Глава 23

— Злата! — мама стоит в дверях, пока я наливаю чай. У меня так трясутся руки, что звон стоит на всю квартиру. Кажется, еще чуть-чуть и я разобью стакан к чертовой бабушке, — что у вас произошло?

— Все супер, мам!

Я улыбаюсь и чувствую, как дергается щека. Жадно присасываюсь к стакану и пью до дна. Давлюсь, но глотаю, в тщетной попытке погасить тот пожар, что бушует внутри.

Перед глазами Краев. Растерянный, непонимающий, мрачный, во взгляде — нескрываемая боль. От этого еще больнее самой себе.

Я не права! Я осознаю это. Но перебороть своих демонов и остановиться не смогла.

Сука-Любочка добилась своего и опять сломала что-то важное у меня внутри. Я ненавижу ее до кровавых всполохов перед глазами, за то, что снова заставила сомневаться.

— Злата!

— Ну что? — шлепаю стаканом по столешнице и тут же замираю, прислушиваясь. Сын продолжает спать, несмотря на грохот. Выдыхаю.

— Посмотри на себя в зеркало.

— Да что я там не видела?

— Сядь, — указывает на стул возле стола.

— Я пойду к Артему.

— Сядь, — с нажимом.

Подчиняюсь. С родительницей ругаться не хочется, да и на ногах я держусь с трудом. У меня все тело ходуном ходит, между ребер судорожно сокращается непонятное кровавое месиво.

Мама усаживается напротив, складывает перед собой руки, как прилежная ученица и, чуть нагнувшись вперед, тихо произносит.

— Что между вами произошло?

— Все отлично. Разве не заметно?

— Стоп, — прерывает категорическим жестом, — я не хочу говорить со Златой-стервой, я хочу поговорить со своей умницей-дочерью.

Умница-дочь где-то потерялась. Есть только я. Нервная, разобранная, трясущаяся, словно продрогшая сырая мышь.

— Мам, давай говори, что хотела и я пойду.

Не слишком вежливо, но манеры, вернее их отсутствие — это последнее, что меня сейчас волнует. Я только что разломала до основания наши с Краевым едва живые отношения. Растоптала их к чертям собачьим, поддавшись чужому влиянию. Так какая теперь разница умею я быть вежливой или нет?

— Злат, у тебя проблемы, — мама качает головой, — и я не только про Мишу. Мне кажется, у тебя постродовая депрессия.

— Нет у меня ничего!

— Есть. Ты сама не своя в последние недели. Нервная, похудевшая, ночами не спишь.

— Дай угадаю…Может, это потому, что у меня маленький ребенок? — язвлю.

Мать ни в чем не виновата, но я огрызаюсь и на нее. Я как зверюшка, которую загнали в угол, и она защищается, не разбираясь кусает каждого, кто подходит слишком близко.

— Нет. Тут другое. Я же вижу. Я знаю свою дочь и то, что творится сейчас с тобой — это неправильно. Ты никогда не была ни истеричкой, ни психопаткой. А сейчас чуть что и глаза на мокром месте.

— Это все гормоны.

— О том и речь. Тебе помощь нужна.

— Ой, не надо вот этого, — пренебрежительно отмахиваюсь, — сама прекрасно справлюсь.

— Я вижу, как ты справляешься. Особенно сегодня.

Я злюсь:

— У меня есть повод так себя вести!

— И какой же? Уходила из дома нормальная, вернулась как огнедышащий дракон. Это на тебя так постановка в сад подействовала, или кирпич на голову упал?

— Я встретила ту саму фифу, из-за которой мы расстались, и имела с ней весьма неприятный разговор!

— И что дальше?

— Мам, ты издеваешься надо мной?

— Я пытаюсь понять. Ты с кем-то поговорила, прилетела домой, устроила ледовое побоище. Выгнала Михаила…я так, понимаю, насовсем.

— Давай еще, начни его защищать!

— Он сделал что-то? Обидел тебя? Сказал что-то грубое?

— Он меня предал!

— Снова?

— Нет, конечно! И одного раза хватило.

— То есть ты сейчас устроила скандал по старому поводу? И все, потому что какая-то прошмандовка что-то сказала?

— Не какая-то, а та, самая!

— И ты позволила ей завести себя.

— Она говорила очень неприятные вещи. Я не смогла…

— А пыталась? — проницательный взгляд матери пробивает меня до самого копчика.

Утыкаюсь лицом в ладони. Ни хрена я не пыталась, как увидела Тимофееву, так и завелась моментально, дала слабину по всем фронтам, позволила ей забраться под мою броню и снова все испоганить.

— Ты же умная и прекрасно знаешь, что есть такие люди, которым в удовольствие портить жизнь другим. К ним не надо приближаться, не надо слушать, не надо реагировать. Просто закрываться и уходить. Чаще всего они сами несчастливы и свои неудачи и проблемы пытаются решить вот таким гадким способом. Им потом отольется все сделанное, потому что закон бумеранга никто не отменял. И эта девица свое хлебнет еще. Твоя задача — это сохранить то хорошее, что у тебя есть и не поддаться на провокацию.

— Да как не поддаться-то?

— У вас с Мишей в последнее время как дела…были?

Я жму плечами.

— Нормально дела были, я даже думала, что возможно когда-нибудь…захочу снова попробовать.

— И все изменилось после встречи с какой-то козой?

— Изменилось.

— Он перестал помогать, начал грубить, посылать, распускать руки, при тебе названивать проституткам?

— Нет, — я скриплю, как старая калоша, — все что мог, он сделал в прошлый раз.

— Хорошо, зайдем с другой стороны. У тебя ведь был мужчина после того, как вы с Мишей расстались.

— Ну был, — кисло выдаю я.

— Краев в курсе?

— Да. Я сказала ему об этом.

Даже не сказала, а бросила в лицо.

— Считай, что вы квиты. Ты отомстила. Можно переворачивать этот лист.

— Мам, я и не думала мстить, я просто пыталась выжить и чем-то заполнить пустоту в груди, — глаза так печет, что ресницы становятся мокрыми.

— Заполнила?

Мотаю головой. О каком заполнении речь? Невозможно это. Пустота начала зарастать только когда вернулась в родной город, а сегодня накинулась на меня с удвоенной силой. Я снова потеряла что-то важное и теперь готова на стену бросаться от тоски.

— Ты завелась на пустом месте, на Мише сорвалась, а теперь давишься слезами и чувством вины и хочешь сказать, что у тебя нет депрессии? Тебе помощь нужна. Ради тебя самой, Артема и вас с Краевым. Да-да, не пыхти. Ради вас.

— Нет никаких нас!

— Есть и ты это знаешь. И прежде, чем ломать дальше, подумай, готова ли ты к тому, чтобы он ушел. Насовсем. Готова ли общаться лишь изредка и только по поводу сына? Готова ли отпустить?

— Предлагаешь мне забыть обо всем?

Она грустно улыбается и качает головой:

— Я предлагаю, во-первых, заняться здоровьем и обратиться за помощью к специалистам, а во-вторых, определиться, что для тебя важнее. Шанс начать все сначала или болтовня завистливый куриц. Мы с отцом поддержим любое твое решение, но ты же понимаешь, что от последствий тебя это не убережет. В любом случае отвечать придется тебе.

— Я подумаю над твоими словами.

Это все, что я могу сказать. Встаю из-за стола и ухожу к себе, чувствуя, как мать встревоженно смотрит мне в спину.

***

Меня отрубает. Я просто ложусь на диван, просовываю руку между прутьев детской кроватки, невесомо прикасаясь к сыну, и засыпаю. Проваливаюсь в темноту, наполненную вереницей образов, звуков, разрозненных воспоминаний. Меня крутит, бросает из одной крайности в другую. То я счастливая девочка, влюбленная по уши в самого прекрасного парня на свете, то сгорбленная старуха, нонстопом прокручивающая ролик от Любаши.

Мне то больно, то нестерпимо сладко. То я реву во сне, задыхаясь от боли, то смеюсь, смело глядя в будущее.

Дикий винегрет. Я барахтаюсь в нем, пытаясь хоть за что-то зацепиться. И мой единственный якорь — это Краев. Чтобы ни случилось, меня раз за разом выкидывает в коридор, в тот момент, когда он уходил после моих грубы слов.

Я вижу его глаза. В них боль, раскаяние, смятение и что-то еще, не дающее мне покоя. Разочарование? Не знаю, не уверена. Но мне страшно.

Страх — это именно то, от чего я просыпаюсь.

Мама спрашивала, готова ли я отпустить его навсегда? Не готова…

— Дура, — стону, закрывая лицо руками.

Я не знаю, как дальше с этим жить, как справиться с нашими трудностями, но я боюсь, что Краев отступит. Можно сколько угодно раздувать свою гордость, кормить обиду, проигрывая в голове ту проклятую ночь, но факт остается фактом. Мне плохо без него. И чувства… Они никуда не делись. Они здесь со мной, в моем измученном сердце.

Не позволяя себе передумать, я отхожу к окну, за которым набирает обороты поздняя мартовская вьюга, и набираю номер Краева. Что будет потом — не имею не малейшего понятия, но сейчас мне надо извиниться за срыв. Начну с малого, а дальше, как пойдет.

Но все оказывается сложнее, чем я думала. В трубке тишина, разрываемая равнодушными гудками.

Я набираю его несколько раз, все с тем же результатом. По спине ползут колючие мурашки, и сердце сжимается в ледяных когтях подозрений.

Я когда-то уже пыталась дозвониться до него…

Стоп! Запрещаю себе заводится. Нельзя.

Откладываю телефон, чтобы выдохнуть и взять себя в руки. Он просто занят. Перезвонит.

От тупого смотрения на темный экран меня отвлекает сын. Он куксится в кроватке, кряхтит, а потом заходится в горьком плаче, оттесняя на второй план все остальное. Я рада, что он проснулся. Суечусь вокруг него, ухаживаю, мою, переодеваю, кормлю. Потом рассказываю сказку, а он смотрит на меня так внимательно, будто понимает каждое слово.

Качая его на руках, я снова тянусь за телефоном, но там пусто. Ни звонков, ни писем.

Сердце уже бьется где-то во рту, и каждое его сокращение причиняет дикие муки, словно все внутри распухло и кровоточит.

— Где же ты…

Проклятая фантазия снова рисует картины того, чем он может быть занят. Например, снова встретил Любу и понеслось…

Хныкаю от бессилия, но сын тут же подхватывает настроение и морщится, пытаясь зареветь, поэтому перевожу все в игру. Он тут же улыбается своим беззубым ртом. Я смеюсь и целую маленькую розовую ручку, а самой так плохо, что еле дышу.

Пока Артем бодрствует, я еще раз пять проверяю мобильник, все с тем же результатом. Вернее, с полным его отсутствием. Напряжение накапливается. Я уже похожа на пороховую бочку, которая вот-вот рванет.

Хожу с сыном на руках из угла в угол, не чувствуя под собой ног. Словно ни суставов, ни костей в моем теле не осталось. Сплошной кисель. В животе тоже все перемешалось, в груди — черная едкая сажа. В голове одна только мысль — пожалуйста, не надо.

Если он снова…

Если опять с кем-то… Назло мне или чтоб зализать потрепанное самолюбие…

Это будет конец. Черта, после которой от нас не останется ничего.

Мама ведь права. Пока, несмотря на то что больно, «мы» живы. И есть за что бороться, есть ради чего не опускать руки. Я поняла это только сейчас.

Да, фигня случается. Да, люди делают ошибки. Порой такие болезненные, что кажется простить невозможно. Но это не так. Можно. Если очень захотеть, если без человека не можешь жить несмотря ни на что.

Можно поверить снова и все забыть, пытаясь начать с чистого листа…

Стоп.

Да кого я вообще пытаюсь обмануть.

Чистый лист? Забыть?

На самом деле это все романтическая бредятина.

Я ничего не забыла, я не знаю, как простить, но понимаю только одно. Мне плохо без него, словно забрали часть души, и я хочу попробовать еще раз. Отстроить на руинах «нас» прежних что-то новое, другое. С учетом прежних ошибок и наших слабостей. Не забывать! Потому что забвение это путь в никуда, а принять и научиться с этим жить, не вынимая из себя каждый раз по кускам мозг и сердце.

И после слов матери я понимаю, что это возможно.

Если только он снова не…

Я тешу себя надеждами, что Краев дома или на работе. Что пытается отвлечься, листая журнал или книгу учета. Да просто спит, или лежит в ванной, бездумно размазывая капли по плитке.

Что угодно!

Но гудки в трубке откидывают меня обратно. К той самой ночи, когда наша сказка превратилась в дешевый фильм для взрослых.

После очередного сорвавшегося звонка, хочется бросить трубку об стену. Но я ловлю себя, стабилизирую, напоминая, что нельзя делать поспешных выводов и рубить с плеча. Хватит уже вспылила после Любы, так что теперь кровавые ошметки вместо души.

Держусь, цепляясь за логику и здравый смысл. Если я хочу…а я хочу попробовать, то сейчас самое время посадить своих демонов на цепь и начать прорабатывать собственную реакцию. Вспомнить о презумпции невиновности, о том, что не все на свете крутится вокруг желания совокупиться. И вокруг меня тоже не крутится. Он может быть просто занят.

Это все прекрасно, но, когда гудит сообщение, я сжимаюсь, вспоминая как в прошлый получила письмо счастья от Тимофеевой. Монотонный гул выбивает дробь на моих раскатанных до предела нервах. Задыхаюсь. Беру в руки телефон.

Магазин Восьмерочка. Туалетная бумага за девяносто девять рублей.

Меня душит нервный смех, но я гашу его, прижимая кулак к губам.

Так нельзя. Я сорвусь. Мне нужна определенность. Именно сегодня. Сейчас! Потому что я на перепутье — отступить или двигаться вперед.

Мой личный рубеж. Рубикон. Я в ответе не только за себя, но и за сына, поэтому не могу болтаться в подвешенном состоянии.

Боже, как сложно…

Артем засыпает. Уложив его в кроватку, я опускаюсь на край дивана, обнимая себя руками. Потом вскакиваю. Делаю круг по комнате. Снова сажусь. Висну над кроваткой. Таращусь в окно.

Мать права. У меня стресс, постродовая. Я не вытягиваю. Я в полном неадеквате.

Надо заняться собой. Потому что от моих нервов никому хорошо не будет.

Мне надо столько всего сделать. Я ощущаю в себе кипучую нездоровую энергию, и если не предприму никаких шагов — точно взорвусь.

Заставляю себя остановиться. Выдохнуть. Найти внутри себя клочок спокойствия и уцепиться за него руками-ногами.

Хватит грызть себя. Пора разбираться с проблемами.

Склонившись над сыном, аккуратно касаюсь губами пухлой щечки, потом через приложение вызываю такси, и пока оно карабкается по засыпанным улицам одеваюсь.

— Злат, ты куда? — обеспокоенно спрашивает мама, когда я полностью собранная на цыпочках выхожу в коридор и хватаю с полки шапку.

— Мне надо, — почти беззвучно, — посмотри пожалуйста за, Артемом.

— С Мишей хочешь увидеться?

Я мельком оборачиваюсь, киваю, стараясь держаться так, чтобы она не рассмотрела моей перекошенной физиономии.

— Вам нужно поговорить.

Для начала нужно его найти. Почему-то меня тянет именно к ним в бар. В прошлый раз все случилось там, и это место стало для меня точкой отсчета.

— Я недолго.

— Не торопись, дочь. Скоро отец придет с работы, мы с ним справимся с Темкой. Реши свои проблемы, потому что это важно. Для всех.

Я знаю. Ничего не отвечаю, потому что в горле шевелится что-то колючее, царапает и раздирает изнутри, напрочь лишая голоса. Застегиваю пуховик и бесшумно выхожу на лестничную площадку.

Такси уже ждет внизу, и куда оно меня привезет, я не знаю. Возможно, к очередной погибели.

Перед глазами обжигающе горькая пелена слез. Я бегу вниз по ступеням, перескакивая через две, три пять. Цепляюсь за поручень будто он может спасти, и все так же повторяю про себя

Пожалуйста, не надо.

На первом этаже со всей дури налетаю на дверь и вываливаюсь на крыльцо. На меня тут же налетает порыв ледяного ветра, кидая в лицо ворох колючих снежинок.

Я морщусь, отворачиваюсь, прикрывая глаза ладонью, и ползу сквозь метель к едва различимому в белой мгле контуру такси.