Глава 21

Как бы я не хвалила себя за выдержку и самообладание, Любе удалось меня пробить, размять то спокойствие, в которое я так отчаянно пыталась вернуться все это время. К своему огромному стыду и огорчению, мне не хватило сил выдержать это испытание достойно и с высоко поднятой головой, королевской поступью уйти.

Я начала себя накручивать. Думать, вспоминать, делать предположения, спорить в голове то с сукой Тимофеевой, то с Краевым. И с каждой минутой в груди становилось все больнее и больнее, а глаза застилали слезы.

— Ненавижу, — шипела всю дорогу до дома. — просто ненавижу!

Кого именно я ненавидела в этот момент — непонятно. То ли татуированную дрянь, которая влезла в наши в наши отношения, то ли Краева за то, что все испортил, то ли саму себя, за то, что не могу отпустить и продолжаю терзать саму себя.

И, как назло, все было против меня. Испортилась погода — небо заволокло темными низкими тучами и, несмотря на март месяц, повалили густые тяжелые хлопья мокрого снега. Нерасчищенные дороги моментально расквасились, превратившись в кашу, с голых деревьев капало, норовя попасть за шиворот. Перчатки я забыла в кафе и, конечно же, не стала за ними возвращаться, поэтому теперь околевшими пальцами сжимала ремешок сумочки и материлась, попутно проклиная свое идиотское желание урвать глоток свободной жизни. Хлебнула, блин, до блевоты. Лучше бы домой пошла сразу! Тогда бы удалось избежать встречи с Любашей, и нервные клетки не начали бы снова дохнуть пачками.

Очень хотелось домой. Спрятаться от целого мира, прижать к себе сына, поцеловать его в румяную щечку и поблагодарить небеса, за то, что он у меня есть. Но и здесь Вселенная решила мне подгадить. Ей почему-то показалось, что Тимофеевой было мало, поэтому она подкинула мне Краева.

Стоило только переступить через порог, как я увидела его раздражающе белые кроссовки и ощутила просто дичайшее желание повернуть обратно.

Зачем он здесь? Я его сегодня не ждала!

Пульс моментально разогнался до сотки, в висках застучало, и все то раздражение, которое я успела накопить за время пути, рвануло наружу. Кое-как напомнила себе, что в голове я спорила не с Мишей, а с самой собой, но все в пустую. Услышала его голос — и волосы дыбом на затылке.

Вроде головой понимаю, что конкретно в этот момент он ни в чем не виноват, просто пришел пообщаться с сыном, помочь, но мой внутренний демон жаждал крови.

Я разулась, разделась, сходила в ванную, чтобы помыть руки и только после этого вышла к остальным. Остановившись на пороге, тяжело привалилась к косяку, наблюдая, уговаривая собственное сердце биться чуточку тише. Бесполезно.

Первой меня заметила мама:

— А вот и Злата пришла… — радостно начала она, но увидев мою физиономию, улыбаться перестала, — что случилось?

Краев, который в этот момент держал на руках нашего сына, тоже обернулся, и напоровшись на мой взгляд, удивленно вскинул брови.

— Все прекрасно, — оттолкнувшись плечом от косяка, я подошла к нему и бесцеремонно забрала ребенка, — мне нужно его покормить.

Две пары глаз уставились в полнейшем недоумении, не понимая, какая муха меня укусила.

— Я могу это сделать одна? — произнесла, не глядя ни на кого из них, — без посторонних.

— Злата…

В голосе мамы звучала такая растерянность, что на миг мне стало стыдно. Но только на миг. Я была слишком зла, и на нее в том числе, из-за того, что она так прекрасно общается с этим предателем.

— Пожалуйста, — с нажимом.

Они переглянулись и молча вышли за дверь, а я тяжело опустилась на диван, чувствуя, как подкатывают едкие слезы.

— Не буду я реветь! Не дождешься! Больше никогда! Недостоин!

Даже умиротворяющее чмоканье Артема не смогло погасить пожар внутри. Мне было больно, плохо, страшно. И чтобы утешить свою собственную боль, отчаянно хотелось причинить ее кому-то другому.

— Ненавижу! — снова прошипела, приложившись затылком о спинку дивана.

От резкого движения сын потерял вожделенную титьку и тут же возмущенно заголосил:

— Прости, родной, — прижала его к себе, возвращая все на место, — мамка у тебя сегодня не в форме.

— Злат, у вас точно все в порядке? — раздался голос матери.

К нам она не зашла, спрашивала из коридора, прекрасно зная, что если ее добрую, нежную умницу-красавицу дочь накрыло, то лучше не провоцировать.

— Все супер, — процедила я сквозь зубы, а потом еще тише добавила, — все просто зашибись.

От мысли, что Краев здесь, за стеной, мне становилось тяжело дышать.

Как он посмел явиться сюда? Как он вообще смеет смотреть мне в глаза?

Я пытаюсь притормозить, обуздать свой гнев, выдавить из сердца проклятую ревность, но становится только хуже. Перед глазами так и маячит размалеванная морда Тимофеевой. Ее ужимки, томно хлопающие ресницы и выпяченные яркие губы.

Зачем он с ней тогда? Почему?

Он же все испохабил и изуродовал! Все!!!

И что самое жуткое, я не могу перестать его любить, не могу выдрать из своего сердца. Не получается! Он там намертво, и за это ненавижу его еще больше.

Сын наедается до отвала и засыпает у меня на руках. Я боюсь его отпустить, положить в кроватку, потому что он единственный якорь, удерживающий меня в бурном потоке эмоций. Мой островок света.

Но и прятаться смысла нет. Я хочу, чтобы Краев ушел, немедленно! Пока я не наговорила того, о чем потом непременно буду жалеть.

***

Уложив сына, я выхожу на кухню, так и не успев усмирить своих демонов.

Меня встречает внимательный взгляд Краева.

— Где мама? — спрашиваю с вызовом. Будто это он ее от меня спрятал и не отдает.

— Ушла к соседке…внезапно.

Ясно, решила дать нам возможность поговорить по душам. Это она зря, конечно. Собеседник сейчас из меня никакой, а вот скандалистка — отменная.

Я неспешно наливаю себе воды, пью, ни на миг не переставая чувствовать напряженное внимание Миши. Меня бомбит. Перед глазами сука-Любочка, адреналин зашкаливает.

— Злат, все в порядке?

— Все зашибись, — киваю, едва сдерживаясь, чтобы не запустить стаканом в стену. Если бы не Артем, пульнула бы. А следом отправила бы и тарелку, стоявшую на столе. Затем открыла шкаф и переколотила бы на хрен всю посуду.

Потому что плохо мне! Больно! Из-за него!

— Я не понимаю…

— Слушай, — разворачиваюсь к нему лицом, упираюсь руками на столешницу позади себя и нагло произношу, — а тебе не кажется, что ты слишком сюда зачастил?

Краев удивленно вскинул брови:

— Что не так?

— Все! Ни дня не проходит без твоего появления.

— Ты сама сказала, что, когда сын родится, я могу видеть его сколько пожелаю и когда пожелаю.

Скриплю от досады зубами:

— Да, я говорила, но никак не думала, что ты воспримешь мои слова буквально и оккупируешь мою территорию.

— Оккупирую?

— А как, по-твоему, это называется?

— Злата, если у тебя есть что сказать — просто скажи. Не надо устраивать показательную порку и игру «догадайся, что не так».

— Все не так! Давно!

— Мне уйти?

— Да! — выдаю так яростно, что он вздрагивает, словно влепила ему пощечину, — я хочу, чтобы ты ушел. Немедленно.

Он молча смотрит на меня. На скулах играют желваки, губы поджаты. Я вижу, что его тоже выкручивает, ломает, что ему тоже хреново, но мне плевать на чужие страдания. Не я все это замутила, не я сорвалась в пропасть и утащила за собой второго. Я просто пытаюсь выжить после того, как меня предали.

Только, по-моему, не выходит ни черта, хотя до сегодняшнего дня, я была уверена, что справляюсь.

Темные глаза прожигают насквозь. В них столько всего кипит и полыхает, что меня попросту сносит от этих эмоций. Он ломает меня, причиняя боль одним своим существованием.

Я давлюсь от ревности, ненависти, а еще от дикого желания забыть все это. Чтобы сердце перестало болеть, в голове не мелькали жуткие картины предательства, и можно было как раньше — с любовью и нежностью.

Мне так не хватает его. Нас, прежних. Любящих и беззаботных.

Я понимаю, что отношения — это работа. А в нашем случае — каторжный труд. И еще утром, мне казалось, что я готова попробовать, потому что этот человек дорог мне несмотря ни на что. А теперь…теперь меня просто разрывает на ошметки, от желания вцепиться в него и трясти. Кричать. Лупить по груди и плечам, за то, что он сделал с нами.

Я отворачиваюсь от него, потому что не могу, не вывожу. Сжимается все внутри, превращаясь в полыхающий сгусток.

— Злата, что произошло? — голос раздается совсем близко.

Я не заметила, как Краев подошел, оказавшись в опасной близи.

Перетряхивает. Потому что чувствую его тепло, едва уловимый запах знакомого одеколона, дыхание на своем затылке. Мне кажется, я даже ощущаю, как неистово бьется его сердце.

— Ты еще здесь? — не оборачиваясь, грубо, колюче, агрессивно.

— Злат, — берет меня за плечи, пытаясь развернуть к себе. И от этого простого прикосновения я деревенею.

— Не надо меня трогать, — дергаю плечами, пытаясь освободиться.

— Да повернись же ты! Я не могу разговаривать с твоим затылком.

— А я не хочу разговаривать с тобой.

Он отпускает, но не отходит. Слышу надрывное дыхание, будто только что пробежал марафон и жмурюсь. За что мне все это?

Все-таки оборачиваюсь, тут же понимая, что совершила ошибку. Миша стоит вплотную. Так близко, что могу различить светлые крапинки на его радужке. Голова кругом, пульс зашкаливает. Я сейчас или в обморок свалюсь, или наброшусь на него.

— Ты можешь мне просто сказать, что случилось. Что я опять сделал не так?

— Ты все всегда делаешь не так! — Самое идиотское обвинение в моей жизни. Но я не в состоянии следить за адекватностью своих слов. — Все и всегда!

— Да какая муха тебя укусила?! — он тоже заводится, — мы же нормально общались!

— Муха укусила? — горько рассмеялась я, — нормально общались? Ты о чем, Краев? Мы общаемся только потому, что у нас совместный сын. А иначе хрен бы я вернулась в этот город, и хрен бы стала находиться с тобой в одной комнате. Нормально общались… Да я видеть тебя не могу. И голос твой слышать не могу. И не хочу! Я вообще жалею о том дне, когда впервые увидела тебя!

Сорвалась. Впервые с того проклятого вечера я сорвалась именно сейчас. Вываливая на него тонны своей боли. Я лупила его словами, вскрывая гнойные нарывы на душе, а он молчал. Только взгляд с каждой секундой, с каждым моим словом становился все темнее и темнее.

— От тебя до сих пор несет Любкиными тошнотными духами.

Не от него. Просто мерзкий запах отпечатался на подкорке и сегодня, после встречи с этой сукой, навязчиво преследовал, не давая сделать нормальный вдох.

— Злата, хватит, — он снова схватил меня за плечи.

Ладони такие горячие…

— Я, по-моему, просила, чтобы ты больше ко мне не прикасался. Никогда. Забыл? — отпихнула от себя его руки.

***

Он отступает, прячет подрагивающие руки сначала за спиной, потом складывает на груди.

У меня колет в районе желудка, давит осознанием того, что сейчас неправа, но все это сметает ярость, взращенная на почве обиды и ревности.

— Злат, я виноват перед тобой. И тот мой поступок, — шумно выдыхает, поднимая убитый взгляд к потолку, — он хреновый. Настолько, что словами не передать. И оправдания мне нет. Да я и не пытаюсь оправдываться. Я просто пытаюсь исправить…хоть как-то

Под моим взглядом он замолкает. Возле губ залегают горькие складки, и он кажется лет на десять старше, чем есть на самом деле.

— Думаешь, можно что-то исправить? Перечеркнуть, стереть, заставить забыть? Как считаешь, возможно это? — подхожу вплотную, подводя саму себя к опасной грани. Упираюсь указательным пальцем ему в грудь, — мне просто очень интересно, как бы ты себя вел, поступи я подобным образом. Простил бы? Растекся бы сладкой лужицей, если бы я приходила, готовила тебе жрать, стирала носки якобы «пытаясь исправить».

Я специально обесцениваю то, что делает для меня и для Артема. Прицельно бью, пытаясь унизить и причинить боль, в надежде что так смогу заглушить свою собственную.

— Не надо, — хрипло просит он, сжимая мою руку, перехватывает так что наши пальцы сплетаются, — пожалуйста.

— Что пожалуйста? — пытаюсь вырваться, но Миша продолжает удерживать, обжигая прикосновением, — я хочу, чтобы ты ушел и появлялся только по предварительной договоренности. Раз в неделю! А еще лучшем раз в месяц.

— Хочешь лишить меня сына? — его взгляд леденеет.

— Ты же лишил меня всего! — все-таки вырываюсь, но краев, стоит как скала, не позволяя мне протиснуться мимо него, — отпусти!

Ловит. Жестко, фиксируя одной рукой поперек талии, а второй мой подбородок:

— Успокойся, а то разбудишь.

— Тогда убери от меня свои руки! — вытягиваюсь по струнке. Его прикосновения — отдельный вид пыток, от которых замерзает груди, но полыхает во всем остальном теле.

За что мне это? Я сейчас с ума сойду.

— Тихо, — зажимает сильнее, так что у меня перехватывает дыхание, — я не знаю, что произошло, почему вдруг ты взбесилась…

— Взбесилась? — шиплю, едва справляясь с гневом. Упираюсь ладонями в мужскую грудь, чувствуя, как неистово, с надрывом бьется его сердце.

— Разозлилась, — поправляется, но не отпускает.

На меня накатывает слабость. Впервые с нашего расставания он так близко. Впервые чувствую прикосновения, тону в них. Это почти так же, как прикасаться к оголенным проводам. Больно, но отпустить невозможно

— Я пытаюсь, Злат. Ты же видишь! Отмотать назад время и переписать прошлое мне не по силам, но я стараюсь здесь и сейчас.

— Надо же, какой молодец, — ядовито выплевываю, но он пропускает мою язвительность мимо ушей.

— Я хочу быть с вами, хотя бы так. Хочу видеть, как растет сын. Каждую мелочь.

— Ммм, — понимающе киваю, — ради него стараешься?

— Ради нас всех.

— Не надрывайся. Настрогаешь еще одного, а может пяток.

Его задевает мой пренебрежительный тон. Я чувствую, как деревенеет рука на моей талии, как весь он превращается в неподатливое каменное изваяние. На скулах играют желваки, во взгляде — тьма, смешанная с горечью.

Ему хреново. Настолько, что не может удержать дыхание. Широкая грудь надрывно поднимается и опадает.

— Не смотри на меня так! Я уверена, Любаша, или какая-нибудь другая звезда, которая окажется рядом в нудный момент, не откажется раздвинуть ноги, а потом подарить тебе еще одного сына, или дочь, — продолжаю лупить злыми словами, — и тогда об Артеме ты и не вспомнишь.

— Кроме вас мне никто не нужен, — цедит по слогам, — и единственное чего я хочу — вернуть все, как было.

— Смеешься? Как было? Ты сам это «было» растоптал и утопил в грязи.

— Знаю, — едва слышно

— Раз знаешь, то зачем мучаешь? Заново вскрываешь раны, заставляя переживать это снова и снова?

Миша мрачнеет на глазах:

— Ты никогда меня не простишь? Да? Что бы я не сделал? Как бы не пытался…

— Да что ты делаешь? — фыркаю, вкладывая все свое пренебрежение, — только глаза мозолишь, да жить нормально мешаешь.

Он замолкает. Тяжело сглатывает и отступает, убирая от меня руки. Тут же становится холодно, и предательская дрожь проходит вдоль позвоночника.

Мы смотрим друг на друга. Убивая взглядами, разрушая, причиняя боль. Черная бездна между нами ширится и ликует, упиваясь своей победой.

Краев подносит кулак к губам, медленно в него выдыхает, словно собираясь силами, потом начинает говорить, и в его голосе нет ни единой искры:

— Я люблю тебя, и чертовски сожалею о том, что натворил. Но как бы я не был виноват перед тобой, Артема отобрать не позволю. Если не сможем договориться сами, придется решать через суд.

— Ты угрожаешь мне? — я аж поперхнулась.

— Нет. Просто хочу, чтобы ты поняла — в жизни сына я буду участвовать, хочешь ты того или нет. Наши с тобой проблемы — только наши. Он ни в чем не виноват, поэтому не пытайся использовать его как рычаг, или способ меня наказать. Я уже наказан тем, что потерял тебя. Дня не проходит, чтобы я об этом не думал и не корил себя. Но если тебе так невыносимо рядом со мной — я смирюсь и больше не буду беспокоить, искать встреч или мешать твоим новым отношениям, — горько поджимает губы, замолкая на одно мгновение, которое кажется бесконечным, — но от него не откажусь. Никогда. Просто знай это.

— Проваливай отсюда, — шиплю, толкаю его в грудь, — уходи! Оставь меня в покое!

— Как скажешь, Злат, — Краев разворачивается и покорно выходит в коридор, а я задыхаюсь.

Кажется, сейчас в груди все растрескается и разорвется. Больно!

Я цепляюсь за столешницу и, низко склонив голову, пытаюсь продышаться, слушая как он обувается в прихожей, как плавно жужжит молния на пуховике.

— Закрой за мной.

Глухой, безжизненный голос вызывает у меня судороги. Выдыхаю, закрываю глаза, пытаясь совладать со своими ощущениями. Ничего не понимаю, все в белом тумане, звенит, вращается, бьется острой игрой в виски.

Иду следом за Краевым, а ноги как ходули — непослушные колени, то подгибаются, то прямые как спички.

Миша стоит у двери, исподлобья наблюдая за моим приближением. Он не прячется, не играет, все его эмоции как на ладони, и от них еще больнее.

— Звони в любой момент, если что-то понадобится. Я приеду. Или закажу доставку, чтобы лишний раз не попадаться тебе на глаза.

— Ничего не…

Вскидывает ладонь не позволяя закончить

— По сыну все обсудим позже. Когда эмоции улягутся. Сейчас не надо, — качает головой, запрещая мне говорить, — не надо.

Когда тянется к замку, я замечаю, как подрагивают его руки. Меня саму просто трясет, аж зубы клацают.

— Злат, я искренне хочу, что бы ты была счастлива. Прости меня, — быстрый взгляд, который разрывает изнутри. Я сейчас точно свалюсь в обморок. У меня нет сил.

Краев открывает дверь, на пороге сталкиваясь с моей мамой.

— Уже уходишь, Миш — удивляется она, переводя взгляд то на меня, то на него.

— Мне пора, Марина Владимировна, — Миша кривит губы, в тщетной попытке улыбнуться, — до свидания.

Проходит мимо нее и проворно, перескакивая сразу через несколько ступенек, несется вниз.

Я изо всех сил хватаюсь за косяк, чтобы не упасть, а мама провожает его испуганным взглядом, потом оборачивается ко мне и шепчет:

— Что случилось?

— Все хорошо, мам, — в горле ком, который невозможно проглотить. В груди-кровоточащая рана, а в душе пустота, которую ничем не заполнить, — все хорошо.

Не в силах больше держаться на ногах, я ухожу в свою комнату, забираюсь на диван под одеяло и стеклянным взглядом смотрю на спящего сына, не представляя, как жить дальше.