Глава 19
Ангелина
Не зная, что делать, я металась по квартире. Отец сказал, что Егор приезжал к нему. Но главным было не это, а то, что он забрал Тима! Без разрешения, без предупреждения! Проклятый сукин сын! Нужно было сразу понять, что он это сделает! Нужно было предупредить отца, чтобы не отвозил Тима в школу, а вернул мне. И… И что дальше, я не знала. Уехать? Увезти?
Набрала Дымова – ничего. Как всегда – длинные гудки, как крик в тишину. Каждый гудок – ступень ведущей на эшафот лестницы. Когда-то я уже прошла эту лестницу ступень за ступенью. Давно, десять лет назад. Когда-то я поднялась до самого верха.
«Ты не имеешь права забирать моего сына», – написала и отправила сообщение.
Сообщение он прочитал, но в ответ ничего. Отправила ещё несколько – снова ничего. С каждым новым руки дрожали сильнее, пальцы переставали слушаться. Я захлёбывалась яростью, а глаза затягивало слезами.
Телефон вдруг зазвонил сам. На дисплее высветилось фото Егора. Я схватила телефон и тут же поняла: не Егора. Сына. Русые волосы, голубые глаза, упрямый взгляд… Он только мой! Только мой! И в этом виноват Дымов.
– Тим… – выдавила, пытаясь не разреветься.
– Мне дядя Егор сказал, чтобы я позвонил тебе и сказал, что у нас всё хорошо.
Голос сына был жизнерадостным. Я опустилась на стул. По дверце шкафа тянулась полоса огоньков. Сын говорил, а полоса становилась всё бледнее, потом исчезла совсем.
Слушая рассказ Тима о многочисленных кубках и медалях Дымова, я с силой сжимала телефон. Точкой стало упоминание о купленном и съеденном под чай с родителями Дымова «Наполеоне». Его мать, оказывается, любит «Наполеон»…
Закончив разговор с сыном, я долго смотрела в одну точку. Егор, само собой, трубку не взял. Прислал только сообщение, что сам привезёт Тима. Я долго ждала этого – момента, когда смогу отплатить ему, разрушить его карьеру, может быть, даже жизнь. Вынашивала идеи, копила злость. А вместо этого Егор снова рушил всё выстроенное мной.
Взяла телефон и набрала сообщение.
«Если она прикоснётся к моему сыну, я…» – Пальцы зависли в воздухе. Я стёрла текст и опять положила мобильный.
Что я? Оболью её кислотой? Подсыплю в чай мышьяка? Что я сделаю?! Да я даже не узнаю, что произошло за эти несколько часов, которые Тим провёл рядом с женщиной, виноватой в смерти Ангела не меньше Егора? Высокомерной сукой, посчитавшей девочку из детского дома недостойной своего сына-чемпиона?
– Пусть она только попробует, Егор, – прошипела сквозь зубы. И снова уставилась в точку на стене, из которой постепенно начинали вырываться язычки видимого только мне пламени.
Прошлое
Ангелина
Долепив последний сырник, положила его на сковородку и сполоснула руки.
– Сегодня попробуем ещё раз написать твоему папе, – сказала тихо, дотронувшись до живота.
Данное себе позавчера слово дождаться, когда Егор позвонит или напишет сам, продержалось недолго. Настроение с самого утра было так себе. Чтобы отвлечься, я убралась в квартире, занялась готовкой. Но это не помогло. Стоило на минуту остановиться, подкатывали слёзы.
К ногам упало полотенце.
Только я нагнулась, чтобы поднять его, в дверь позвонили. Кто на этот раз? Выпрямилась и сразу же схватилась за край столешницы. Голова поплыла так, что потемнело перед глазами.
– Тихо, – сказала то ли себе, то ли малышу. – Тихо-тихо…
Сквозь пелену услышала ещё один нетерпеливый звонок. Открывать почему-то не хотелось. Сырники на сковородке зашкворчали, запахло творогом и ванилью. Не проходящая с утра тошнота усилилась.
– Пожалуйста, не надо! – Я погладила плоский живот. – Ты чего разошёлся? Если папа возьмёт трубку, скажем ему про тебя. Обещаю.
Третий звонок проигнорировать я не смогла. А что, если это касается Егора? Господи… Бросив полотенце, чуть ли не подбежала к двери. Какая же я бестолковая! Просто так Михаил Васильевич не приехал бы, тем более что продуктов он привёз недели на две. А кроме него…
Я запоздало посмотрела в глазок. Но замки были уже открыты. Дверь открылась сама. Я отступила.
Мама Егора осмотрела меня с головы до ног. Её длинные тёмные волосы были убраны в аккуратную причёску, аристократичные черты лица подчёркнуты лёгким макияжем. В руках – дизайнерская сумка.
Я стояла перед ней в домашней растянутой футболке и дешёвых леггинсах. Непричёсанная с самого утра, босая… И не знала, что делать.
– Здравствуйте, Валентина Константиновна, – только и смогла сказать. – Простите, я не…
– Собирайся, – сказала она в ответ, не дав мне договорить.
– Куда?
– Туда, откуда пришла.
Я так и остолбенела. С каждым ударом сердце билось быстрее и быстрее, тошнота усиливалась.
– Мой сын пожалел тебя. Но слава богу, мозги у него встали на место.
– Что вы хотите сказать? – выдавила я, тщетно пытаясь бороться с замелькавшими перед глазами тёмными точками. – Что…
Мать Егора поставила сумку на тумбочку. Стянула с шеи шарф и бросила рядом.
– Ты считаешь, он просто так не хочет с тобой разговаривать? Ты правда ничего не понимаешь?
Я понимала. И понимала очень хорошо. Тайные страхи вырвались наружу. Но Егор… Он не поступил бы так. Сколько раз он говорил мне, что я нужна ему? Все его поступки, слова, предложение, сделанное перед отлётом…
– Нет… – Придерживаясь за стену, мотнула головой. – Он бы так не поступил. И тем более не стал бы передавать это через кого-то.
– Я – его мать, а не кто-то.
– Нет, – упрямо повторила я. – Я вам не верю.
Она молчала. В глазах были высокомерие и жалость.
Я снова замотала головой. Нет! Нет!!! Попятилась. Бросилась назад в кухню и схватила телефон. Давай же! Давай! Дыхание стало быстрым. Слушая гудки, я молилась только, чтобы он взял трубку. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! В кухне запахло горелым. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
– Егор! – крикнула, как только гудки прекратились. – Егор, ты…
– Мне некогда! – резануло по ушам. На заднем фоне играла музыка, слышались голоса. – Прекрати названивать! Если я не беру трубку, значит, я занят! Я…
Сердце перестало биться. Упало в живот, к горлу подкатил комок. Зажав рот рукой, я бросилась в туалет. Меня выворачивало наизнанку, а мать Егора стояла в дверях и смотрела на это. В квартире всё сильнее воняло гарью, и от этого запаха меня воротило снова и снова. В висках шумело. Тяжело опираясь на ободок унитаза, я кое-как поднялась. Валентина протянула мне рулон туалетной бумаги. Снова прошлась по мне взглядом, на миг задержалась на животе.
– Попробуешь подсунуть своё пузо моему сыну, – проговорила с холодной угрозой, – пожалеешь.
– П-подсунуть? Это…
– Пошла отсюда. Бери то, в чём была, когда он притащил тебя, и убирайся. Потаскуха. Думаешь, я не знаю, кто ты?
– Вы ошибаетесь.
Она схватила меня за руку и вытащила в коридор. Поволокла к комнате. Буквально толкнула к шкафу.
По лицу текли слёзы. Ничего не соображая, я достала первое попавшееся. Пока одевалась, она не сводила с меня взгляд. Слёзы всё текли, живот ныл, но я изо всех сил пыталась не показывать ей, как мне больно. Главное, оказаться подальше от неё. Успокоиться, а там… Там я что-нибудь придумаю. Полина сказала, что всё будет хорошо.
– Егор любит меня, – прошептала со слезами.
– У Егора большое будущее. Какая любовь? Ты себя слышишь? – Снова эта жалость в глазах. Исполненная презрением жалость. – Всё взяла?
Я растерянно осмотрелась. Прошла в гостиную, но ничего моего в ней не было. Что я должна была взять, если у меня ничего нет? Взгляд упал на стоящую на полке фотографию. Не спрашивая, сунула её в рюкзак. В кухне подняла с пола телефон и положила туда же.
Мать Егора ничего не сказала ни когда я, движимая последними каплями разума, положила в рюкзак пакет с карамельками, ни когда выключила плиту. Сырники превратились в угольки, гарь пропитывала кожу, живот ныл до рези.
– Ключи, – потребовала она, протянув ладонь.
Я вытащила связку из бокового кармашка, но на ладонь ей не положила – швырнула на тумбочку.
– Убирайся, и только попробуй появиться снова, – прошипела Валентина, распахнув дверь. – И не смей приближаться к Егору.
– Я бер…
– Это твоё дело, – оборвала она. – Пошла! – толкнула из квартиры. – Пошла отсюда, я сказала.
Дверь за спиной захлопнулась. Глотая слёзы, я подошла к лестнице и сделала шаг вниз. Точки перед глазами заплясали снова, низ живота резануло. Я заскулила и прижала ладонь.
– Тише. Тише.
Шаг вниз, ещё один. Вышла на улицу. Свежий воздух выгнал из лёгких запах гари, стало чуть легче.
Быстрее отсюда. Подальше. Ускоряя шаг, метнулась к выезду из двора. Не останавливаясь – по улице. Прочь… Мне срочно нужно было место, где бы я могла остаться одна. Где могла бы отдышаться и снова позвонить Егору. Пусть скажет сам!
По ушам резанул гудок автомобиля. Визг тормозов. Снова гудок. Я только и успела отшатнуться, как мимо, сигналя, пронеслась чёрная машина. Меня обдало горячим воздухом, мимолётное прикосновение металла к бедру снова заставило сердце заколотиться. Рюкзак вырвало из рук, меня развернуло, к первому гудку прибавился ещё один.
Я жива. Я…
– Ай, – схватилась за живот. – М-м-м…
Боль была сильнее, чем раньше.
Из глаз брызнули новые слёзы. Рюкзак, телефон, Егор… Я схватила вымазанные в грязи лямки. Проходящая по обочине женщина сначала остановилась, но потом ускорила шаг. Голова кружилась, а люди шли мимо, стыдливо отводя взгляды.
Как добралась до газона, не знаю. Села прямо на бордюрный камень и согнулась.
Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Всё будет…
Между ног стало тепло и влажно. Дотронулась. Пальцы окрасились алым.
– Всё будет хорошо, – всхлипнула я, кусая губу. – Всё будет…
Ангелина
Настоящее
Только на въезде во двор показался знакомый внедорожник, я бросилась к двери. Последний час простояла на балконе, вглядываясь в проезжающие машины и уговаривая себя подождать ещё. Егор написал, что привезёт Тима, значит, будь он неладен, должен привезти.
Из подъезда вышла как раз тогда, когда машина остановилась напротив. Огромный чёрный внедорожник выглядел внушительно даже на фоне других припаркованных рядом автомобилей. А может, мне это только казалось.
– Привет, – из последних сил сдерживаясь, поздоровалась с сыном и тут же добавила: – Иди домой. Там открыто. А нам с Егором нужно поговорить.
Бросила взгляд на Дымова. Надеюсь, он не думал, что я спущу ему это?
Судя по тому, как он смотрел, именно так он и думал.
Внутри всё заклокотало от негодования.
– Ты можешь поговорить с Егором дома, – возразил сын, не отходя от нас. – Егор может пойти к нам.
– Не может, – отрезала я и повторила строго: – Иди домой, Тимофей. Сейчас же.
Сын насупился, поджал губы. Волком глянул на меня и, поддёрнув лямки рюкзака, пошёл к подъезду.
До тех пор, пока он не скрылся внутри, я сдерживалась, а гнев становился сильнее и сильнее. Наконец дверь с тихим щелчком закрылась. Этот щелчок мог бы стать сродни нажатию на курок, но нет. Мы так и молчали. Только ветер гнал по асфальту мусор и шуршал мокрыми листьями.
Стоя на балконе, я думала, что наброшусь на Дымова, расцарапаю ему физиономию, а теперь просто смотрела ему в лицо.
Вот мы и встретились, Егор. Твоя мёртвая девочка-Ангел и ты, сукин сын, не нашедший времени ответить на её бесконечные звонки. Заносчивая звезда НХЛ. Дорогой мальчик своей суки-мамаши, считающей, что в твоей постели должна быть королевна тебе под стать.
– Что ты себе позволяешь, Дымов? – процедила я, подходя ещё ближе. – Попробуй только ещё раз увезти моего сына! Я…
– Что ты сделаешь? – В его глазах появился холодный стальной блеск. – Ты ничего не сделаешь, Ангел, и мы с тобой знаем, почему.
Раньше его «Ангел» было наполнено нежностью, сейчас оно звучало оскорблением. Меня затрясло. Желудок скрутило узлом, по коже пробежал морозец.
– Не смей! – вскрикнула на всю улицу. Сглотнула. Только не поддаваться панике. Только не вспоминать прошлое. – Не смей называть меня Ангелом, – наконец процедила я с вернувшимся гневом. – Не смей вспоминать ничего из того, что было раньше, Егор! Ангелины больше нет!
– А кто есть? – Он вдруг развернул меня и прижал к машине. – Кто есть?! – с яростью прорычал в лицо. – Полина? Полина есть, мать твою?! Как тебя называть? Полей? Полечкой?
– Перестань! – Я толкнула его. – Отойди! Не приближайся ни ко мне, ни к моему сыну!
– Ты не ответила! – рявкнул он, опалив дыханием моё лицо. – Как тебя называть?!
– Я не…
– Я был в детском доме! Я был на могиле твоих родителей и сестры! Достаточно с меня этого дерьма! Нажрался!
Последний шаг в пустоту. Только что я стояла у края и вот она – бездна. Всё, что могла бы сказать, в миг стало пеплом. Меня оглушило – его криком, его холодным взглядом, исходящим от него теплом и от меня самой холодом. Я снова сглотнула.
– Нет, – прошептала одними губами. Мотнула головой. – Нет…
– Что нет?! – рявкнул Егор. – Что, блядь, нет?! С этого дня я буду забирать сына тогда, когда хочу, и возить туда, куда посчитаю нужным. И только попробуй этому помешать! – Теперь он не рычал – говорил тихо, с угрожающей твёрдостью. – Ты ненормальная психопатка. Ты десять лет скрывала от меня моего ребёнка! Ты на десять лет лишила меня сына!
– Я лишила?! Я?! Сколько раз она тебе звонила?! Десять?! Двадцать?! Сотню?! Хоть раз ты ответил?! Хоть раз ты, сволочь, взял трубку?! Что мешало тебе ответить ей? Твоя корона?
– Какая, к чёрту, корона?!
– Которую ты себе надвинул! НХЛ, Канада…Ты же грезил этим! Большой лёд, великие победы! Медали! Счастлив?! Чемпион, победитель! Только теперь не надо говорить, что я тебя лишила сына! Ты сам себя всего лишил, Дымов! Всего! Ты сам виноват! А я, как дура, поверила… Она поверила…
– Замолчи! – гаркнул он. – Тебе давно пора голову проверить!
– Свою проверь!
Егор сжал зубы. При каждом вдохе моя грудь почти соприкасалась с его, воздух вокруг нас стал наэлектризованным. Он вдавил меня собой в корпус внедорожника, и последние разделяющие нас сантиметры пропали.
– Будешь лезть, я лишу тебя прав на Тимофея. Большого труда это не составит. Ты же ненормальная.
– Только попробуй, – с такой же угрозой просипела в ответ. – Только попробуй, Дымов.
– И что тогда?
– Я убью тебя. Я же ненормальная, как ты сам сказал.
Он брезгливо поморщился. Посмотрел мне в глаза, на губы.
Пальцев я не чувствовала – только ярость и внутреннюю дрожь. И ещё запах Егора – единственный способный перебить вонь гари. Только что было страшнее для меня, сказать я уже не могла.
Что есть силы оттолкнула его и вывернулась. Больше он не зажимал меня, но ощущение было, словно я так и стою придавленная к машине.
– Ты не имеешь к моему сына никакого отношения, – отчеканила я. – Ты ему никто. Катись обратно в свою Канаду, трахай моделей и наслаждайся жизнью, Дымов. И не лезь к нам! Не лезь, проклятый ты ублюдок! Ты всё потерял! Вини в этом свою мамашу, себя, да кого хочешь! – С каждым словом голос дрожал сильнее, я переходила на крик, но остановиться не могла. Уголки глаз начинало жечь слезами. – И не смей называть меня ненормальной! Не смей!
– А кто ты?
Дымов начал было приближаться. Я отступила. Если он прикоснётся, я рассыплюсь. Огненный шар ярости внутри взорвётся, и я превращусь в то, чем и должна была стать – в пепел.
– Тебе надо лечиться! Я, блядь, даже представить не мог, что у тебя в башке…
– Да, ты не мог представить!
Рванулась и схватила его за полу расстёгнутого пиджака. Дёрнула на себя и зашипела в лицо:
– И никогда не сможешь. В последний раз тебе говорю: не лезь к моему сыну.
– Ты думаешь, твои угрозы меня могут испугать? – Он вдруг обхватил одной рукой мою шею сзади, второй сжал запястье у своей груди. – Перестань сотрясать воздух, Ангел. Game over. Ты лишила меня сына на десять лет. Я могу сделать с тобой то же, только навсегда.
– Не можешь.
– Хочешь проверить?
– Катись к дьяволу, – прошипела в ответ.
Пренебрежение в его глазах было безграничным, как и самоуверенность. Единственное, что я могла, – плюнуть ему в лицо. Это я и сделала.
Он не ожидал. Отпустил меня и вытер слюну пальцами. А потом, смотря на меня всё с тем же презрением, лизнул их. Губы его искривились. Скотина.
Развернувшись, я быстро зашагала к подъезду. Оказавшись внутри, не дожидаясь лифта побежала вверх.
Успокоиться, унять бешено колотящееся сердце и слёзы. Один пролёт, другой… Сволочь! Мерзавец! Надменная скотина! Да пошёл он к чёрту! Ко всем чертям!
Влетела в квартиру и захлопнула дверь. Перевела дыхание и повернулась, почувствовав присутствие сына. Тим вышел из своей комнаты. Мрачный и чем-то недовольный. Но спросить его ни о чём я не успела.
– Егор Дымов мой отец? – первым задал он вопрос. – Скажи, мам! Егор мой отец?
Ангелина
Не успев отойти от стычки с Дымовым, я едва не подавилась выдохом.
– Кто тебе это сказал? Он?
– Никто мне ничего не говорил! Сам догадался! – Сын вдруг разозлился. – Он мой отец, скажи?!
– Нет, – ответила так, что сама бы себе не поверила.
– Ты врёшь! – крикнул Тим. – Ты всегда врёшь! Егор – мой папа! Я знаю!
– Да с чего ты это взял?! – Я наконец пришла в себя. – Если он подарил тебе клюшку и свозил в гости, это ещё не значит, что он твой отец! Тим!
Я попыталась схватить сына, но он вывернулся.
– Я не маленький, всё понимаю! Не надо думать, что я глупый, мама! Ты всегда врёшь!
– Да когда я тебе врала?!
– Про Егора врёшь! Ты говорила, что не знаешь его, а ты знаешь! И тогда он приходил к тебе, и сейчас… – Глаза сына заблестели от слёз. Мои собственные были мокрыми уже давно, теперь и глаза Тима.
– Он – мой отец, я знаю! Почему ты мне не говорила?! Это из-за Егора ты не давала мне заниматься хоккеем? Вы с Егором когда-то поругались, и ты не сказала ему обо мне?
– Послушай… – Набрав побольше воздуха, я попыталась успокоиться. Только выходило плохо. Синие глаза, кривящиеся губы, складка между бровей… Почему так вышло?! Почему сын не взял ничего от меня?! – Я тебе никогда не врала, – сказала и сразу же пожалела о своих словах.
– Опять врёшь! – закричал он и схватил куртку.
– Тим! Тим, стой!
С неожиданной силой сын оттолкнул меня. Резко посмотрел напоследок и выбежал из квартиры так быстро, что я не успела остановить его. Не помня себя от страха, от боли и чувства, что мир рушится, я побежала следом. Бетонные ступеньки мелькали под ногами. На последней я споткнулась. Стены подъезда завертелись, ногу, запястье и бедро обожгло. Попыталась подняться и инстинктивно схватилась за коленку.
– М-м-м… – всхлипнула, чуть ли не заходясь слезами. Ещё одна попытка. Кое-как встала, схватилась за перила. – Тим! – крикнула вслед сыну. – Тим, стой!
Я спускалась так быстро, как могла, но дверь внизу всё равно хлопнула раньше. Я прикусила губу и побежала, не обращая внимания на боль. Я не могу потерять его! Не имею права! Только не его! Паника гнала вперёд, лишая разума. Только догнать его, только обнять и удержать!
– Тим! – крикнула в отчаянии, выбежав из подъезда. По инерции пробежала ещё несколько метров, замедляя шаг. Двор был пуст. Посмотрела в одну сторону, в другую – никого. Только дворовый кот уставился с подозрением, проходя возле забора.
– Тимоша! – закричала я, давясь слезами. – Тим! Тим… – последний раз тихо, почти не слышно. – Тим… – совсем шёпотом.
Растерянная, я подошла к невысокому забору и опустилась на него. Штанина на колене была разорвана, сквозь дыру виднелась ссадина, ткань пропиталась кровью. Постепенно крови становилось больше. Она пропитывала бледно-розовый хлопок, и тот лип к коже. Губы задрожали. Шмыгнув носом, накрыла колено ладонью – не помогло. Влажное тепло под ладонью.
– Я никогда тебе не врала, – прошептала, плача. – Никогда, Тимоша. Я… – Глухие рыдания заглушили слова.
Только бы он вернулся. Только бы вернулся. Будь ты неладен, Дымов! Ты сам себя всего лишил! И меня! И вот опять…
Прошлое
Кто вызвал скорую, не знаю. Время от времени кто-то дотрагивался до моего плеча, в памяти всплывало обеспокоенное лицо женщины. Кажется, она что-то говорила, и, кажется, я даже что-то отвечала ей. Помню только, как визжала карета скорой помощи и как грубоватая фельдшер подталкивала меня внутрь.
В приёмном отделении народа было не много. Одна из медсестёр спросила меня про документы, а когда я замешкалась, сказала, что их может подвезти кто-то из родственников. Всё это было так быстро, что я терялась. Повторяла только, что они должны помочь, что мне больно. Мой малыш, мой мальчик! Мальчик. Я знала, что это сын – первенцем Егора мог быть только сын.
Положив на каталку, меня провезли по коридору. Я помнила, как резко вошла в вену игла, как кто-то сказал, что кровотечение слишком сильное.
В палате нас было двое: я и неразговорчивая женщина с засаленными волосами. Правда, она почти всегда сидела в коридоре. Держа в руках разбитый, раздавленный телефон, я пыталась собрать его, включить, хоть и знала, что это бесполезно. Рядом на тумбочке лежала сломанная рамка, за треснутым стеклом которой была наша с Егором фотография.
– Ничего ты не сделаешь, – прошамкала тётка, грубым коротким пальцем показав на мобильный. – Выбрось. У тебя же даже симкарточка сломана.
Мне хотелось, чтобы она замолчала и исчезла. Чтобы все исчезли хотя бы на несколько дней. Но женщина была права.
Отложив мобильный, я взяла рамку. Отогнула крепление и поморщилась. На пальце выступила кровь. Смотрела на набухающую каплю до тех пор, пока та не скатилась и кляксой не упала на пододеяльник.
– Малахольная, – бросила бомжиха, пройдя мимо.
Я положила ладонь на низ живота. Просидела так с минуту, потом всё-таки вытащила фотографию, а сверху на искалеченную рамку положила телефон и ставшую бесполезной симку.
В палате появилась медсестра. Подала мне градусник.
– Как ты, Поль?
– Нормально, – отозвалась я безэмоционально.
Сама не знаю, почему не назвала настоящее имя, когда меня спросили. Но жизнь в детском доме научила осторожности. Медсестра хотела было уйти, но вернулась.
– Кстати, будь готова, что полиция приедет.
– Зачем?
– Старшая решила перестраховаться. Я краем уха слышала разговор.
Я нахмурилась. Медсестра, должно быть, поняла, о чём я думаю.
– Тебе есть, куда идти?
– Найду что-нибудь.
Она помедлила. Потом сунула руку в карман и вытащила белый стикер. Протянула мне.
– Не выглядишь ты бродяжкой. Не знаю уж, что у тебя случилось, но… Я сама многое прошла, Поль. Это адрес ночлежки. Не отель, но хотя бы крыша над головой.
– Спасибо, – ответила шёпотом.
Медсестра кивнула и ушла. Я убрала стикер в рюкзак. Если идти к лифтам, на посту могут заметить. Но в конце коридора есть запасной выход. Главное, дойти до него. А там… Прижала к груди рюкзак, к нему фотографию. Подкатили слёзы. Нельзя. Не плакать. Всё ведь не так плохо.
– Могло быть куда хуже, – сказала тихо, давясь рыданиями и сама не веря в то, что говорю. Разве?!
Сколько бы я отдала за то, чтобы прижаться сейчас к Егору, уткнуться ему в грудь? За то, чтобы он обнял меня? Всё! Только что я могу отдать?
Край фотографии впился в свежую ранку. На пальце опять появилась кровь. Я вытерла её и смахнула слёзы. Спрятала снимок и встала. Грязный рюкзак стал совсем лёгким. Разбитая рамка и телефон остались на тумбочке, а больше у меня ничего не было. Только фото с признанием, выведенным на обратной стороне, и всё ещё тлеющий внутри уголёк надежды.