…ты знаешь об этом и всю вину на себя. Зачем? Ладно Бакыт, а этот…этот — нелюдь. Это все он! Уйду я, а ты смотри за ними…Нельзя, чтоб Ахмед всем управлял…нельзя.

— Присмотрю, мам, присмотрю. Хорошо все будет…Ты только не волнуйся.

И не присмотрел. Разошлись наши пути. Пересекались только по праздникам семейным. Звал меня Ахмед к себе, но рестораны процветали, приносили огромную прибыль, мясные комбинаты множились по всей стране и не только. Уже несколько открылись в Украине и Белоруссии. Товар шел на экспорт в страны Европы и в США. У Саида чистый бизнес, все в открытую. Я имя Нармузиновых пятнать не собирался.

Но в стороне остаться не вышло. Ахмед тогда среди ночи приехал под кайфом, взбудораженный. В дом ввалился.

— Брат ты мне или не брат, Саид? Точки твои нужны. Вывезти надо крупную партию, а нас, сука, везде накрыли, и Воронов-падла давит на пятки. Проверки еб*чие на каждом углу. Мразота, видите ли, не даст на своей территории торговать. Против наркоты он. А Зверь кокс, сука, нюхает, и по хер ему на запреты Графа.

— Язык прикуси, не матерись при мне. Я тебе говорил, что в твоих делишках марать руки не собираюсь. У меня свое дело, у тебя свое.

А сам чувствую, что чужой он мне давно. И жалости нет, и помогать не хочется. Как будто и родными никогда не были. Все, что близко ему, претит мне, вызывает отторжение. От отца одного, а вроде как и не знаю его совершенно и знать не хочу. Любовь к нему братская где-то далеко в детстве осталась. Там я его любил. Беззаветно, самоотверженно так, что мог сам перед отцом колени склонить и спину подставить.

— Не собираешься значит? А если мне башку завтра снесут, тоже в стороне останешься?

Посмотрел на его глаза с чуть прикрытыми от кайфа веками. Сам бы оторвал голыми руками его башку пустую.

— Если снесут, то за дело.

Чай зеленый в пиалу налил и, наслаждаясь запахом, сделал несколько глотков холодной жидкости. Орет и мечется, Фатиму разбудит и весь дом переполошит. Мне отцовский дом достался после того, как Ахмеда лишили наследства и выставили за дверь. Знал, что брат за это меня ненавидел и злился. Говорил, что ему быть хозяином дома положено, но слово отца — закон. Как он решил, так и будет. Пришлось смириться. Но до сих пор Ахмед мог нарочно мой дом и своим назвать, подчеркивая, что тоже имеет права…если по закону нашему. Он — старший.

— Если товар не вывезу, снесут…Давай. Один раз. Мы же семья. Я бы для тебя и не такое сделал…

— Там где один, там и два. И для меня такое делать не надо. Я бы не попросил.

— Не зарекайся. Какая тебе разница, если я по твоим каналам вывезу? Помоги. Денег я взял. Много. Истратил уже, в новое дело вложил. Не привезу товар, кишки выпустят и к тебе придут. Или, думаешь, в стороне останешься? Фатиму, жену твою, убьют…а она ведь сына от тебя ждет? Племянника моего! Помоги, и я от доли своей откажусь, никаких претензий по дому иметь не буду.

Стиснул пальцами пиалу и с грохотом на стол поставил, а потом в два шага возле брата оказался и рывком сдавил ему горло. Достал, сука! До печенок. Сам давлю, а перед глазами лицо умирающей матери. Пальцы разжал и выпустил задыхающегося Ахмеда.

— Фатиму не тронь и забудь о ней. А дом и так мой. Отец завещание оставлял, и ты прекрасно знаешь, кому он его оставил. Когда товар надо доставить и куда?

Тогда-то все и началось…потом был и второй раз, и третий, потом и прятал у себя товар, и людей Ахмеда укрывал…Пока ко мне не пришли. Захида головорезы. Я тогда в отъезде был, открывал новый ресторан, а когда вернулся, нашел только трупы. Фатиму изнасиловали и зарезали, вспороли живот, слуг перестреляли…Она на девятом месяце была. Вот-вот рожать. Не родила. Весь дом залит кровью, и я с женой на руках, шатаясь, на улицу иду. По мне ее кровь льется, ее и малыша нашего. Такой ненависти я никогда в своей жизни не испытывал. Глухой, мрачной, слепой. Иногда наступает такое время, когда в человеке умирает все человеческое и на свет рождается тьма. Нечто черное, липкое, вязкое. Нечто, сжирающее постепенно душу и сердце.

«Страшный ты, Саид. Вроде спокойный, уравновешенный, а внутри тебя демоны живут пострашнее, чем в Ахмеде. Зверь ты. Умный, опасный, хитрый. Не завидую я тому, кто дорогу тебе перейдет. Ты наследником моим будешь. Только ты дело Нармузиновых поднять сможешь», — голос отца набатом в висках бился, и я чувствовал, как этот самый зверь встает на лапы и скалится. Он хочет крови. Он голоден. Он слишком долго спал.

Я не любил ее…Нас свела мама и решила поженить, а для меня слова родителей были законом. Сказали жениться, значит, обязан жениться. Фатима — тихая, скромная и очень нежная. Похожа на молодую лань с огромными карими глазами, которые всегда взирали на меня с любовью и благоговением. Она была прекрасной женой. Скромной, покорной, любящей. Когда я домой приходил, опускалась на колени и целовала мне руки. Очень переживала, что девочка родится, боялась, что я разозлюсь и выгоню ее к родителям. Когда узнали, что сын будет, я жене кольцо с бриллиантом подарил. Нет…все же любил. Но так, как любят преданную собаку или несчастного, нуждающегося в заботе ребенка. В спальню к ней приходил несколько раз в месяц. Пытался удовольствие доставить, ласкал ее, но она стыдливо отворачивалась и говорила, что ее тело предназначено выносить мне сильных сыновей, а плотские утехи не для нее. Потом я перестал ее трогать, едва узнал о беременности, больше к ней в спальню не вошел. Да и не хотел я ее. Не возбуждали меня ее тяжелые груди с темными сосками, ее промежность в густой черной поросли и запах не возбуждал, мускусный, сочный. Член стоит, а мозг работает и не отключается. Трахаю ее и не могу кончить, рукой себе помогаю, потом снова в нее. Вижу, как терпит, как жмурится и пытается даже стонать. Потом узнал, что она из аварского села вместе с семьей приехала, а там практикуется женское обрезание. Вопросы не задавал и гениталии ее не рассматривал. Не хотел унижать. Попытки расшевелить оставил. Относился, скорее, как к сестре. Подарки привозил, баловал. Она радовалась как ребенок, ластилась ко мне, целовала мои руки.

В перерывах между посещениями ее спальни я трахал сочных белокожих шлюшек, давал им в рот и смотрел как они ласкают друг друга у меня на глазах. Обычно мне одной не хватало. Я люблю, когда их две или три. Стоят на коленях и втроём лижут мне яйца и глотают мой член, а я выбираю на чье лицо мне кончить.

Но я сына очень ждал…не дождался. Зарезали его у нее в утробе. Когда хоронили во всем белом, женщины голосили и на коленях ползли за гробом. Сестры ее и мать с тетками. На меня смотрели с болью и укоризной. Как будто это я ее…А мне, и правда, казалось, что я. До сих пор помню, как по локоть в ее крови испачкался и какое у нее лицо было, по-детски безмятежное с кровоподтеком на скуле.

Ахмеда тогда до полусмерти избил так, что тот на четвереньках ползал и кровью харкал. Но молчал. Молча терпел и только приговаривал:

— Найдем их и кишки выпустим. Найдем, брат. Отомстим за жену твою и за сына! Аллахом клянусь, отомстим.

За шиворот полумертвого брата схватил и вверх поднял, всматриваясь в заплывшие от синяков глаза.

— Мне это вернет Фатиму и младенца? Вернет, отвечай? Ты, сука, проклятая, они из-за тебя мертвы! Кто-то из твоих сдал и в дом мой привел!

— Зарежем их всех, как овец… я лично за тебя резать буду.

— Без тебя справлюсь. С этого дня я буду твоим бизнесом заниматься. С наркотой завязывай. Без меня, чтоб ни одна муха не пролетела! Все сделки — через меня! Знать хочу, с кем и что заключал!

И справился. Животы им резал крест-накрест, чтоб вся требуха на пол вываливалась, а я по ней ботинками топтался и дальше шел…резать. Варфоломеевская ночь окончилась жутко — мы вырезали всю семью Захида, а потом сожгли его дом, машины и две дачи. В пепел. Удовлетворение я тогда испытал сродни оргазму. Когда нож в плоть с чавканьем входил, у меня все тело подрагивало и ноздри раздувались. Потом руки лихорадочно мыл и на отражение свое смотрел. Прав был отец: внутри меня живет тьма. Страшная, живая. Стоит ее тронуть, и она сожрет все живое вокруг.

— Охренеть ты монстр! Не ожидал! Я теперь тебя бояться буду!

Ахмед по спине с восхищением похлопал, а мне на секунду захотелось лезвие ему в глотку вогнать, сдержался, смыл кровь с ножа.

— Бойся! Ослушаешься, и тебе кишки выпущу!

Я вошел третьим в дело Ахмеда и взял бразды правления и в свои руки. Через какое-то время мы подмяли под себя несколько группировок и остались одни на рынке. Потом будут годы затишья, за эти годы я из жалости оттрахал шлюху Ахмеда, и она родила от меня дочь…Я не знал, что она моя. Она скрыла. А Ахмед…он, как ни странно, девочку полюбил и себе оставил. В этом и есть моя ошибка, как отца. Нужно было проверить, чей это ребенок. Не отрицаю. Но тогда не время было с Ахмедом женщину делить. Да и женщина эта не была мне дорога. Жаль было, да. Не более. Наше дело и так раскалывалось на части, пока не раскололось-таки. Ахмед окончательно в беспредел ударился, а я не собирался в этом участвовать. Он с террористами связался и товар им поставлял, вербовал подростков и молоденьких девушек, мать Лексы запер в психушку. Опять пошла наркота из Афганистана, у него появились свои каналы. Денег стало много. Я ему больше был не нужен. И даже мешал.

Мне хватало поставок оружия и ресторанного бизнеса. Я подмял под себя несколько городов. У меня была своя империя, даже две. Я собирался завозить пушки легально и приложил к этому немало усилий.

Потом Лекса свяжется с Графом, и начнется апокалипсис. Помню, как Ахмед приполз ко мне, как цеплялся за мой рукав и ныл:

— Он выкрал мою дочь! У него моя Лекса! Что делать, Саид?

— Пойти на его условия! Пока!

Я предупреждал брата прекратить вражду, предупреждал, что с Воронами лучше не связываться. Можно и в обход их свои дела воротить, но Ахмед объявил кровную вражду. И сам же за нее и поплатился.

Труп брата нашли спустя несколько дней, после его исчезновения. Я его сам лично паковал в черный мешок. Паковал и говорил с ним, как если бы он еще был жив.

— Гнида ты, Ахмед. Гнида позорная, шакал. Давно тебя смерть такая ждала. Собачья, лютая. Я бы защитил тебя, но сам не захотел. Не остановить тебя было, не удержать. Все наши семейные ценности обратил в тлен. Лично тебя должен был казнить. Башку сам тебе оторвать…

А сам чувствую, как слезы по щекам катятся, потому что перед глазами картинки мелькают, где мы втроем в футбол играем, рыбу ловим, шашлык с отцом жарим, а мать моя носит на стол лепешки, соленья. На ней цветастое платье в пол, волосы спрятаны под косынкой и руки натруженные, с перстнями и кольцами, выглядывают из-под манжет. Я эти руки перед сном каждый день целовал.

Потом ее не стало. Потом отец привел другую жену. Пока мать жива была, не приводил. Любил ее больше первых жен, уважал и чтил.

Сегодня годовщина смерти Ахмеда…простил ли я Воронам эту смерть? Забыл ли я и смерть моего второго брата Бакыта? Не забыл. Такое не забывают…Но и войну устраивать не собирался. За дело братьям Граф и Зверь отомстили. Я бы на их месте точно так же поступил….НО! Диктовать мне, как и где заниматься бизнесом Граф не будет. И однажды…однажды он поплатится за смерть Ахмеда и Бакыта. Месть — это блюдо, которое подают очень холодным, усыпив бдительность врага.

Постоял у могилы какое-то время. Цветы не принес. Не заслужил Ахмед цветов. Развернулся, чтобы к машине идти, и почувствовал, как в кармане завибрировал мой сотовый.

— С Даудом разобрался. Прикроет лавочку…Откупиться, падла, хотел. Твою долю передал и подарок для тебя.

— Выбрось на хер его подарок, а деньги раздели между нашими.

— Вы сначала посмотреть должны…на подарок.

— Я сказал, выбрось. Или себе возьми.

— Это вы сами должны решить. Пока не посмотрите, не возьму.

— Хорошо, скоро буду на складе, вези его туда.