========== Пролог. Замерший бес. ==========

Парню исполнилось девятнадцать. Как странно. Тимур стоял на входе в “теплицу” и смурно глядел на одного из обитателей палаты для пациентов-“растений”. За три года работы в психушке санитаром бывший спортсмен видел всякое. И буйных, и философов, и эксцентриков, и даже самого Наполеона. Кого-то выписывали, кого-то наоборот привозили. Некоторые бывали в “дурке” регулярно, словно на выходные от жизни прятались. И только каталептики с бледными масками лиц были всё те же. А полтора года назад привезли школьника. В тот день Тимур вообще не обратил внимание на новенькое “растение”. А чего? Картина всегда одна и та же. Восковая бледность, распахнутые глаза и полное отсутствие мысли и каких-либо рефлексов. Только биение сердца и слабое дыхание. Сон наяву. Кошмарный, затянувший в бездну, смертельный сон.

Первые полгода пацана навещали часто. Родители приходили, одноклассники, полиция тоже, хоть и не было надежды на пробуждение. Когда полицейские пришли в первый раз, Тимур поразился тому странному взгляду, который бросил на парня следователь. А потом пришёл следак из комитета. Тот вообще чуть не плакал. Кому-то позвонил и очень безрадостно сказал:

- Даже не знаю, что для него было бы лучше. Помереть в том гараже или вот так вот валяться. Можно сюда больше не ходить. Главврач известит нас, если будут подвижки.

И уже после этого Тимур насел на секретаршу Баринцева, старшего “психа” в их доме с мягкими стенами. Леська бурно отбивалась минуты три, но плотина её верности главврачу, как всегда, дала трещину после первой же улыбки худощавого тридцатилетнего бывшего боксёра. А стоило Тимуру Гилярову с лёгким прищуром глянуть на девушку из-под отросшей чёлки, щекочущей нос, как девушка смутилась и безмолвно зарылась в шкафу-сейфе с личными делами пациентов. Тимур знал главное и непреложное правило психушки - личные дела не покидают кабинета главврача. Потому даже не попытался взять “почитать” тонкую серую папочку, оказавшуюся у него в руках. То, что парня зовут Иннокентий Борисович Семибратов, медбрат и так знал по долгу службы. Рост 184, вес 76 при поступлении, сейчас 67. Понятно. А чего ещё ждать от человека, которого кормят растворами и бульонами? Тимур раскрыл дело и пробежал глазами первую страницу печатного текста…

От одного только воспоминания сейчас у Тимура волосы зашевелились на голове. О той бойне в гаражах визжали на каждом углу.

…Значит, пацану “повезло” выжить в резне, учинённой маньяком. Второй выживший, говорят, оклемался. Ну и чёрт с ним. Тимур пролистал дело, отдал папку Леське (та поспешно вернула её на место и заперла шкаф) и потерянно вышел из кабинета. Было это год назад, как раз за день до Кешкиного дня рождения. А сегодня у них “юбилей”. Медбрат усмехнулся, всё так же глядя на безмолвного парня. После чего вошёл в палату, в два шага достиг кровати, на которой вялился пациент, откинул простыню, служившую покрывалом, и бережно подхватил невесомое тело на руки. Прижав мальчишку к себе, Тимур почувствовал, как нос парня ткнулся ему в шею. Тёплый такой. Санитар вновь, как и всегда за последний год, сглотнул комок в горле. Поначалу он решил, что это просто жалость к парню. Может быть, поначалу так и было. Разбираться Тимур не имел ни малейшего намерения. Но за год что-то свило гнездо в его сердце. Потому что последние три месяца при одной мысли о Кешке, как стал называть пациента санитар, в груди у Тимура загоралось что-то странное, пушистое и щемящее.

Если бы он не был циником по жизни, то решил бы, что это как минимум нежность к тому, кого хочется обнять и защитить. Вот и сейчас, держа Кешку на руках, санитар усмехнулся и проворчал:

- А теперь, дорогой, мы пойдём мыться. И только попробуй мне сказать что-нибудь против.

Естественно, пациент не ответил. Кивнув своим мыслям, Тимур вынес его из палаты и быстро отнёс в больничную ванную комнату на этаже. Зарешеченное окно оказалось открыто. И в помещение доносились уличные звуки. Психоневрологический диспансер находился почти посреди города. На календаре с утра было 1 мая. Лепота. Тимур аккуратно посадил Кешку на лавку, прислонив к стене. Критически осмотрел худое бледное тело в пижамных штанах и проворчал:

- А вот мы сейчас тебя-то разденем… Ну-ка, не падай.

Придерживая левой рукой парня, медбрат стал осторожно стягивать с него кусок полосатой больничной робы. Если бы сейчас это увидел кто из его смены, ржали бы долго. Обычно “растение” брякали на лавку, сдёргивали, что там было из одежды, грубо роняли в ванну и быстро поливали из душа, делая вид, что помыли. Поступать так с Семибратовым Тимур не хотел. И даже мысли в голове не было о том, что, может, эти мучения лишние. С его мальчишкой так нельзя, и всё тут. Наконец, штаны более-менее аккуратной кучкой были пристроены на краю лавки. Бывший боксёр грустно осмотрел своего подопечного, комментируя наблюдения:

- Бледный, тощий, нечёсанный. А вот мы тебя сейчас отмочим, расчешем, потом придёт добрый доктор и поставит тебе капельницу с твоим любимым питательным раствором…

Всё это сопровождалось перемещением кататоника в ванну и настройкой душа. Пристроив голову больного на специальной лавочке, стоявшей прямо в ванне, Тимур взялся настраивать душ, чтобы не мыть парня совсем уж ледяной водой. Да и свои руки стоило пожалеть. Медбрат поёрзал вехоткой по бруску хозяйственного мыла, немного подумал и усмехнулся. После чего решительно направил душ на голову Кешки:

- У тебя сегодня день варенья, парень. Надо быть самым красивым и чистым.

Взгляд Тимура скользнул по лицу мальчишки. Что-то смазало картинку в глазах. Санитар резко проморгался, проглатывая запирающий ком, образовавшийся в горле. Ну вот за что парню такое? Почему всякое чмо ползает по улицам, бухает, похабничает. А этого пацана так приложило. На родителей парня сегодня смотреть было просто страшно.

- Ничего, хороший мой, всё пройдёт, - приговаривал Тимур, намыливая мягкие каштановые волосы спящего с открытыми глазами, - Мы сейчас осторожно всё смоем.

И так захотелось действительно смыть с парня всю грязь, всё зло, что успело так ранить душу. Чтобы утекло всё вместе с мылом. А руки методично ворошили волосы мальчишки, помогая воде унести в ржавую ванну серую пену. Закончив с головой, Тимур раздражённо смахнул с лица брызги. Чего-то он не помнил, чтобы лил себе воду на щёки. Санитар вздохнул. Пора заканчивать. Он сноровисто принялся намыливать пациента. Вехотка прошлась по лицу парня, шее, ключицам. На белой груди мыльная пена как-то потерялась. Разок Тимур даже задумался - а намылил ли он парня? Потом пришёл черёд и более важных участков тела. Вехотка уверенно юркнула в промежность. Лучше уж так, чем потом лечить ещё и всякие пролежни и другие гадости. Бёдра, колени, ступни… Тимур хмыкнул:

- А теперь мы всё это смоем и будем тебя вытирать.

Струйки воды бодро побежали по рёбрам, спрятанным под синеватой кожей, по впалому животу, по… Тимур сглотнул, снова поймав себя на том, что в глазах почему-то плывёт. Он протянул руку и невесомыми прикосновениями принялся смывать мыльную пену из укромных уголков Кешкиного тела. Санитар пробормотал:

- Ничего, парень. Я обязательно тебя разбужу. Не верю, что это навсегда. Мой спящий красавец.

И впал в ступор. Давно и крепко спящая плоть, до сих пор ни разу не реагировавшая на прикосновения, дрогнула под запястьем левой руки Тимура. Санитар дёрнулся, мазнув взглядом по чуть напрягшемуся члену Кешки, ощутил, как ноги скользнули на мокром кафеле, и грохнулся на пятую точку, заставив комнату срезонировать одним ёмким словом:

- Блядь!

Опомнившись, Тимур уставился на лицо пациента. Кешкины глаза были закрыты! А губы дрожали, силясь что-то выдавить из себя. Гиляров медленно встал с пола и подкрался к ванне. Где отчётливо услышал шёпот-дыхание:

- Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, не надо…

========== Глава 1. Трое в палате, не считая… (Иннокентий) ==========

“Во мне живут три личности: одна пытается захватить мир, вторая уже владеет миром, а третья, устав от борьбы с первыми двумя, пытается узнать телефон психушки”. (автор неизвестен)

Это был сон. Очередной странный сон. На этот раз хотя бы не кошмар. Я смутно понимал, что нахожусь в какой-то палате. Если болен, то в больнице же, правильно? Но вот что отчётливо помнил, то прикосновения и голос. Чуть рычащий, добрый мужской голос того, кто прикасался ко мне… Дискомфорт снова накатил, уже второй раз за день. Какой-то доктор час назад жизнерадостно сообщил мне, что я родился во второй раз. И снова в свой день варенья. Значит, на дворе 1 мая. А ведь всё случилось в ноябре. Но что именно случилось? В голове царила каша из каких-то обрывков, образов, чьих-то слов. А в окна палаты лился солнечный свет. Санитар что-то говорит. Я прислушался и уловил конец фразы:

- …тут родителей вызвали. Ты уж постарайся их не пугать своим отсутствием в голове, спящий красавец. Договорились?

Мужчина, говоривший мне этот бред, выглядел довольно интересно. Ростом повыше меня, очень такой спортивный, судя по тому, как на нём сидел белый халат. Стриженые чёрные волосы с нетронутой чёлкой, спадающей на хитрый кавказский нос. Густые брови, ямочка на квадратном подбородке. Правда, общему впечатлению мешала общая побитость лица. Судя по всему, дядька плотно занимался боксом. Или даже сейчас занимается. И тут я подрастерял свои скудные мысли. Потому что увидел его глаза. А в них какое-то странное выражение, заставившее задрожать всё нутро. Так не смотрят на чужих людей. Чего ему от меня надо?! Я хотел ляпнуть что-нибудь эдакое и сразу понял, что переоценил своё состояние. Санитар нахмурился и сказал, зачем-то подоткнув под меня край одеяла:

- Не болтай. Тебе пока даже сопеть лишний раз трудно будет. Ничего, пацан, всё путём.

И улыбнулся. Отчего на меня напал ступор. Столько нежности было в карих глазах кавказца. Даже родители никогда так на меня не смотрели. Санитар вдруг резко отвернулся и вышел из палаты, словно увидел нечто неприятное. Естественно, что он мог увидеть? Только бледную немочь в виде меня. Стало даже как-то обидно. А спустя пару минут в палату осторожно вошли батя с мамой. Вот уж трындец полный. Папа уставился на меня так, словно увидел в первый раз. А мама вдруг разревелась чуть ли не в полный голос, чуть не легла на меня и принялась тискать. Проверяла, что ли, всё ли на месте? Не понятно. А потом они выдали новость. Как это – полтора года?! Мне девятнадцать лет? Вопрос о школе завял на корню. А я понял, что впадаю в ступор. Родители засуетились, появился доктор и технично выдворил их из палаты, настраивая на визит уже завтра. Потом словно провал в реальности.

Разбудил меня всё тот же санитар. Он жизнерадостно сунул мне под нос стакан с какой-то мерзостью и сказал:

- Твой любимый коктейль, парень. Взбодрись.

А ведь у него знакомый голос. Чуть рыкающий и… Я уставился на кавказца, как камбала на рыбака, выдернувшего её из родной стихии. Этот голос. О, господи, это же он, обладатель тех рук, прикосновения которых иногда проникали в мой сон. Я почувствовал тепло на щеках и отвернулся, пряча глаза. Какой стыд. Значит, меня мыл именно этот мужик. Отпад и полный сибирский пушной зверь. А санитар не смутился ни на грош. Он сноровисто просунул сильную руку мне под голову, приподнял и поднёс к моим губам давешний стакан, приговаривая:

- Чего смутился, дорогой? Ты мальчик, я мальчик. Ничего нового я у тебя не видел, когда мыл. Веришь, нет? Ты пей давай. Там доктор полицию стережёт, чтобы до тебя не дорвались. Ты как, сможешь ещё пообщаться? А то мы их быстро спровадим. Опыт есть.

Вязкая прозрачная жидкость, горьковато-сладкая на вкус, потекла в гортань, заставляя глотать на рефлексах. Обалдеть, даже попить нормально не могу. Но ничего, справился. Стакан опустился на тумбочку слева от меня, а санитар бережно поправил подо мной подушку и уложил меня назад. Уже ускользая, его пальцы на долю мгновения задержались на шее. Дядька почему-то вздохнул, а потом бодро заговорил вновь:

- Меня Тимур зовут, если что. А если ты глянешь направо, увидишь своих соседей по палате.

Я уронил голову набок, к тумбочке. Оказывается, кроме моей кровати, которая стояла возле самой двери, в комнате были ещё два лежака. Оба моих соседа вольготно расположились у зарешеченного окна. Долговязый дядька лет сорока ерошил свои лохматые тёмно-русые волосы и что-то бормотал себе под нос, внимательно разглядывая что-то на улице. Второй, полненький коротышка с не менее лохматой головой пегой раскраски, смотрел на стену палаты с видом Вольфа Мессинга. У меня вырвался смешок – гипнотизировать стену занятие то ещё. А Тимур продолжал говорить:

- Длинного зовут Вадик. Он тут по совместительству ассенизатор-миллионер. А гипнотизёра зовут Максим Иванович. Он только на уважение откликается.

Коротышка вдруг подорвался с кровати и хлопнул ладонями по стене, после чего довольно вздохнул и сказал на удивление густым басом:

- О как! Одним меньше. Чебурашка будет доволен.

Я слегка обалдел и вопросительно уставился на санитара. Тот улыбнулся во все тридцать два и пояснил:

- Крокодилов ловит. Они же прямые конкуренты крокодилу Гене. Не хочет, чтобы они подсидели лучшего друга детей на его работе в зоопарке.

Видать, что-то такое отразилось в моих глазах, раз Тимур поспешил добавить:

- Они не буйные, Кешка. Всё нормально. А как ты хотел? Это же не просто больница. Это психоневрологический диспансер. Так что не переживай. Прорвёмся.

Вот уж подобных утешений мне только не хватало. Я в психушке, оказывается. А кавказец бодро тряханул меня за плечо:

- Эй! Не спать! Так ты готов ещё к одному визиту? Там следаки рвутся с тобой поговорить.

Я кивнул, обдумывая про себя возможность узнать что-нибудь про то, что случилось полтора года назад. Такой интерес копов говорил о многом. Тимур тем временем вышел из палаты и почти сразу вернулся в сопровождении давешнего доктора и двух типов при погонах. Один из них был мне смутно знаком. Вроде бы даже имя где-то на задворках памяти замаячило. Впрочем, он меня опередил и представился, помахав перед носом корочками:

- Егоров Степан Валерьевич, следователь следственного комитета. Как вы себя чувствуете, Иннокентий?

Второй оказался нормальным копом из городского отдела МВД. Задав по паре вопросов и поняв, что хрен я на них отвечу (причём по независящим от меня причинам), следаки пообещали прийти в другой раз и свалили. Доктор с санитаром о чём-то пошушукались, и врач тоже исчез с горизонта. Зато Тимур и не подумал уходить. Взялся опекать меня по полной программе. В общем-то понятно, работа такая. Но вот почему мне становилось так тревожно, стоило ему исчезнуть из поля зрения?

На ужин снова достался стакан дикой смеси витаминов, глюкозы и всякой лечебной дряни. Потом Тимур ушёл, сославшись на работу. Типа у него весь этаж таких, как мои соседи по палате. Им тоже надо уделить внимание. А то напарник по смене уже материться начал. Минут через пять одиночества я закрыл глаза и попытался расслабиться. Но с каждой минутой становилось всё страшнее и беспокойней. Образовавшуюся пустоту начали заполнять странные панические мысли. Никогда не думал, что меня может так напугать тишина. И этот покой, окутавший палату в отсутствие санитара. А потом слух уловил тяжёлое дыхание где-то надо мной. Я распахнул глаза и увидел в полумраке вечера над собой силуэт. В голове толкнулась горячая кровь, вбивая в уши тот ГОЛОС…

- Когда ангелы падают, больно самой земле. Вы знаете об этом? И каждое перо, выпавшее из ангельского крыла, режет мир до самой его сути. И чтобы сшить раны мира, не достаточно просто покаяться, что дал ангелу упасть с небес на землю. Не достаточно сшить нитью зияющие провалы, что кричат от гнева, увидев, наконец, это страшное небо…

Дикий крик в глубине памяти заставил меня обмереть от ужаса. И уже другой голос заныл, запричитал где-то рядом, в нескольких месяцах назад, рукой подать.

- Оймамабольномамабольнонетпроститеменямамане-е-е-е-ет…

Чёрный нож заслонил весь мир своей острой гранью. И я закричал что было сил, понимая, что сейчас умру. Сильные руки тут же обхватили меня за плечи, сжали, прогоняя видение, в ухо толкнулся горячий шёпот:

- Всё хорошо, мальчик мой. Всё хорошо. Это было давно. Я рядом, здесь, с тобой, солнышко. Успокойся, Кешка.

Меня затрясло. Сквозь пелену слёз рядом со мной проступило лицо Тимура. Санитар всё шептал и шептал. А ужас растворялся в тепле его рук и дыхания, скользящего по моей коже. Что было сил я попытался вжаться в сильное тело санитара, отчётливо сознавая, что только он может защитить меня от чёрного ножа и страшных безумных слов. И как-то незаметно под речитатив кавказца кошмар сменился темнотой сна.

========== Глава 2.Явление тебя мне. (Тимур) ==========

“… стоило только отречься от престола, как сразу же выписали из психушки…” (автор неизвестен)

Я ликовал так, словно взял золото на чемпионате мира. Даже сам от себя не ожидал. Кешка совсем пришёл в себя. Ну, приснился ему кошмар вчера ночью, так это как раз нормально. Пережить такое и остаться в своём уме дорогого стоит. Вот только не говорит пока ничего. Молча хлопает глазами и послушно пьёт витаминный бульон. Зато сегодня доктор разрешил дать ему настоящий куриный отвар. И теперь я вошёл в палату с подносом в руках, на котором стояла чашка с ароматной горячей вкусностью. Я бы точно не отказался.

Поставил поднос на тумбочку и внимательно посмотрел на Кешку. Тот лежал с закрытыми глазами, бледный и странно зажатый. Словно ждал удара. Я уселся на край кровати и привычным движением положил левую ладонь ему на лоб. Серые глазищи распахнулись, уставились на меня с диковатым выражением. Кешка дёрнулся, словно его ударили током, вжимаясь в подушку. Я удивлённо спросил:

- Ты чего? Я всего лишь температуру проверил.

Его сухие губы с трудом разжались, проталкивая из горла тихие слова:

- Отвали, пидор…

Опа! Вот так заявочка. Я вскинул брови, уставившись на Кешку. Всё-таки не очень верилось в то, о чём вещало его личное дело. Там, конечно, всё кратко написано. Но из песни слова не выкинешь. Всё-таки именно Иннокентий Семибратов принял самое деятельное участие в похищении того парня. Его гоп-компания долго издевалась над юным геем, могли и убить. Да вмешался чудовищный случай. Маньяку тоже нужен был тот нытик, Сергей, кажись. И была бойня в гараже. Эх ты, Кешка-гомофоб, горе ходячее. Наверное, надумал себе чёрте чего после вчерашнего. Я усмехнулся и склонился поближе к нему со словами:

- Чудила. Я же тебя просто успокаивал. Тебя, кстати, кошмары пока больше не беспокоят?

Он вытаращил на меня глаза в полном недоумении. А потом нервно помотал головой. Я выпрямился и достал из кармана халата ложку:

- Вот и славно, спящий красавец. А сейчас мы будем кушать куриный бульон. Ты же у нас послушный мальчик?

На лице Иннокентия нарисовалось полное выпадение из реальности. Он затих, уставившись взглядом в потолок. Может, я чего не так ляпнул? Пожав плечами, сказал:

- Ну и зря. Тогда я сам выпью.

И с чистой совестью взял чашку, пригубил бульон и аж зажмурился от удовольствия. Какое блаженство. Чёрт, и почему я готовить не умею нормально? Существую в своей холостяцкой берлоге да в этой психушке. Хоть здесь повариха Маринка подкармливает. Правда, в последнее время, какие-то намёки стала делать. Типа «пора бы и поближе познакомиться». Ну её на хрен, пора завязывать с визитами на пищеблок. Втянув в себя ещё глоток варева, я поймал на себе сердитый взгляд самых красивых глаз на свете. Кешка упрямо надул губы и выдавил из себя:

- Это мой бульон.

Я усмехнулся:

- Конечно, твой. А будет наш, не возражаешь?

И глотнул в третий раз, мысленно продолжив фразу: «Вот бы у нас с тобой всё было наше». А парнишка, судя по поникшим уголкам губ, решил обидеться всерьёз. И я тут же снова вооружился ложкой, зачерпнул бульона и бережно поднёс к его губам со словами:

- Давай, за маму.

Кешка от неожиданности послушно приоткрыл рот, и я решительно влил в него мизерную дозу лучшего лекарства от всего на свете. Парень сглотнул, продолжая смотреть на меня в полной прострации. В общем, мы с ним быстро уговорили всю чашку бульона. Я старательно протёр полотенцем его подбородок, снова наклонился, едва не коснувшись губами его уха, и прошептал:

- Но ты прав, парень. Я гей. И ты мне нравишься.

После чего довольно уставился на своего спящего красавца. Кешка словно сдулся, хоть и так был не самым крупным существом на свете после долгой спячки. Его глаза испуганно метнулись в сторону, а сам он напрягся, став настоящей скрипичной струной. И мне до одури захотелось прикоснуться к нему смычком своих ладоней. Чтобы мальчик откликнулся самыми сокровенными нотами души. Но не сейчас. Парню надо свыкнуться с тем, что жизнь продолжается, а его кошмары – всего лишь страшные сны. И ничего больше. Уже выходя из палаты, я заметил интересное явление. Уши у мальчишки были красные как мак. Ничего, Кешка, всё будет тип-топ. Это я тебе обещаю.

========== Глава 3. Какая ночь, какая ночь. (Иннокентий) ==========

“В одном из российских городов в психиатрическую больницу доставили людей, утверждающих что они видели работу коммунальных служб”. (автор неизвестен)

Мы столкнулись с Серым возле дверей школы. И я величественно выдал тщедушному однокласснику:

- Привет, Серый! Как дела?

Будто мы вчера не виделись возле его подъезда, где мы с парнями обычно тусуемся.Он усмехнулся в ответ:

- Лучше всех.

- Новость слыхал? У нас новенький будет. Вроде, Матвеем зовут. Мне тут по секрету шепнули, что он переехал из Хабары. Маман, папан и всё такое.

- Здравствуй, Сергей, - к нам подплыла главная фифа класса, рыжая Натали, любимица учительниц. Зубы заговорит любому. И всегда в тему.

- Привет, Натали, - я добросовестно подмёл асфальт воображаемой шляпой мушкетёра, на что рыжая довольно фыркнула:

- Паяц.

- Рад стараться, мадам. Ну, я пошел. Еще наших поищу, - и растворяюсь в толпе, оставляя этих двоих на просторах школьного холла.

Мамочки, не надо… Память снова начала раскручивать цепь событий, ведя всё туда же, под чёрный нож. Сердце бешено встрепенулось, но сон и не думал уступать место покою, которого я так давно жду.

Автобус катится за город. И мы внутри. Я еду с ребятами в лес. Зачем? А не знаю… Чего-то не хватает в простой жизни, раз тянет иногда потолкаться с ботаниками. В отличие от остальных, наш новый одноклассник Митька тащил с собой рюкзак, снаряжённый как у заправского туриста — две «пенки», спальник, котелок, набор консервов и всё такое. Серёга спросил:

- Ты с ночёвкой, что ли, собрался?

- Конечно, а разве нет? - удивился Матвей, поморгав честными глазами.

Серый разочарованно протянул:

- Бли-и-и-и-ин, сказал бы, я бы тоже взял рюкзак.

- Нам хватит обоим, - заулыбался Бриз, - Разведём костёр вечером, посидим, поболтаем. Я палатку взял свою, которая трёхместка.

- Класс, - встреваю в разговор, решив не обращать внимания на недовольство на этих двух наглых мордах, - Я тоже останусь на ночь. Маман-папан свалили на дачу, дома всё равно никого нету.

А тут ещё где-то близко к сердцу проснулось недовольство. Вот же эти двое. Так спелись, что никто им больше рядом не нужен. А Митька классный… С тщательно спрятанной досадой смотрю на Серёгу. Тут ещё и Натали услышала разговор. Она громко оповестила остальных:

- Народ, тут поступило предложение с ночёвкой остаться на полигоне. Кто за?

Чёрная жижа воспоминаний подступила под самое горлышко, заставляя выгибаться и судорожно глотать воздух. Вот-вот она хлынет вовнутрь, снова заполоняя сознание. Я в ужасе дёргаюсь вверх, но липкая пустота цепко держит, не отпускает. Не надо… Пожалуйста, не надо!

- Глянь, Кеша. Кто идёт!

Я проследил за его пальцем и где-то внутри зажёгся огонёк. Это судьба. По тёмной улице чапал Белов, штатный гомосек нашего класса. Его, конечно, в школе давно не было видно, после той драки… Ухо до сих пор ноет. Даже швы накладывали. Ездил тогда в травму с маман. Ничё, терпимо. И вот теперь это существо, с которым я ещё и в лес ходил, пиво пил (аж вспомнить противно), бодро чапало под светом тусклых фонарей в нашу сторону. По-ходу, он пока ещё нас не заметил. Но мы его видели прекрасно. Облом тихо спросил:

- Это тот, о ком ты травил?

- Ага, - отозвался я. Не прощу гаду, что в глаза врал своим пидарским языком. Уже в который раз вспомнилась та поездка на полигон. А я ещё хотел с ними остаться! Меня аж передёрнуло.

Пока ещё чувствую постель под собой, но понимаю, что скоро это ощущение пропадёт. Сердце уже не стучит как сумасшедшее. Нет, оно словно остановилось, раздумывая, а стоит ли продолжать удерживать жизнь в таком ублюдке, как я? И я тянусь к нему с мольбой, криком, стоном… Пожалуйста, остановись! Господи, не надо…

- Кешка? – взгляд Белова упёрся в меня, - Вы чего, парни?

- Ебало завали, гомосек, - зло ответил я. Внутри снова всё вскипело. И это чмо ещё выёбывается! Типа, ах-ах-ах… К горлу подкатило такое острое ощущение ненависти, что моя нога в осеннем ботинке сама врезалась Белову в скулу. Серый рухнул на спину, схватившись за лицо. Облом и Куцый, словно обрадовавшись, принялись пинать этого говнодава. Я же только выдавил из себя:

- Убью, тварь!

Обида, сидевшая где-то в глубине все эти дни, вырвалась наружу…

И покой пришёл. Зря я просыпался. Не стоило. Зачем поганить собой этот мир? После всего, что я сделал с Серёжкой… Разве не справедливо будет умереть? Вот прямо здесь и сейчас. Потому что я знаю – пережить ещё раз этот кошмар я просто не смогу. В голове нарастает пульс отвращения. Даже ненависти к этой гниде, что ходит по жизни с гордым именем Иннокентий.

Облом взревел:

- Убью, паскуда!

Но Куцый схватил Облома руками в замок, заорав:

- Стой, блядь! Не сейчас и не здесь! Нахуй мне тут решать кого-то! Совсем охуел?!

Я же взял в руку кусок арматуры, стоявшей в углу гаража, подошёл к Белову и сказал:

- Ещё раз дёрнешься, и я тебе эту хрень в жопу вставлю. Так, что из глотки вылезет. Понял?

Сергей посмотрел на меня диким взглядом. Он, похоже, до сих пор не поверил, что всё происходит на самом деле. Что именно я стою перед ним с железякой в кулаке. Смотри, сука, смотри… В моей груди по-прежнему вязко бесилось что-то, похожее на гнев, обиду и… стыд. И этого я тебе, Серенький, не прощу никогда.

Никогда себе этого не прощу. Никогда. Темнота спасительно накрыла пеленой сознание, сгущаясь с каждой секундой. Я начал испытывать даже какое-то удовлетворение. Надо снова стать для всех «растением». И тогда они оставят меня в покое. И мне не будет так стыдно смотреть им в глаза. И эти взгляды не будут резать мою память в рваные лохмотья вины. Ну же, осталось совсем немного. Один шаг. И я буду спать.

Эти страшные глаза цвета безумного алого вечера. Мужчина смотрит на меня и говорит, что-то говорит, а слова совершенно не понятны. Каждое по отдельности что-то значит, знакомое и понятное. А вот вместе… О чём он? И нож с чёрным лезвием, покрытый разводами красной жидкости. Да, ударь! Сделай это! Помоги, странный человек. Я вижу, ты хочешь оборвать мои мысли. Я вижу, как клинок начинает опускаться ко мне. Быстрее, быстрее… И мир взрывается белыми осколками шипящей боли.

- Блядь! Кешка! Вернись, придурок!

Тимур? Я распахнул глаза, ещё видя где-то на границе сознания спасительный чёрный нож. Правая щека горела адским пламенем. Удар, похоже, был знатный. Что от меня надо этому извращенцу? Ему так нравится обжиматься с больными? Санитар чуть не раздавил меня в своих объятиях, успев перед этим вытрясти из меня душу. Его горячечный шёпот колоколом бил в сознание:

- Придурок… Вот же идиот. Не вини себя, Кеша! Даже не думай уйти! Я с тобой! И не отдам тебя никому! Слышишь?! Ты мой… Не отдам… Не отпущу…

Сознание, наконец, немного прояснилось. И накатил истеричный смех, перегнувший меня в судорожных всхлипах. А Тимур всё так же крепко держал меня за плечи и говорил, говорил, говорил. А потом пришёл покой. Но не тот, чёрный, бездонный покой-вампир, забирающий силы и волю. Совсем нет. И я вцепился в этого крепкого мужика не хуже клеща, боясь, что меня опять унесёт волна беспросветности. Утащит туда, откуда я уже второй раз не вернусь. А на ночной улице, за окном палаты, за забором психушки, где-то вдали громогласно вздрогнула звёздная темнота, треснув от музыки песни Григория Лепса.

Самый лучший день приходил вчера,

Ночью ехать лень, пробыл до утра,

Но пришла пора, и собрался в путь –

Ну и ладно, будь!

Триста тысяч часов за спиною,

И сто тысяч планет надо мною.

Не устал ведь создатель их в небе кружить!

Каждый раз, просыпаясь с рассветом,

Неспроста вспоминаешь об этом!

Очень здорово всё-таки жить!

Песня сделалась тише. А потом совсем пропала. Я же чувствовал тепло тимуровского тела, дерущую шершавость халата, замок сильных рук, понимая, что совсем не хочу возвращаться ТУДА. Потому что обязательно надо попросить прощения. И начать надо с самого себя. Чёрта с два я теперь вернусь в тот гараж. И, похоже, я знаю, кто мне в этом поможет. А то, что он гомосексуал… Все мы со странностями. И усталость сменилась тревожным сном.

Что меня разбудило, я так и не понял. Эти странные шаги в коридоре раздались уже после того, как мои глаза распахнулись. Тяжёлые осторожные шаги звучали в тишине шорохом кошачьей упругости. Но я всё равно их услышал. Ночной путешественник по коридорам «дурки» зачем-то остановился возле двери нашей палаты. Может, это Тимур? Я сам себя молча обругал. Кавказец не ходил, он бегал странноватой подпрыгивающей походкой, лёгкой и спортивной. Другие санитары и врачи тоже никогда не скрывали своего присутствия за дверью. Кто же это? Кто-то из пациентов? О, господи, только этого не хватало. Я испуганно зарылся в покрывало, продолжая прислушиваться. Но больше тишину больницы не нарушали никакие звуки, кроме дыхания моих соседей по комнате. Да ну всё это к едрене фене. Буду спать.

========== Глава 4.Приступаем к процедурам. (Тимур) ==========

“Сумасшедшие встречаются везде, но только в психиатрической больнице это бросается в глаза”. (автор неизвестен)

Следующая моя смена началась с того, что даже не дали толком халат застегнуть, как дёрнули в кабинет главврача. Баринцев Егор Анатольевич вихрем вылетел из кабинета, стоило мне подать голос «за здравие» Леськи. Импозантный седоволосый дядька лет пятидесяти смерил мой рост взглядом голодного удава, мучимого дилеммой – глотать дикобраза или всё-таки поискать чего посъедобней. После чего горестно вздохнул, придавил секретаршу жестом «сиди, я сам справлюсь» к скрипучему креслу и сказал:

- Гиляров, трамвай тебе в печёнку! И чем ты так хорош? Вот скажи, а?

Я всем своим видом дал понять, что ни на грош не понимаю, что случилось, и куда с карты мира подевалась половина штатов США. Главврач возвёл очи горе:

- И не делай вид, что только вчера слушать научился. Ну-ка зайди ко мне.

Он буквально вцепился мне в правый рукав стальными пальцами и втащил в кабинет, старательно захлопнув дверь. Потом заботливо усадил на топчан, стоящий в кабинете для особо уставших пациентов, сам обогнул массивный дубовый стол и угнездился в своём кожаном кресле. После чего водрузил руки локтями на стол, сцепил пальцы в замок и приземлился на них подбородком. Вот теперь я почувствовал себя неуютно. С таким видом Баринцев обычно приветствует пациентов – словно стервятник с насеста. Заслуженный работник здравоохранения Российской Федерации с минуту побыл в раздумьях, затем нажал на коммуникаторе на столе красную кнопку и распорядился:

- Олеся Викторовна, сделайте мне кофе. И обязательно дайте знать, когда прибудут наши гости.

- Одну минуту, Егор Анатольевич, - прохрипело старое наследие советских времён голосом, отдалённо похожим на помесь Высоцкого, Джигурды и пресловутой Олеси Викторовны Зайченко.

Главврач потёр руками и сказал теперь уже в мой адрес:

- Объясни мне, Гиляров, почему ты так вертишься возле пациента Семибратова?

- Вам честно ответить или соврать? – я даже расслабился, чувствуя, как на лицо наползает кривая усмешка.

- Я обожаю, когда ты, Тимур, даёшь волю фантазии, - Анатольевич усмехнулся в ответ, - Но сейчас не до шуток. Ответь мне честно – что тобой движет, любимец мужчин и любитель нетрадиционной линолеумной жизни?

- Ну уж нет! – возмутился я. – На линолеуме скользко-с…

- Я жду, - в голосе моего бывшего любовника скользнул металл. И вот это мне не понравилось на самом деле. Пришлось отбросить дурь и ответить:

- Вам не кажется, что это не ваше дело, Егор Анатольевич?

- Хм, - Баринцев прищурился, а затем резко вскочил и рявкнул:

- Позор! Всем выйти из позы!

Я похлопал глазами, пытаясь поймать челюсть. А врач спокойно сказал, возвращаясь в кресло:

- С этим мальчишкой не всё так просто, Тимур. Ответь мне, что тебе от него надо?

- Я нужен ему, он нужен мне, - не стал кривить душой Тимур Гиляров, бывший боксёр и настоящий гей, то бишь я. Анатольевич покачал головой:

- Впервые слышу от тебя такое, мальчик мой. Не поверишь, удивил.

Оставалось только полностью с ним согласиться. Ну кто мог ожидать, что гуляка и любитель распустить кулаки в моём лице так прикипит к чуду по имени Иннокентий. Я пожал плечами. На лице Баринцева ожили желваки. В этот самый миг дверь кабинета распахнулась и к нам вплыла «блонди» Леська с подносом наперевес, на котором дымились ароматом две чашки крепко заваренного молотого кофе с миндалём. Егор с искренним удивлением глянул на секретаршу, а та демонстративно поставила чашки перед ним и передо мной, и сказала:

- Пить кофе одному, когда у вас посетитель, невежливо и некультурно, Егор Анатольевич.

И выплыла, осчастливив наши взоры идеально отработанной походкой светской дивы. Главврач лишь снова покачал головой:

- Мда. Ладно уж, пей кофе и помалкивай. Скоро подъедут родители Семибратова. Поприсутствуешь. Разговор у меня с ними будет серьёзный. И он касается в том числе и тебя, Гиляров. Так что сиди и не отсвечивай.

Минуты через три, когда я уже почти дохлебал обалденный кофе, секретарша доложила по коммуникатору:

- Они приехали, Егор Анатольевич.

- Пусть заходят, - ответил в аппарат главврач. И дверь снова распахнулась, пропуская в кабинет битого жизнью лысеющего мужичка в мятом сером костюме и худенькую опрятную черноволосую женщину в джинсовом платье-сарафане. Оба гостя сразу напомнили Кешку. Всё-таки он очень похож на своих родителей. Баринцев встал с кресла, приветствуя гостей:

- Проходите, проходите. Здравствуйте, Елена Александровна. Доброе утро, Борис Михайлович.

Одну руку галантно целует, вторую крепко пожимает. Вот умеет же, гад больничный. Мне аж завидно стало. Дождавшись, пока гости устроятся в гостевых креслах, Егор махнул рукой в мою сторону и скучающим голосом представил:

- Знакомьтесь. Тимур Гиляров. Тот самый санитар.

Две пары серых глаз внимательно уставились на меня. Стало так неуютно, что я едва удержался от того, чтобы поёжиться. Так обычно смотрят учёные через микроскоп. Наверное. Женщина чуть склонила голову со словами:

- Очень приятно.

- Вы из какой кавказской республики? – в лоб спросил кешкин отец.

- Я русский в пятом поколении, - вежливо ответить сил хватило. Но лучше бы ему не продолжать в таком духе, решил про себя я. Кто он такой, чтобы решать за меня что-то такое, типа «где, когда и с кем». Семибратов-старший хмыкнул и его взгляд чуть потеплел. А я задался вопросом: «Что же такое произошло за те сутки, что меня не было?» Ох, чуяло моё сердце, надо было остаться на третью подряд смену. А Егор деловито перехватил разговор:

- Вчера комиссия приняла решение перевести вашего сына на общий режим и назначила ему восстановительные процедуры, несколько видов терапий и обязательные физические упражнения. Лечение пока на три дня. А вот упражнения минимум на месяц, каждый день утром и вечером. Думаю, с этим в нашей клинике проблем не будет. Но вы сами вчера слышали от Иннокентия его условие. Как и я.

Всё страньше и страньше, как говорила Алиса Преследовательница Белых Кроликов. И чего там учудил Кешка? Я чуть подался вперёд, заинтересованно глядя на Баринцева. Анатольевич продолжил, выдержав хилую театральную паузу:

- Так вот. Это и есть Тимур Гиляров, на кандидатуре которого настаивает Иннокентий. И знаете, я как-то не хочу, чтобы мои сотрудники щеголяли фингалами.

Последняя фраза заставила меня напрячься. С чего это он решил, что я буду всех тут шлифовать на предмет «не замай»? Следующие слова доктора прояснили ситуацию:

- Почему-то я подозреваю, что у Иннокентия хватит сил выполнить свою угрозу. Как он там сказал? Дам в глаз любому, кто придёт вместо Тимура, кажется?

У меня на сердце пушисто потеплело… Мой спящий красавец показал зубки. А парень-то со стержнем. Ну, так не зря же он мне понравился! И тут Егор выдал совершенно неожиданные слова:

- И вот теперь перед нами стоит задача. Как вы думаете, Тимур согласится тратить своё личное время, которого у него и без того совсем немного, на то, чтобы ухаживать за вашим сыном? Тимур, - взгляд Анатольевича бросил в меня пару глубоко спрятанных смешинок, - как вы относитесь к тому, чтобы побыть сиделкой? Три дня в стенах нашего уютного заведения и до конца назначенного месяца у Семибратовых на дому?

Я погрузился в тяжкие раздумья, хотя на самом деле хотелось вопить «ура», прыгать, махать руками и просто радоваться до одури в голове… И не только там. Поймав себя на этой мысли, я закашлялся. Семибратовы поняли это по-своему. Елена Александровна торопливо сказала, нервно сцепив руки на коленях:

- Вы не думайте, мы заплатим, сколько вы скажете. Ведь это вы столько сделали для возвращения сына.

О, господи… Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Анатольевич поймал мой многообещающий мрачный взгляд и невозмутимо вскинул брови, словно говоря: «И чего ты тупишь?» Борис Михайлович заметил наши переглядки и сказал:

- Да, Тимур… Простите, не знаю как по отчеству… Ваш начальник рассказал нам, сколько усилий вы приложили для того, чтобы наш сын очнулся. Так что мы вовсе не против того, чтобы вы продолжали заниматься с нашим сыном. Тем более, вы сами спортсмен, и у вас есть нужный опыт. Иннокентий очень настаивал вчера именно на вашей кандидатуре.

Серьёзность происходящего, наконец, дошла до моего сознания. И нарисовавшаяся картина тут же насторожила огромной проблемой. С одной стороны, мы будем рядом, постоянно, день и ночь. У меня будет столько возможностей пригладить ерошистость Кешки, доказать ему, что я абсолютно серьёзен в своих намерениях. А вот с другой стороны… Ой, бли-и-и-ин… Его родители будут всё время рядом. Я же буду как на тонком льду. Один неосторожный шаг… Может, ну их, эти тренировки? Целее с Кешкой будем. Видя, что я серьёзно задумался, Баринцев спровадил Семибратовых в палату к сыну, а сам уселся рядом со мной на топчан и спросил:

- Потому я и спрашивал, что тебе от него надо. Но, раз ты так задумался… Гиляров, я тебя не узнаю. Неужели ты действительно думаешь о последствиях?

- Иди в жопу, - мрачно ответил я.

- Предпочитаю ходить на другое место, - усмехнулся Егор, - Не тупи, Тим. Ты мне дорог, сам знаешь. И я вижу, что Кешка для тебя не просто «пунктик на переспать». Ведь так?

- Ты прав, - я вздохнул, - Не хочу ему проблем.

- Любовь ты называешь проблемой? – Анатольевич всплеснул руками, - Вот же кретин!

Его слова обрушились на меня своей простотой. А ведь он прав. За эти месяцы я влюбился, как юнец. И в кого? В мозгляка-психа, самого замечательного на свете. В мальчишку, которому не то, чтобы неприятен, но и восторгов у которого не вызываю. В самого классного Кешку на свете. Да какого чёрта! Живём лишь раз, и раз этот должен быть не один раз, а столько, сколько даст судьба… Я улыбнулся своим мыслям. А Баринцев заулыбался в ответ:

- Другое дело! Так что не отвертишься, Гиляров. Тем более у меня для тебя будет задание. Ты ведь помнишь царапину у него на щеке после той ночи, когда второй раз его успокаивал? Мы тут предположили, что это, возможно, результат того, что он сам себе расцарапал лицо. Ты присмотрись внимательно. Если это маниакально-депрессивный синдром, то потребуется особое лечение. Может, даже придётся его вернуть потом к нам в стационар. Такими вещами не шутят, Тим. А ты у нас опытный работник, всякое видел. Думаю, не ошибёшься, если что.

Главврач встал с топчана, хлопнул меня по плечу и скомандовал:

- А теперь вон из моего кабинета! Работать! С сегодняшнего дня ты становишься сиделкой Семибратова. Всё ясно?

Я покивал и вышел в секретарскую. Леська встретила взглядом круглых от любопытства зелёных глаз. Заговорщицки поозиравшись, я приложил к губам палец. Она хихикнула и уставилась в монитор, откуда три раза подряд пискнула «аська». Видимо, день сегодня действительно насыщенный. Аж с тремя переписывается.

Через пятнадцать минут, уже при служебном параде, я заглянул в кешкину палату и насладился идиллией. Его мама сидела на краешке кровати и деловито пыталась запихнуть в сына кусок очищенного яблока. А Борис Михайлович отстранённо наблюдал за этой милой картиной. Увидев меня, Кешка покраснел и стеснительно отвернулся от проявления материнской заботы. На что я громко проворчал, входя в палату:

- А ну ешь витамины, доходяга. Мы тебя быстро на ноги поставим. Будешь розовый и весёлый.

- Как поросёнок, что ли? – выдало это чудо.

- Я хотел, вообще-то, сравнить тебя с Колобком, но у тебя пример получше будет, - ответил я, достал из кармана халата лист с его расписанием и прочитал:

- Пятнадцать минут физических упражнений. Ага, значит так, граждане родители. Режим нарушать нельзя. Доктор прописал зарядку, значит, будет зарядка. Разойдись!

Елена Александровна поспешно вскочила с кровати, суетливо пряча в пакет кусок сладкого яблока марки «фудзи». Кешка прорентгенил моё бренное тело шалым взглядом, а я без зазрения совести сдёрнул простыню-покрывало и аккуратно свернул больничную тряпку у него в ногах. На мгновение от взгляда на «красавца» перехватило дыхание. Кешка был такой худой, бледный, растрёпанный, а глазищи… Эти серые колодцы смотрели на меня со странной смесью целящегося снайпера и щенка, жаждущего ласки и понимания. В моих глазах что-то подозрительно защипало, вытягивая наружу ворох щемящих душу чувств. Но я взял себя в руки, ноги, уши и прочие конечности. Его родители стояли рядом. Им рановато было проникать в мои чувства к их сыну. Да и вообще. Я буду не я, если Кешка спокойно воспримет заботу. Ещё решит, что его жалеют. Нет уж, отмерший мой бесёнок, такого щенка мы баловать не будем. Ты ещё станешь волкодавом, малыш.

Я перевернул парня на живот и осмотрел щуплую спину, тонкую кожу на которой натянули напрягшиеся лопатки. Картину невозможно было не прокомментировать:

- Наша задача за месяц превратить суповой набор а-ля «Кощей» в нечто с мясом на рёбрышках. И начнём мы с разогревающего массажа всего тела. Слышал, Иннокентий? Всего, это значит – всего.

Если бы спина могла покраснеть, думаю, я бы получил ожог. Потому что Кешка явно понял, о чём я говорю, и вжался лицом в подушку. Но не превратился в каменную статую. «Всё-таки доверяет», - облегчённо подумал я, а вслух продолжил, уже глядя на родителей:

- И, чтобы пациент не смущался, попрошу пока покинуть палату. Мы тут будем пятнадцать минут заниматься жёстким интимом.

И дёрнул же меня чёрт за язык. Но обошлось. Елена Александровна смущённо хихикнула, а Борис Михайлович понимающе покивал и спросил:

- Значит, вы согласны?

- Куда ж я денусь от такого сокровища? – ничего другого ответить не получилось. Мой язык меня погубит, запоздало подумал я. А кешкины родители шумно покинули палату, оставив нас наедине, если не считать двух тихих и примерных маньяков, интересующихся только миллионами Скруджа Мак-Дака и крокодилами. Я оглядел поле будущих боёв за здоровье моего «спящего красавца» и достал из левого кармана халата пузырёк с маслом, технично позаимствованный у Леськи под клятвенные обещания вручить ей потом розовое масло из моих личных запасов времён заграничных спортивных туров. Поставив ёмкость на тумбочку, закатал рукава халата. После чего наклонился к кешкиной голове и более чем серьёзно попросил:

- Если будет больно, не вздумай молчать. Сразу говори или дёргайся. Это важно.

Он согласно вбил лицо ещё глубже в подушку, а потом спросил:

- Ты вправду будешь со мной?

- Да, Кешка. Буду. И днём, и ночью, - ответил я, наливая на ладонь масла из бутылька. Парень облегчённо выдохнул и расслабился. Эх, жаль, ко мне это не имело никакого отношения. Семибратов почему-то решил, что я могу стать его панацеей от кошмаров. Ну да ничего. Лиха беда начало. Мои ладони бережно опустились на худую спину. Пальцы прошлись по рёбрам, потом по позвонкам. Какой же ты худой, бесёнок. И я принялся растирать масло по бледной коже, испещрённой тонкими жилками. Господи, дай мне сил удержаться от вольностей!

========== Глава 5.Моя твоя понимай! (Иннокентий) ==========

“В психбольнице больные смотрят утром по телику новости. Один вдруг хлопает себя по коленке:

- Хорошо, что я в психушке!

За его спиной санитары друг другу:

- Да… Этот, кажись, выздоровел”. (анекдот)

Лучше бы я умер вчера… Утренний массаж и вечерняя мука с ногами оказались цветочками по сравнению с тем, что Тимур затеял сегодня после завтрака. Этот скот заставил меня встать! Да я дышу-то с трудом, а тут надо шевелить непослушными ходулями, которые кто-то по недоразумению обозвал конечностями. Я нервной тушкой висел на спинке кровати, пытаясь подгрести под себя подломившиеся ноги, а этот гад нагло ржал, стоя рядом и даже не думал мне помогать. Ну, погоди, кавказская морда. Я тебе устрою цыганочку с выходом из-за печки! Дай только снова взгромоздиться на эти непослушные палки с коленками. Значит, мне теперь месяц вот так вот мучиться?

Эта мысль оказалась более чем бодрящей. Собравшись с силами, я совершил первый подвиг на сегодня. Ноги нехотя послушались, хоть и дрожали немилосердно. Но всё-таки нормально встать не получилось. Руки были не в лучшем состоянии. Гиляров, наконец, проявил что-то вроде сочувствия и подхватил меня под мышки крепкими руками. Вот я и стою! Ура!

- Правильно, бес. Именно «ура», - сказал санитар, улыбаясь на всю наглую морду. Я что, вслух говорю?!

- Не выдумывай, - абсолютно серьёзно произнёс Тимур, бережно прижав мою тушку к себе, позволяя немного расслабиться. – Просто твои глаза как открытая книга, Кешка. И я умею её читать.

Последние слова он выдохнул мне в шею, отчего по телу хлынула волна непроизвольного озноба. Бесит! Я зло вырвался из объятий, шагнул в сторону, а потом сообразил, что всё ПОЛУЧИЛОСЬ! Охвативший меня восторг нельзя было передать никакими словами. А Тимур зачем-то взъерошил мои волосы и рассмеялся, чрезвычайно довольный собой. Его совсем потемневшие глаза смотрели на меня с каким-то непонятным выражением, от которого озноб на теле почему-то превратился в жар. Ёпть… Уши запылали. И я раздражённо стукнул санитара кулаком в грудь. Получилось как-то весьма хило. Гиляров лишь сказал на это:

- Теперь всё пойдёт быстрее. Твоё тело вспомнит всё, что и как надо делать. А я помогу.

Моя левая коленка возмущённо хрустнула и подломилась, явно стремясь внести свою лепту в мои контакты с линолеумом в палате. Но руки санитара тут же предотвратили падение. Тимур притянул меня к себе и придушенным голосом сказал:

- И ничего не бойся, бес. Хвост оттоптать я тебе не дам.

О чём это он? Явно же не о моих потугах заново научиться ходить. Да что же это такое! Он издевается! Я вдохнул побольше воздуха, чтобы разразиться язвительной тирадой, и почувствовал, как меня оторвали от пола. Так что вместо «Недавалка отсохнет» прозвучало совсем другое:

- Ай! Отпусти, извращенец! Облапал уже всего!

- Я ещё и не начинал, - почти нежно почти пропел Тимур и покружил меня вокруг себя (я с ужасом ждал, что мои пятки зацепят кровать, но обошлось), а затем тихо добавил:

- Вот когда мы будем у тебя дома, тогда я подумаю, лапать тебя или нет. Заработай сначала.

От возмущения перехватило дыхание. Даже представить себе его руки на моём теле невозможно без дрожи. Вчерашнее утро чего стоило! Как они жили на коже, проталкивая томящую боль, чем-то похожую на истому, в самые закостеневшие уголки… Я снова ощутил прилив крови к щекам. Да что же это такое! А память услужливо нарисовала картину маслом – с таким напором и нежностью мою… э-э-э-э… задницу ещё никто и никогда не разминал. Да о чём я думаю! Пришлось снова оттолкнуться от санитара, чтобы тот не почувствовал прилива дрожи. Засмеёт же, гад. А Гиляров поймал меня за плечи, посмотрел в глаза и спросил:

- О чём задумался, парень?

Я огрызнулся:

- Да уж не о тебе, извращенец. И не надейся.

От постоянных намёков кавказца я и не знал уже, куда деваться. Но я же не этот… Никогда не был! Дать бы ему по наглой морде, да боюсь, лишь опять свалюсь в услужливо подставленные руки. Чёрт, какой же он сильный. Так и стоял бы в кольце этих лап – он же надёжный до безобразия. Я вздохнул и неуверенно, в два шага, добрался до кровати, куда и приземлился, скрипнув сеткой под матрацем. Тимур деловито похлопал меня по правому плечу со словами:

- Молодец, бес. Так и продолжай тренироваться. Старайся ходить. И всё будет тип-топ. В обед увидимся.

Горячая ладонь санитара задержалась на плече определённо дольше необходимого. А когда он всё-таки убрал её, я поймал себя на мысли, что лучше бы он постоял так ещё минуту-другую. Санитар вышел из палаты. А я задумался. Все эти дни ловил себя на ощущении, что мне нравится общество Тимура. Словно он сразу и бесповоротно стал неотъемлемой частью моей жизни. Я поёжился, вцепившись пальцами в простыню. Никогда больше не буду обманывать себя. Полтора года назад это очень плохо кончилось. Сейчас-то я уже могу признаться себе. Всё из-за ревности и неприятия своих желаний. Мне всегда нравился Серый. И вовсе не как друг, товарищ и брат по двору. Ещё тем летом я понял, что испытываю к Белову совсем не братские чувства. И я даже стал ходить в ролевой клуб, лишь бы чаще видеть его. А потом появился Матвей. Словно свежий ветер. И мне сорвало крышу. Я ведь действительно приревновал Серёгу. Ох, как приревновал, до крови в сжатых кулаках. Хоть и внушал себе, что это просто обида на друга, который променял меня на какого-то новенького. Но признаться себе в этом я той осенью не смог. Компания, в которой я тогда вертелся, не поняла бы этого совершенно. И я внушил себе, что наказываю бывшего друга, оказавшегося мерзким пидором. Ни больше, ни меньше.*

В груди заныло, но я глубоко вздохнул и отбросил воспоминания. Всё, что было, не вернёшь, не исправишь. Надо жить дальше. И доказать Гилярову, что стою большего. Не хочу быть объектом его опеки. Мне надо от него нечто совсем другое. Ну, вот. Признался самому себе. Но не скажу ему об этом, пока не врежу промеж глаз. Тоже мне, розовые сопли, ах-ах-ах, ня-ня-ня и всё такое. Фу!!! Аж передёрнуло. Блин, обязательно надо будет дома полазить в интернете, почитать, что там да как ЭТО бывает между парнями. Господи, неужели это мои мысли? «Кажется, я сошла с ума… Какая досада», - процитировалась в голове незабвенная домомучительница из мультика.

Дальше день пролетел каким-то калейдоскопом. Пытки ходьбой, процедуры, снова пытки, обед, сон, опять процедуры и пытки. И так до отбоя. И всё под смех Тимура, реально ставшего мне сиделкой, ходилкой, нервотрепалкой и, конечно, мою-тушку-ловилкой. Какого чёрта он называет меня бесом?! Уж лучше бы «спящим красавцем» продолжал обзываться.

Уже перед самым отбоем борец с крокодилами подрулил ко мне со слёзным предложением – поменяться койками. Он, видите ли, должен оправдать доверие Чебурашки! Поймать конкурента крокодила Гены. Оказывается, в коридоре больничного этажа живут целых три таких невидимых рептилии. И их всех надо уничтожить. Всё это коротышка Максим Иванович доверительно прошептал мне своим неподражаемым басом, смущаясь не хуже ботаника, попавшего в публичный дом. Я просто не мог обидеть такого чудесного дядьку и сразу согласился, представив, как утром Тимур придёт будить меня на первую утреннюю ходьбу до умывальника. Весь такой заботливый… Привычно сдёрнет покрывало, а там вместо меня будет героический ловец рептилий. Вот у него рожа будет! Я уютно устроился на кровати соратника Великого Че Бурашки. Мысли продолжали скакать в голове заполошными блохами. Больше никогда не буду обманывать себя. Это плохо заканчивается. Сон пришёл тихим котёнком, покрутился на подушке и хлопнул лапой дрёмы по глазам, соглашаясь, что Тимур действительно классный тип. И очень нравится одному нервному психу. Нравится до мурашек на бледном теле.

Глаза открылись сами, вытягивая из сна мутное сознание. В темноте палаты царило сопение моих соседей. И шорохи. Скрипнула дверь, светлый силуэт деловито подошёл к ближней ко входу кровати, наклонился, словно что-то поправляя. Похоже, Тимур заявился проверить своего подопечного, то есть меня. Тихий смешок подкрался к щекам, но я героически удержал все звуки в себе. Ничего, ничего, утро всё расставит по местам. А бледный силуэт тихо вышел из палаты. Я закрыл глаза, призывая сон вернуться.

А утром умер.

_____________________

*об этих событиях читайте в фике «Снег на глазах его».

========== Глава 6.Утро стрелецкой казни. (Тимур) ==========

Обещанная глава

“Раньше я жила напротив психушки… Теперь я живу напротив своего дома!” (статус в интернете)

Нож торчал из тела на кровати, расплескав по простыни алые разводы крови. Максим Иванович был мёртв. Я же медленно сползал по дверному косяку, всё ещё пытаясь сообразить, какого чёрта тут происходит?

Ещё минуту назад мой мир посерел от мысли, что какое-то мудло зарезало моего Кешку. А за две минуты до того утро обещало чудесный день. И он, блядь, настал! Вот так придёшь будить, увидишь рукоять ножа из наборного пластика, торчащую посреди пятна крови. И жизнь рвётся, как свирепо натянутая леска. И какого лешего у двери оказался ловец крокодилов? А бес где?

Сонный голос спросил от окна, сквозь шорох постельного белья и скрип кроватной сетки:

- Тимур?

Живой… Твою ж мать… Левая ладонь машинально рванула к тревожной кнопке, замаскированной под дверным наличником. Я знал, что в тот же миг на столе дежурного по этажу вспыхнула красная лампочка. По коридору дробно рассыпались бегущие шаги. В палату влетели мой напарник по смене и доктор, только что заступивший на дежурство. Матвеич даже халат не успел толком надеть – один рукав болтался за спиной. Толик, лохматый рыжий амбал поперёк меня шире, тут же отодвинул доктора назад, в коридор, тяжко обронив:

- Звони в полицию, Иван Матвеич.

Врач всё так же молча испарился с горизонта. А отставной коп схватил меня за плечо и заставил подняться. Глянул в глаза и заботливо поинтересовался:

- Нож не лапал?

Я помотал головой. Чё я, совсем дурной, что ли? Плавали, знаем. Нашим стражам порядка только дай возможность прикрыть дело по горячим следам. И кого взволнует, что я никого и пальцем не тронул? Хватило, накушалси в бытность свою. Толик хмыкнул:

- Тогда вали из палаты, убогий.

Вот всегда он так. Я повёл плечом, сбрасывая лапу напарника. И быстро долетел до кровати, на которой хлопал глазами Семибратов. Нервно ощупал мальчишку, облегчённо выдохнул и сказал:

- Я рад, что ты цел.

Иннокентий как-то странно поскучнел, а в его глазах мелькнуло что-то очень непривычное и даже… неприятное. Он резко оттолкнул мои руки, натянул под горло простыню и прошипел:

- Отойди.

Меня взяла некоторая оторопь. Чего это с парнем? Думать над разгадкой такой перемены в поведении было некогда. Надо было навести порядок на этаже потому, что некоторые пациенты (из тех, у кого режим попроще) успели поднять в коридоре некое подобие гвалта. Им только дай волю, поставят всё с хвоста на уши. Толик милостиво махнул лапой на дверь, оставляя за собой неприятное право стеречь место преступления. Вот уж чего в нашей клинике при мне не было, так это настоящего убийства. Суицидники – эти да, пару раз клеили ласты. А вот чтобы клинок под ребро кому… Блин, ну ведь мы же не на зоне? Я вышел в коридор, оставив пацана изображать оскорблённую невинность. Ну так и есть – четыре клиента дома с мягкими стенами устроили типичный сходняк возле стола дежурного врача. Матвеич внушал что-то одному из них. Остальные болтали каждый о своём, о наболевшем, размахивая руками. Набрав в грудь побольше воздуха, я с места в карьер бросился наводить порядок.

Труп по утру найти – к визиту полиции. В эту примету я всегда верил. Сбывается, как два пальца об асфальт. Копов приехало целых пять. Трое из дежурной части, двое – всё те же знакомые комитетчики. Точнее, один знакомый, а второй – у него на подхвате. Выложив слугам порядка всё, что видел и знаю, я вернулся к выполнению обязанностей. Всё-таки наши пациенты как дети – глаз да глаз нужен. Мимоходом увёл от стенда с объявлениями Мурзу (нашего «штатного» бумагопоедателя), который уже добрался до расписания дежурств, рвал его на кусочки и с наслаждением жевал бумажки. Мда, жизнь продолжается. Где-то через полчаса меня выловила в одной из палат наша «укольщица». Оказывается, меня вызывал к себе Баринцев. Проводив Маринку до её лаборатории (по совместительству – процедурной), я спустился на первый этаж и добрался, наконец, до приёмной. Леська встретила меня с невероятно серьёзным видом, просто молча ткнув наманикюренным пальцем в дверь главврача. Подавив в себе вполне объяснимое ожидание неприятностей, я вошёл в кабинет.

А там вместе с Анатольевичем пребывал всё тот же следователь из комитета. Как же его звали-то? Я взял себя в руки и сказал:

- Доброе утро, Егор Анатольевич. Вызывали?

- Проходи, Гиляров. Садись, - щедро распорядился Баринцев, неопределённо махнув рукой, а потом обратился к своему гостю:

- Вы именно его хотели видеть, Степан Валерьевич?

О, точно! Я, наконец, вспомнил его фамилию – Егоров. А следак как-то нехорошо смерил меня взглядом водянистых серо-голубых глаз и сказал:

- Раз уж Семибратовы захотели его в сиделки к собственному сыну, должен же я познакомиться с человеком, которого мы будем охранять наравне с Иннокентием.

- Охранять? – я даже немного растерялся. – Зачем?

Егоров холодно скривил губы, явно не собираясь отвечать на глупый вопрос. А вот Баринцев несколько торопливо объяснил:

- Судя по всему, покушались на Семибратова. Просто убийца не мог знать, что Иннокентий поменяется койками с Лопатниковым. А ночью все кошки серы. Воткнул нож и вышел.

Лопатников? Я растерялся. А, точно, это же фамилия нашего убитого крокодилолова.

- Убийца точно знал, кого идёт убивать, - добавил следователь. – В свете последних сведений, полученных нами от родителей вашего пациента, и факта покушения мы вынуждены поставить в вашей клинике пост охраны. А Семибратова прошу перевести в отдельную палату. Думаю, не надо объяснять, почему? Примерно через час мой помощник, Пётр Ильиченко, вернётся к вам сюда и займёт пост в коридоре. В идеале, надо бы ему обеспечить стол и стул прямо возле двери в палату, куда вы переведёте Семибратова.

Мне стало до безобразия интересно, о каких таких сведениях проговорился комитетчик. Но спрашивать следователя, подумалось мне, бесполезно. Похоже, есть за Кешкой и его семьёй что-то такое, отчего у Следственного Комитета нет сомнений, что покушения вполне могло состояться. А уж охрана… Э, так получается, будут и ещё покушения? Вот тут я напрягся. И безапелляционно заявил Анатольевичу, вызвав у следователя экстренный взлёт бровей:

- Тогда палату надо двухместную. Чёрта с два я оставлю пацана одного.

Главврач усмехнулся, переглянулся с Егоровым, словно говоря «А я что вам твердил?», и сказал, вернув своё внимание к моей бренной персоне:

- Совсем оборзел, Гиляров. Всё, иди, готовь палату на втором этаже. Возьмёте двадцать вторую, угловую слева. Ясно?

Я покивал, не торопясь срываться и бежать исполнять. Вдруг ещё чего скажут. Но Баринцев прикрикнул:

- Иди, я сказал. Твоя задача – нянчить пациента. И ничего более.

Делать нечего. Пришлось со смиренно-деловым видом выйти из кабинета, а на безмолвный вопрос в глазах Леськи – просто развести руками, типа «сам не знаю, отчего пальмы иголками покрылись, а у грибов лапы выросли». Но вообще, вся эта ситуация мне категорически не нравилась. А раз так, то сначала переводим Кешку в безопасное место, дожидаемся копа из Следственного Комитета, и валим на улицу подышать свежим воздухом. Главное – не забыть телефон. Вот и программа-минимум.

Я снова поднялся на второй этаж, свернул налево и бодро проинспектировал крайнюю левую палату, на белой двери которой синей краской было намалёвано «22». Решётки на двух окнах были крепкими, стёкла в рамах – целыми, две кровати – в меру скрипучими. И, главное, изнутри на двери стоял засов. Сейчас он был заклинен, чтобы никакой чудик не смог забраться в палату и закрыться в ней. Обычно двадцать вторая использовалась для отлёжки невротиков. У нас же всё-таки психоневрологический диспансер, а не узкоспециализированная «дурка». Но за последние полгода никто добровольно к нам не ложился поправить нервы. Засов – это хорошо. Обязательно стрясу с сестры-хозяйки запчасти.

Кешка встретил меня затравленным взглядом. Трупа в палате уже не было. Успели отправить в городской морг? Ну и чёрт с ним. Обидно только, крокодила Гену теперь некому прикрывать от конкурентов. Чёрт, в глазах как-то поплыло. Не будет больше Максим Иванович гонять рептилий по стенам и делиться планами на «после выписки». На душе стало тоскливо. Тряхнув головой, я взял себя в руки и сказал, глядя на беса:

- Мы переезжаем в другую палату, пацан. Двухместный номер со всеми удобствами в виде меня и полицейской охраны.

Щуплый Кешка показался мне деревянной статуей, когда пересаживал его на соседнюю кровать. Он был чудовищно напряжён, и это мне не понравилось. Скатав матрац вместе с постельными принадлежностями, я взвалил «рулон» на плечо и ещё раз глянул на парня:

- Сейчас вернусь и пойдём. Не скучай, бес. А то хвост отсохнет.

Иннокентий вскинулся, гневно раздув ноздри, но промолчал. Я же потащил ношу в «двадцать вторую». Потом вернулся, бесцеремонно отобрал у Кешки покрывало и поставил парня на ноги со словами:

- Ходить тебе теперь надо всегда. Так что давай, ножками, ножками, убогий мой.

- Достал, - процедил парень и неуклюже поковылял к выходу из палаты. Через пару шагов его повело, и Кешке ничего не оставалось, как опять вцепиться в разнесчастного меня. Правда, судя по тому, как во мне тут же проснулся внутренний жар, от его «хваталок» я становился вовсе даже не разнесчастным. Скорее, наоборот. Я тут же подхватил моего хилого красавца, и мы пошли на новое место жительства. В новой палате, где я уже успел раскидать его постель на одной из кроватей, той, что подальше от двери, оставалось только приземлить на скриплую койку парня и спросить:

- Что случилось, Кеша?

Семибратов немного отмер, испуганно посмотрел на меня и вжался спиной в стену. Я присел на корточки, взял его холодные ладони в свои и тихо повторил вопрос. Кешка побледнел ещё больше, вырвал руки и отвернулся. Но тут же пробормотал в никуда:

- Всё нормально.

- Ты уверен? – я встал и упёрся ладонями в стену, оцепив кешкины плечи.

Он затравленно уставился на меня и очень неуверенно кивнул, после чего громко сглотнул и сказал:

- Всё в порядке, Тимур.

- А по-моему, нет, солнце, - прошептал я уже ему в левое ухо, которое тут же зарделось. – Ты просто что-то от меня скрываешь. Но ты ведь расскажешь мне, пусть и не сейчас?

Семибратов стремительно упёрся руками мне в грудь и, что было сил, толкнул. Я такого отпора не ожидал, поэтому буквально отлетел на метр. Но спортивные навыки не дали позорно приземлиться на пятую точку. А Кешка злобно прохрипел:

- Не приближайся ко мне…

Он явно хотел что-то добавить, но заметным усилием воли удержался. Да что такое происходит? Обязательно докопаюсь, но, блин, не сейчас. Надо ещё кучу дел сделать. Я резко развернулся, гася в себе лёгкую детскую обиду. Делаешь тут для него, стараешься… Ну точно, дитё малое. Я усмехнулся давно забытым чувствам. Всё-таки Кешкина близость действует на меня не лучшим образом. Так и нытиком могу стать. А вот хрен тебе, бес ты мой бледнолицый. Ничего, мы ещё поговорим о том, что происходит. Какая муха посмела укусить моего «спящего красавца»? Поймаю, крылья обломаю. А пока… В этот момент в палату заглянул Егоров, окинул взглядом помещение, кивнул каким-то своим комитетским мыслям и сказал:

- Ильиченко уже здесь.

Степан Валерьевич исчез из двери, пропуская к нам невысокого парня лет двадцати пяти, одетого в серые джинсы, цветастую рубаху а-ля «китайские гавайи» и красные кроссовки. На голове его искрился русый ёжик модельной причёски. Хитрые серо-зелёные глаза так же оценили обстановку, и чуть вытянутое лицо расплылось в довольной гримасе. Помощник следователя пристально осмотрел Семибратова и сказал:

- Очень, я бы сказал, приятно, но не в такой ситуации. Я Пётр. Вы, я так понимаю, Иннокентий Семибратов?

- Да, это я, - растерянно промямлил бес, чуть порозовел и мгновенно укутался в простыню. Я одобрительно хмыкнул, вызвав ещё один настороженно-сердитый кешкин взгляд в свой адрес. Ильиченко тут же уставился на меня и сказал:

- А вы Гиляров Тимур Олегович? Насколько я понимаю, мне и вас пасти надо?

- Вроде того, я в палате присмотрю за Кешкой, а уж вы за нами обоими приглядите, - усмехнулся я в ответ.

- Я смотрю, вы человек подготовленный, - скептически хмыкнул Пётр, - Ладно, будем работать. Мне тут уже притащили нечто стулоподобное.

Ильиченко тоже покинул палату. Я же хмуро посмотрел на Кешку, шагнул к нему и проговорил, глядя в широко распахнутые глаза:

- Если я тебя чем-то обидел, прости, бес.

- Не называй меня так! – взорвался криком парень, распластался на кровати лицом к стене и накрылся простынёй с головой.

И всё-таки надо будет разобраться, чего это с ним. Что вообще происходит? Тяжёлый вздох непроизвольно вырвался из груди. Делать нечего, надо идти. Я вышел в коридор, где переглянулся с Ильиченко, уютно вжившегося в обшарпанное кресло, притащенное из кладовки Толиком. Рядом на табуретке валялась газета. Мы синхронно пожали плечами, и я уже через пару минут был на улице. Свинцовое небо мелко моросило, поливая клумбы больничной территории и битые жизнью асфальтовые дорожки. Правая рука нашарила в кармане халата сотовый. В адресной книге у меня полный бардак. Но память услужливо подсказала, с какой буквы начать поиск. Давно я этот номер не набирал. Как-то всё повода не было. Три гудка в трубке и знакомый голос буднично, словно не было трёх лет холодного разрыва, прозвучал в телефоне:

- Привет, Шерхан. Давно не общались. Решил вспомнить старого друга?

- Да, Ли Хон, это я. Дело есть.

- Говори.

- Нужна твоя помощь.

- Во что ты снова влип, Шерхан?

- Не телефонный разговор.

- Хорошо, я предупрежу бойцов. Ты знаешь, куда идти. В любое время.

Короткие гудки словно срезонировали с биением моего сердца. Господи, до сих пор его боюсь… Но ради Кешки я теперь готов на что угодно. Даже на то, чтобы реанимировать старую боль.

Через пару-тройку часов ещё выложу.

========== Глава 7.Сивая кобыла и её бред. (Иннокентий) ==========

“На приеме у психиатра:

-Когда у вас впервые появилась мысль, что вы - самолет ЯК-40?

-Еще когда я был в чертежах ОКБ Яковлева”.(анекдот)

Что-то во мне умерло этим утром. Очень уж всё крепко сложилось в голове. Да и до сих пор звоночек дребезжит. Этот парень действовал на меня почти магически. То мне хотелось крепко обнять его и прижаться всем телом, чтобы снова почувствовать эти странные мурашки. То рвались наружу слова, где-то обидные, где-то даже злые. Но ведь этому гаду хоть бы что! Как слону дробинка. Опять улыбнётся и назовёт «бесом». А иногда пальцы сжимались в кулаки, и сложно было удержаться от того, чтобы не врезать Тимуру что есть сил. Я лежал на кровати в новой палате и думал, думал, думал. Одновременно хотелось плакать и бить. Колотить по этому наглому лицу. Прям, весь такой хороший. Убийца. Ну почему мне так «везёт», а? Снова захотелось почувствовать тёплое тело за спиной, крепкие руки на плечах, шёпот в шею… Блядь! Неужели всё-таки он? Больше ведь некому. Не может быть, чтобы это был он. Но я же своими глазами видел ночью силуэт в халате. Только у Тимура и Анатолия есть доступ в палаты. А по габаритам ночной гость на Толика не тянул вообще никак. Я съёжился, подтянув коленки под самый подбородок. Днём всё было вроде бы нормально. Ну, если не принимать во внимание труп с утра. Дядьку, спавшего на моём месте, кто-то банально зарезал. И ведь ни звука же не раздалось! Как так может быть?

Больше не дам ему к себе прикасаться. Сегодня уже получилось. Я откровенно отшивал Гилярова весь день, внутренне содрогаясь от мысли, что эти руки тронут меня. Но, господи, мне этого хотелось. До чёртиков в глазах. А ведь ещё два года назад шлялся по улицам, шкулял бабло у малолеток, а там и пивко с водярой. И мы с приятелями всегда обсуждали, как это круто – быть таким спортивным, сильным, способным убить, постоять за «понятия». Какой отстой… Я даже застонал сквозь зубы. Не хочу больше, не надо. Помню серёгины глаза. Он так на меня смотрел… К жабьей матери всё это! Да что ж всё так сложно?

Дверь палаты скрипнула. Хоть и отбой уже давно был, а Гиляров всё носился по этажу, улаживая какие-то проблемы пациентов. С каким довольным видом он сказал мне, когда принёс ужин:

- Мы с тобой вдвоём в палате будем ночевать. Только я приду поздно. Дела, сам понимаешь.

И что я должен был сделать? Покраснеть и мило похлопать глазками? Обрадоваться и завилять задницей? Ах, мечты сбываются? Трахнутый Газпром с его сбычей мечт! Мне же чуть плохо не стало от мысли, что буду с этим… Вдвоём, в одной палате. Разбежавшись, долбануться в столб! Если попробует снова распустить руки и что-то промямлить в ухо, точно двину по яйцам. Чтоб знал своё место.

Половицы заскрипели, показывая траекторию движения Тимура по комнате. Только бы не подошёл, только бы не подошёл… Проскрежетала кровать. И меня охватило дикое облегчение. Не подошёл. Но уже через минуту я почувствовал себя неуютно. Почему не подошёл? Он же столько раз это делал. И постоянно говорил, что положил на меня… э-э-э-э, глаз, скажем так. Что, уже всё? Любовь прошла, завяли помидоры? Я прислушался к своим ощущениям. Мамочка моя, я же веду себя как девчонка в период течки. Ипа-а-ать… Точно, именно что! Накатило странное чувство. Я понял, что готов сам прийти к нему, лечь рядом и откровенно распустить руки. Трогать смугловатую кожу, под которой спрятаны такие крепкие мышцы. Прикоснуться, наконец, к этому спортивному животу, который так явственно чувствовался каждый раз, когда он помогал мне передвигаться на всё ещё непослушных ногах. Интересно, а какие у него губы? На вид твёрдые, всегда поджатые. А на ощупь? Блядь, о чём я думаю? Совсем уже крыша едет…Он же убийца.

Опять какие-то шорохи. Вот не буду смотреть, и не надейся. Так, одним глазом. Я медленно развернулся, старательно прикидываясь ветошью под простынёй. Ой, лучше бы этого не делал. Тимур стоял в лунном свете, падающем из окна, и потягивался. Да ещё с голым торсом, да ещё и вполоборота… Я попал. Какое тело! Широкие тренированные плечи, рельефная грудь, в меру накачанный пресс, не поражающий кубиками, но такой… Такой… Ёптить! Я мужественно закрыл глаза. На целую секунду. И снова открыл. И ведь ни грамма шерсти на этом теле. Ну ни волоска. Какой, к чёрту, кавказец? Или бреется? Если последнее, то ему памятник надо ставить. В полный рост. И тут мои мысли пискнули и попрятались. Этот гад начал снимать джинсы. Меня бросило в жар, потом в холод. В животе плеснуло теплом, тягучим камнем рухнувшим куда-то ниже. Ну, почему он не в семейниках?! Он издевается! В этих тёмных боксёрах всё же отлично видно, ну или вообразимо. А у меня же не бедная фантазия. Тимур, словно специально, медленно избавился от штанов. И ещё раз потянулся. Он что, знает, что я на него смотрю?! Ой, блядь… И я с тихим стоном зарыл лицо в подушку, пытаясь совладать с мелкой дрожью, охватившей всё тело. И самое главное – мои ёрзанья безапелляционно показали мне, что орган ниже пояса едва не дымится. Осознав происходящее, я облизал пересохшие губы. Хотел? Получи! У тебя стоит на мужика, парень. Да ещё как стоит. Ни с одной девкой такого не было. Дыхание сбилось во что-то рваное и неравномерное. Снова скрипнула панцирная сетка соседней кровати. Похоже, Гиляров забрался в постель. И можно немного расслабиться. Напряжение постепенно начало отступать, но я так и не рискнул ещё раз посмотреть на Тимура. И так всё на грани. Ещё опозорюсь, стыда потом не оберёшься. Бельё же менять надо будет. А кто этим займётся? Правильно, Тимур, моя штатная сиделка и стебалка. А по совместительству – убивец. При одной мысли об этом весь жар куда-то сгинул. Даже мороз по коже продрал. И тут Тимур подал голос:

- Чего вошкаешься? Давно спать пора.

Ну всё, толстый сибирский пушной зверь таки высунулся из-под кровати. Он точно знал, что я не сплю. Вот же извращенец. «Кто бы говорил», - тут же подал голос внутренний бес. Я даже дыхание затаил, надеясь, что всё-таки удастся сделать вид спящего. А я чё, я ничё, другие вон чё, и то ничё, а я, как чё, так сразу вон чё…

- Харэ притворяться, бес, - снова подал голос Тимур. – А то я не знаю, как ты за мной подглядывал. Нравлюсь?

- Придурок, - не смог не ответить я.

- Я рад, что тебе понравилось, - в голосе Гилярова забулькал смех, но потом он стал серьёзным:

- Следак сказал что-то про твои семейные тайны. Ты знаешь, о чём он? Типа покушение было ожидаемое. И ещё будут, наверное. Потому и охрану поставил.

И о чём это он? Я недоумённо приподнялся на локтях и уставился на санитара. Тот лежал лицом ко мне, подперев голову рукой. И как-то странно смотрел. Словно чертил на моей тушке мясницкую разметку. Я поёжился и пробормотал:

- Не знаю, о чём ты.

- Просто всё очень странно. Только ты вышел из своего коматоза, как тут же тебя попытались зарезать. Жаль, конечно, крокодильщика, классный был дядька. Но пришли-то за тобой. Там должен был спать ты.

От этих слов мороз прошёл по коже. А ведь верно. И копы на это намекали, когда допрашивали. А следователь потом вообще задавал странные вопросы про родителей. Типа, что было необычного, то да сё. Словно я эти полтора года не в нирване был, а жил нормальной жизнью уличного шпанюка. Я счёл нужным ответить:

- В провидцы не записывался. Откуда мне знать, что там да как изменилось за это время. Раньше ничего такого не было и в помине. Папа – предприниматель, у него пара хозяйственных лавочек. А мама – в соцзащите заместитель директора филиала. Вечно у них времени на меня не было. Уйди, не мешай, займись своими делами и всё такое. А сейчас прям танцы вокруг меня. Словно я новогодняя ёлка, а они на утреннике. Ещё, небось, подарка от меня ждут. Благодарностей.

- Ну ты и бука, бес. А своей головой подумать? – в голосе Тимура мелькнуло что-то, вызвавшее оторопь, - Вот все вы такие, пацаны, да и девки. Только требовать можете, а чтобы самим что-то сделать, помочь родителям, которые вкалывают на ваши шмотки, крутые телефоны и прочую лабуду… Так хрен дождёшься. А потом ещё и в обиды впадаете. Ах, не дали, ах, не поняли, ах, обидели. А за что вам всё это давать? За красивые глаза и постоянный вынос мозга?

- О, понеслась, - огрызнулся я, понимая, что Гиляров по сути прав.

- Да нет, скорее тормознулась, - вздохнул Тимур, - Чего-то меня понесло не в ту степь. Учить тебя – только портить, красавец мой «спящий». И вот за что я в тебя такой влюблённый?

У меня перехватило дыхание. Что он сказал? Да ну на хрен… Шутка, конечно же, шутка. Я облегчённо выдохнул, а потом ответил:

- Не твой! Не был и не буду.

- Мечтай, мечтай, - хохотнул Тимур, - Куда ты денешься? А то я не знаю, как ты замираешь от моих касаний.

И тут меня закусило. Чего он себе навоображал? Аж в груди потяжелело. Я подорвался с кровати и в ярости прошипел:

- А если нет, то что? Прирежешь меня, как Макса?

Гиляров вскочил с кровати, в два шага оказался возле меня, и его пальцы капканами сдавили мои плечи. Он прорычал, вбивая в меня тяжёлый взгляд:

- Что ты сказал?

И, хотя в груди у меня мгновенно возник ледяной ёж страха, губы сами выдали новую фразу, вгоняя гвоздь в крышку моего гроба:

- Что слышал! Я всё видел! Это ты заходил в палату ночью!

- Ты что несёшь? – из глаз Гилярова исчез холод, но взамен ничего не появилось. И это напугало меня ещё больше. Санитар бесстрастно спросил:

- Копам рассказал, что видел?

- Нет! – прошипел я и дёрнулся, чувствуя, что руки сейчас буквально отвалятся, - Отпусти, больно!

Тимур разжал пальцы, вернулся к своей кровати и ровным таким голосом, словно читал заученный текст, сказал:

- Зря не рассказал.

- И что? – меня несло в большие проблемы, но удержаться никак не мог, слова сами рвались наружу. – Такого доброго и хорошего сдать? Лапочку милого с ножиком в злые лапы полиции отправить?

- Да хотя бы и так, - ответил Тимур и уселся на кровать. Голос у него был ровный-ровный, словно отглаженная скатерть в доме умалишённой хозяйки. Гиляров тяжело повёл плечами и сказал:

- Как заговорил. Обвиняешь, весь такой правильный. С чего ты взял, что это был я? Лицо видел? Или свечку держал? А может, помогал? Ты же у нас специалист по истязаниям. Знаешь, что, кому и как сделать. Талант.

Меня словно ошпарило. Это был удар под дых. Стало невыносимо горько во рту. Где-то в голове появился звон, даже скорее – писк, похожий на комариный.

Мы с Ромиком нашли какую-то старую верёвку и крепко обмотали Белову ноги и руки. Причём локти Облом посоветовал свести за спиной – для надёжности. Гомосек застонал и что-то пробормотал разбитыми губами. А потом в полный голос добавил:

- Суки! Тронете Митьку, вам не жить!

Облом заржал от удовольствия, потом сказал:

- Это мы ещё посмотрим, кому тут не жить, пидарочек. Это мы ещё посмотрим.

Он закурил последнюю сигарету из пачки, смял картонную коробочку и швырнул в ведро у дверей гаража:

- Это мы ещё посмотрим. Надо бы тебе рот залепить, чтобы не орал. Куцый, скотч есть?

Ромик с готовностью извлёк из ящика обшарпанного верстака бобину прозрачной ленты. Облом деловито оторвал кусок широкого липкого скотча и присел возле Белова. Тот волком зыркнул из-под бровей. И Димка с воплем отлетел почти на два метра – Серый впечатал ему связанными ногами прямо в лицо. Облом взревел:

- Убью, паскуда!

Но Куцый схватил Облома руками в замок, заорав:

- Стой, блядь! Не сейчас и не здесь! Нахуй мне тут решать кого-то! Совсем охуел?!

Я же взял в руку кусок арматуры, стоявшей в углу гаража, подошёл к Белову и сказал:

- Ещё раз дёрнешься, и я тебе эту хрень в жопу вставлю. Так, что из глотки вылезет. Понял?

Не надо… Только не снова… Судорогой скрутило всё тело. Меня затрясло. Какие-то бессвязные слова ринулись с губ в ночь. Какая же я мразь… Прости, Серенький. Господи, простите меня. Больше никогда. Как хочется спать. Но эта проклятая тряска… Можно, я посплю? Ну, пожалуйста. Не надо меня так швырять из стороны в сторону. Тимур? А ему опять чего надо? Ещё не всё сказал? Какой ты всё-таки гад… Милый монстр. Что у тебя с глазами? И зачем так трясти? Что ты сказал?

- Кешка, не надо! Прости меня! Мальчик мой, прости мой дурной язык!

За что ты просишь прощения? Ведь всё правда… Я тварь, каких поискать. Не трогай меня, испачкаешься. Конечно, ты не мог сделать что-то плохое. А я мог, и сделал. Не трогай меня.

В голове словно повернули выключатель. Отпустило так же внезапно, как и навалилось. А Тимур продолжал держать меня, крепко прижав к себе, и раскачивался. Это было до безобразия уютно. И правильно. Но я не достоин тебя, Гиляров. Ещё минуточку, и всё. Да, всего пару секунд. Раз, два, три. Я вырвался из его рук и прошептал, глядя в темноту палаты:

- Не трогай меня.

Тимур каменно отшатнулся, словно тараном сдвинули. Правильно, не пачкайся, санитар.

- Такую тварь, как я, нельзя жалеть.

Гиляров словно опомнился, сгрёб меня к себе и зашептал на ухо горячим ветром:

- Не смей так говорить. Ещё раз услышу, побью на хрен!

Огромное стадо разнокалиберных мурашек побежало по телу, внутри всё стало мягким как пух и невесомо-тёплым. Тимур пошевелился и разжал руки. Похоже, собрался к себе в постель. И я судорожно вывернулся, чтобы вцепиться руками в него, такого своего и такого, как оказалось, ранимого. Проник руками под мышками, сцепил пальцы на спине и буквально прилип к обнажённой груди. Плевать, что сам в одних трусах, на всё плевать. Не отпущу никуда. Я без него не смогу проснуться. Понимание этого само сорвало с языка нужные слова:

- Не уходи. Не бросай.

- Тише, мой хороший. Не уйду. Ты мой бес, - в его голосе даже какая-то растерянность. – Я не отдам тебя никаким кошмарам, малыш. Давай-ка спать ложиться. Всё будет хорошо.

Мы рухнули на постель. Выпустить его из кольца рук было выше моих сил. Я лежал практически на нём и чувствовал тепло. Тимур натянул на нас простыню, и уже под ней его ладони шершаво скользнули по моей спине, вызвав невольный стон. Он осторожно потрепал меня по волосам и прошептал:

- Я здесь, ничего не бойся. Всё будет хорошо. Вот увидишь.

Так я и уснул, лёжа щекой на его груди, под размеренное дыхание и стук сердца, разгоняющий даже самые сильные страхи. Вот только какого чёрта одна из его рук успела перекочевать на мою задницу? Вот же гад извращенский. Ну и ладно. Тебе можно. Здесь и сейчас – тебе можно всё.

========== Глава 8.Весенние визиты. (Тимур) ==========

“Ухо, горло, нос… Какой врач? Это места, куда я буду бить”. (автор неизвестен)

Допровоцировался, ёшкин помидор… Так хотелось узнать, чего это Кешка начал ругаться и шарахаться, что получил по полной программе. У парня опять был приступ. Я вздохнул, переживая остатки злости на самого себя. Хорошо хоть в этот раз новых царапин на лице не появилось. Надеюсь, та была разовым явлением.

На ринге снова рухнуло тело. Мощный мужик под два метра ростом, затянутый в кожу, просто забавлялся с китайчонком, рискнувшим встать с ним в пару. Но, похоже, этот азиат сделан из резины. Вот, опять встал, всё нипочём. Тоже тактика – измотать вусмерть. Я оторвал взгляд от действа на ринге закрытого спортклуба «Гладиатор» и глянул на большие часы, висевшие над входом в VIP – зону. Ли Хон опаздывал. Хотя, чего я кипешую? Мы же о времени не договаривались. Секретутка на входе пообещала позвонить шефу, едва завидела меня на горизонте. Помнят меня тут. Ещё бы – столько бабок наварили на моих боях. Но уже три года я носа сюда не совал. Знал, что целее буду. В последний раз Ли так меня отделал, что пришлось два месяца отлёживаться. Чемпион, одно слово. Он меня, конечно, навещал, но из чувства самосохранения пришлось расставить все точки над «ё». Я очень ему был благодарен за то, что он всё понял и не стал устраивать сцен. Но, чёрт, владелец клуба был бесподобен, как на ринге, так и в постели. И расставаться с ним было больно, но необходимо. Спать с человеком, который внушает страх, я не мог. Только прикоснёшься, а в глазах – свет софитов, пот напополам с кровью и кулак, перемотанный специальной лентой. Ожидание, что он вот-вот в тебя врежется, выбивая остатки сознания, в тот момент оказалось сильнее. Ли Хон говорил, что любит… И избил на ринге до полусмерти. Надменный козёл. Где осталась та любовь? В пятнах крови на цветном покрытии ринга? В хрусте костей?

Я поморщился, отгоняя дурноту. Вот уж любовь – всем любовям разлюбовь. И вот теперь я снова стою возле знакомого квадрата, огороженного канатами. Жду Ли, а в ушах снова звенит гонг, что-то кричат обезумевшие люди с глазами навыкате. Оттягиваются, болезные. Дают выход животным страстям. Их хлебом не корми, дай поглазеть на кровь. Хорошо хоть, сейчас тренировка. Потому и китайчонок скачет ванькой-встанькой, и здоровяк так добродушен, что чем-то похож на плюшевого мишку, хоть и стриженного под ноль. Всё утро ко мне подкатывали старые знакомцы и новые нахалы, мечтающие познакомиться. А я нервничал всё больше и больше. Оставить Кешку одного так надолго не рассчитывал. Но куда деваться? Ли Хон – единственный из моих старых связей, кто способен реально помочь в сложившейся ситуации. Не делом, так советом.

- Ты всё-таки пришёл, свет моих очей! – раздался за спиной знакомый бархатный голос. Я развернулся и увидел перед собой азиата чуть ниже меня ростом, худого и, блин, да, красивого. Всё такой же. Разве что на правой щеке добавилась маленькая татуировка в виде красной акулы, кусающей себя за хвост. Это могло означать только одно – в системе «охранителей» Хон поднялся ещё выше. Да уж, новая китайская мафия, ставшей костью в горле у Триады, процветает. И Ли в ней теперь не последний человек. Акула всего лишь означала, что в ведении Ли Хона теперь несколько клубов нелегальных боёв в нескольких странах (не меньше трёх). Я не удержался от реплики:

- Смотрю, растёшь, лохматый.

Китаец улыбнулся и провёл правой ладонью по своей коротко-стриженой голове. Чёрный ёжик смешно растопорщился. Ли покивал каким-то своим мыслям, после чего сказал:

- Не без этого, Шерхан. Я так понимаю, разговор серьёзный будет. Иди за мной.

Он развернулся и буквально поплыл в сторону двери, на которой светилась табло «Не входить!», ни секунды не сомневаясь, что я пойду следом. В своём сером костюме Ли напоминал выпускника школы. Тонкий, ладный, неопределённо молодой, как все азиаты, пока резко не постареют. В его кабинете я пристроился в мягком кресле напротив директорского стола. Хон невозмутимо качнулся на ногах, с пятки на носок, и спросил:

- Тебе коньяк или виски?

- Ты же знаешь, английский самогон не употребляю, - усмехнулся я.

- Ну хоть что-то в жизни не меняется, - довольно проворчал китаец, прошёл до стены из лакированной ели и открыл потайную дверцу бара. Пока он священнодействовал с напитками, я продолжал разглядывать своего бывшего. Всё та же грация змеи, пальцы берут горлышко бутылки в знакомый замок, способный сломать руку или вызвать всплеск огня в постели, когда прикасается к напряжённому мужскому орудию. Я сглотнул, снова ощутив волну тихой паники. Никуда моя фобия не делась, как оказалось.

Вручив мне пузатый бокал с коньяком, Ли расслаблено уселся на край своего стола, пригубил из хрустального стакана янтарный виски и спросил:

- Так и будешь молчать? Или ты сюда не совсем по делу?

Я напрягся, пытаясь взять себя в руки. А китаец усмехнулся:

- Расслабься, Шерхан. Чтобы ты не думал, я не кусаю… друзей.

Горькая улыбка скользнула по моим губам. Старая любовь не ржавеет. Но в нашей паре любил только я один, на самом деле. Единственная всепоглощающая страсть Ли Хона была, есть и будет – его Дело. И его бои, в которых он умеет только побеждать, даже если для этого надо сломать противника буквально, а если надо – то и во всех других смыслах. Я всё-таки вовремя исчез с горизонта его интересов. Ли поджал губы, заметив мои колебания, и сказал:

- Говори.

Ситуацию с Кешкой я обрисовал быстро. Рассказывать, в общем-то, было особо нечего. Выслушав меня, Ли покивал, пристально глянул на меня и спросил:

- Чего именно ты хочешь? Так-то ситуация мне понятна, солнце.

- Пробей по своим каналам, что происходит. И кто за этим стоит, - попросил я и пригубил коньяк.

- А что мне за это будет? – резонно поинтересовался китаец Ли Хон, а по паспорту Евгений Ким, обрусевший кореец.

Этого вопроса я ждал, но предлагать ничего не стал. Только спросил в ответ:

- А чего ты хочешь?

Ли соскочил со стола, с громким стуком поставил стакан и в один миг оказался рядом со мной. Ещё секунда, и он уже сидел у меня на коленях, а его губы соприкоснулись с моими. От его напора и такого знакомого вкуса в голове что-то поплыло. Руки сами притянули Хона ещё ближе. Господи, какой же ты сладкий, Ли… Вспышка софитов в голове и далёкий звон гонга мгновенно отрезвили меня. Хон разочарованно выдохнул мне в рот, отлип и явственно нехотя слез с моих колен. Он грустно улыбнулся:

- Прости, солнце. Я очень сожалею, что тогда всё так получилось. Но ты меня знаешь, Шерхан. Это было выше моих сил. Я должен был победить.

Я бережно взял его правую ладонь в свои и секунду держал, после чего отпустил со словами:

- Не жалей. Никогда ни о чём не жалей. Значит, так было надо. И знаешь…

Ли снова подался ко мне. В его карих глазах загорелся огонёк любопытства, того жгучего, способного затянуть его в любую авантюру, того страстного, за которое я всё ещё испытывал к нему нежность. Самоуверенно осклабившись, я выдал:

- Кажется, я влюбился. Впервые за три года.

- Ух ты! – Хон даже присел передо мной на корточки и заглянул в глаза. – Познакомь меня с тем, кто смог вернуть тебе любование облаками в небе.

- Да вы поэт, батенька, - ответил я привычной дежурной фразой, так смешившей когда-то моего азиата. – Этот мальчишка, Семибратов… Я не просто так прошу твоей помощи. И хочу не просто позаботиться о каком-то пацане. Понимаешь меня?

Ли Хон довольно улыбнулся, а потом сказал:

- Пойми и ты. Я бизнесмен. Помогу тебе в любом случае, Шерхан. Но!

Он назидательно погрозил мне пальцем:

- Если ты сделаешь то, о чём я попрошу, я просто землю буду рыть, но докопаюсь до всего.

- И чего ты хочешь? – сказал я, чувствуя, что повторяюсь.

- Выйди на ринг.

Всё внутри меня закаменело. Чему удивляться и возмущаться? Я знал, что так будет. И знал свой ответ:

- Один раз, Ли. Только один раз.

- Это будет бой моей мечты, - прошептал Хон, снова приблизившись ко мне на расстояние поцелуя. Я с удивлением понял, что Женька Ким, гроза городских улиц, мальчишка, с которым мы не раз дрались в славные школьные годы, несгибаемый и беспощадный, стоит передо мной на коленях. А он вдруг с лёгкой улыбкой снова коснулся своими губами моих, отшатнулся и прошептал:

- Спасибо, Шерханчик. Люблю тебя.

- Сгинь, нечисть! – притворно замахал руками я. Ли проворно вскочил на ноги, победно задрал руки так, что костюм задрался чуть ли не до подмышек, и заголосил как индеец. Отдав дань эмоциям, охватившим его, Ли вновь превратился в степенного бизнесмена. Церемонно добрался до своего кресла за массивным столом и уже ровным голосом сказал:

- Значит, мы договорились. Я направлю своих ребят поработать над твоим вопросом, Шерхан. Первые результаты, думаю, будут уже сегодня вечером. Я позвоню. Когда и где будет бой, я также скажу вечером. А теперь…

«Охранитель», вгонявший в дрожь матёрых урок одним своим присутствием в городе, поднял на меня взгляд, в глубине которого плескалось удовольствие. В этом был весь он. Добьётся, чего хочет, и сияет, как медный пятак. Ли чуть склонил голову:

- А теперь дай мне поработать.

Это послужило сигналом. Я залпом допил коньяк, встал с кресла и бодро вышел из кабинета. Значит, этот вопрос пока решён. Но вот интересно, кого он мне подсунет? Тренировок я не прекращал, хоть и не совался на ринг все эти три года. И Ли об этом прекрасно знает. Ладно, поживём – увидим.

Через полчаса после встречи я был в нашей больничке. Быстро переоделся в кабинете сестры-хозяйки, глянул на часы и помчался на второй этаж. Пора было снова водить Кешку по палате и мучить его упражнениями. Хорошо хоть, парень понимал, что всё это для его же блага. По глазам сколько раз видел, что терпит ради одной цели – однажды дать мне пинка. Ну, это мы ещё посмотрим, кто кому и чего куда даст. Улыбка наползла на лицо. Пинок – это примитивно и пошло. Вот если дать ему понять, что задница годится не только для пинания и ходьбы в туалет… парень так мило краснеет. Я засмеялся в предвкушении очередной перепалки на тему «хочу – отстань». Ильиченко вяло махнул рукой из кресла. Распахнул дверь в палату и вижу Иннокентия. Стоит у окна, словно ждёт кого-то. Я подлетел к нему и вкрадчиво спросил:

- Не меня ждёшь, бес?

Он даже не вздрогнул! Лишь повёл плечами в пижамной робе и ответил:

- Уйди, несчастный. Я в печали.

- И что там тебе черти накачали? – в рифму продолжил я. – Пора тебя помучить.

Кешка горестно вздохнул, жалобно посмотрел на меня и молча подошёл к своей кровати. Так же в тишине снял пижамную рубаху, повесил её на спинку кровати и улёгся на живот. Я же снял халат, оставшись в своей старой синей футболке, сгрёб с тумбочки флакон с маслом, теперь уже из своих запасов, и налил тягучей жидкости на левую ладонь. Так, флакон обратно, растёрли смазку, положили руки на тощую спину и надо что-то сказать. Я пошевелил пальцами и процитировал классика:

- Ну, приступаем, помолясь.

Первые пять минут пролетели быстро. Торс парню я намял до красных пятен. Он только ойкал и тихо матерился. Но отбиваться не пробовал, как в первые разы. Уже прогресс. А в моей голове шумел прибой. Прикасаться к этому завораживающему телу, гладить, мять, и ни на йоту не допустить лишнего – стоило мне несколько лет жизни. Точно, точно. Оторвавшись, наконец, от кешкиной тушки, я как мог унял давно сорвавшееся сердцебиение. И понял, что могу гордиться собой – стоики древности и рядом не стояли. Я услышал странный всхлип и испуганно наклонился, почти ложась на парнишкину спину:

- Ты что? Тебе больно было?

Он повернул голову и уставился на меня безумными глазами, в которых я с острой отчётливостью увидел то, на что пока и не думал рассчитывать. От желания, плескавшегося в них, мою крышу едва не сдуло ураганом безграничной жажды вобрать в себя, поглотить парня. Ощутить его во всей полноте – и в себе, и в нём. Диким усилием воли оторвался от парня и прошептал:

- Что же ты со мной делаешь?

Он растерянно проводил меня серым затуманенным взглядом, после чего обронил только одно слово, зато такое красноречивое, что я почувствовал себя супер-динамщиком:

- Блядь!

Иннокентий сел на постели, полыхая каждым участком видимой кожи. И почти с неприкрытыми обидой и ненавистью выдохнул:

- Что я тебе такого сделал? Скажи мне!

Как же я его завёл! Мальчишку-гомофоба, способного, если надо, хорошо попортить мне жизнь. Но оставлять без ответа такие вопросы нельзя. И я сказал, ощущая банальную растерянность:

- Прости, я не хотел… Похоже, это сильнее меня.

Кешка сложился, водрузив подбородок на тесно сжатые колени и обняв ноги руками. Его взгляд был многообещающим. Очень таким сверлящим. Я бодро выпрямился и засобирался, бормоча что-то про скорый обед. Он же так и продолжал сверлить меня серо-стальным взглядом. Ёшкин томат, да что со мной происходит? Боюсь какого-то малька! Да его же одним пальцем можно… Ой, ё-ё-ё-ё! Всё, крыша, прощай. Я наскипидаренным ослом выскочил из палаты, поймал на себе заинтересованный взгляд копа и умчался на первый этаж, к пищеблоку. Уже внизу остановился возле лестницы и вцепился руками в волосы. Да что же я творю-то? Меня всё ещё трясло, но состояние странного угара постепенно проходило. Ничего подобного со мной никогда ещё не было. Больше никаких массажей! Если началось такое, то я просто изнасилую несчастного. А потом он меня пристукнет. И будет прав.

Ворвавшись на больничную кухню, я с ходу сорвал крышку с компотного бака, зачерпнул половником коричневого взвара и конкретно приложился к спасительной прохладе. Фух, теперь надо и парню отнести его обед. Так, где тут раздаточная? Опа, кто-то уже озаботился – я увидел на столе поднос с тарелками и всяким таким. Так, что тут у нас? Пюрешка перетёртая, суп какой-то, тоже тёртый с хлебом, компот. Отлично. Я взял поднос в руки и уже неспешно двинулся в обратный путь.

Где-то на середине лестницы стало понятно, что во всём этом какой-то подвох. Мой нос почему-то ловил странно знакомый запах, не имеющий к обеду никакого отношения. Я остановился и принюхался. Это же… Знаю этот запах. Один из препаратов, которые спортсмены употребляют, если совесть не чиста. Подстёгивает реакции. Сам я никогда не употреблял, но свидетелем таких нарушений был. Ну-ка, ну-ка… Я нахмурился, поняв, что запах идёт от компота. Если бы не опыт, хрен бы ощутил. В общем-то, вреда парню от этой штуки не будет, но никогда не любил странности и непонятки. Я всё-таки поднялся на второй этаж. Проходя мимо стола дежурного врача (самого доктора на месте не было), глянул на расписание лекарств, назначенных пациентам. И вот тут в голове словно что-то щёлкнуло. Чувствуя, как всё холодеет внутри, уставился на перечень препаратов, назначенных Семибратову. Зрение меня не обмануло. Вот он, родимый. Банальный транс-витамин. Общеукрепляющее средство для поднятия тонуса и укрепления нервной системы. Но именно здесь и крылось большое «НО». Конечно, я не фармацевт и не химик, и не врач. Когда-то на заре спортивной карьеры некий доктор мне живописно рассказал о действии некоторых «спортивных» лекарств. И я запомнил, что именно этот витамин вкупе с пахучим препаратом из компота создают нечто третье, совершенно другое. И смертельно опасное. Приём лекарств назначен в том числе и на после обеда. И как раз этот транс-витамин значился в дневном предписании.

Холодное бешенство поднялось во мне до самых волос. Да какая же сука так гребёт в сторону моего Кешки?! Из оцепенения меня вырвал голос Ильиченко:

- Эй, Тимур? Что случилось?

Я поставил поднос на докторский стол, медленно выдохнул и поманил его рукой. Пётр обеспокоенно подошёл. Он выслушал моё быстрое объяснение с каменным лицом, после чего завис на сотовом телефоне. Когда я понял, что ему ответили, без зазрения совести отобрал трубу и, сам поражаясь своему хладнокровию, заявил в неё:

- Вы как хотите, но Иннокентия Семибратова я из больницы увожу. Это Тимур Гиляров. Ваш подчинённый вам сейчас всё объяснит.

И спокойно вернул сотовый владельцу. Ильиченко в прострации принял подношение и приложил к уху. Правда, тут же отодвинул подальше, и мы уже вдвоём выслушали бесподобный рык Егорова. Но не зря Пётр был полицейским, да ещё и в подчинении у следака. Он мужественно приник к телефону, а потом вдруг рявкнул:

- Так точно!

На той стороне повисла тишина. Миг, другой, и начался уже вменяемый разговор, судя по облегчению на хитром лице Ильиченко. Я же, оставив поднос с обедом на столе дежурного врача, двинул в палату. Кешка встретил меня просто зверским выражением лица. Будто его высекли из гранита. Лишь глаза полыхали едва сдерживаемой злостью. Длилось это лишь мгновение. Видимо, на лице у меня было что-то пострашнее. Потому что бес уже намного спокойнее спросил:

- Что?

- Собирайся. Мы отсюда уезжаем.

- Куда? – всё так же односложно спросил Кешка. Вот умеет же, когда приспичит. Всё прекрасно понимает.

- По дороге расскажу, - ответил я. И Семибратов молча стал выгребать из тумбочки вещи, которые успели натаскать его родители. Получилась пара полиэтиленовых пакетов. Не густо. Но это нам даже на руку. Я с сомнением глянул на его пижаму и сказал:

- Переоденься в нормальное. Ты в этой пижаме как жертва концлагеря, право слово.

Кешка растянул губы в усмешке:

- Ну, с моим теперешним сложением, почти звезда Бухенвальда.

Я от неожиданности замер на секунду. А мальчик-то не совсем гопник. Историю Великой Отечественной Войны знает. С этой мыслью отвернулся, давая парню возможность сменить амуницию, а себе – не впасть в очередной приступ желания. Через пару минут Кешка появился передо мной, уже в синих джинсах и белой футболке с каким-то полуготическим орнаментом на плечах, подмигнул и спросил:

- Так мы едем , или где?

Я кинул на постель свой халат, благополучно переложив сотовый в карман джинсов. И мы вышли в коридор. Ильиченко попытался что-то сказать, но, нарвавшись на мой рык, только махнул рукой и припустил следом. Лестница, первый этаж, улица, дорожки, а вот и парковка. Стоит моя ласточка дряхлая.

Я быстро открыл замки своей старой белой «Тойоты – Короллы», почти затолкал в салон своего беса, обмирая внутри от странного желания обнять его, охватить всего и защитить, чтобы ни одна падла не смогла добраться. Затем подошёл к Ильиченко, смотревшего на нас от свой чёрной «Хонды», и спросил:

- Что сказал твой шеф?

- Приказал доставить вас, куда вы там собрались и караулить. Так что я за вами поеду, - сообщил Пётр и распахнул дверь своей машины со стороны водительского места. Я оживился:

- Отлично! Лишним не будешь. Ко мне домой поедем.

Я вернулся к «Тойоте», уселся на водительское место, хлопнул дверцей, посмотрел в зеркало заднего вида, как закрылась тачка копа, и завёл свою старушку. Нет для меня ничего более успокаивающего, чем езда за рулём. Размеренность, повороты, газ, тормоз, газ… И другие машины рядом, живущие тем же ритмом. Это только на первый взгляд у каждой машины свой ритм. Ничего подобного. Это настоящая симфония движения, управляют которой дирижёры – светофоры, а иногда суфлёры – пешеходы, лезущие под колёса с удивительным ощущением неуместности момента. И в этом бесконечном движении автомобилей-лейкоцитов по артериям и венам городских улиц – настоящая жизнь хоть провинциального городка, хоть мегаполиса. Потому что если на улицах пусто – город мёртв.

Благополучно добравшись до двора своего дома, я заглушил мотор и облегчённо выдохнул. Где-то внутри так и сидело ожидание очередной подлянки. Кеша промолчал всю дорогу, лишь вопросительно поглядывая на меня. И я был ему за это благодарен. Вот и сейчас он снова посмотрел на меня. Я попытался улыбнуться и сказал:

- Дома всё объясню. Ну что, пошли?

Мы покинули салон «Короллы». Найдя взглядом знакомую чёрную «Хонду», я сдержанно махнул рукой и уловил ответное шевеление в салоне. Поднявшись на седьмой этаж одноподъездной высотки, мы остановились возле могучей стальной двери с номером «26». Мои хоромы встретили нас тишиной и прохладой. А также отсутствием нормальной мебели, пустым холодильником и поломанным компьютером. Ну, не любил я здесь жить, что поделаешь. И никогда не полюблю. Планировка в хате была моя собственная. Сделанная под студию. Правда, пришлось оставить вместо несущих стен четыре стальные колонны, замаскированные под хай-тэк (хром, зеркальные вставки и всё такое). Кухонная часть была отгорожена от зала барной стойкой. Иннокентий с открытым ртом осмотрелся по сторонам и выдал:

- Ни хрена себе хоромы. Ты миллионер, что ли? Здесь же метров сто двадцать квадратных.

- Девяносто, вообще-то, - поправил я. – Проходи, располагайся. Правда, как мы спать будем, хрен его знает. Диван всего один, да и тот уже не раскладывается.

Парень бросил пакеты в прихожей и двинулся осматривать своё новое место пребывания. Я же решил не тянуть резину и сделать два звонка. Первый был родителям беса. Трубку домашнего телефона взял Борис Михайлович:

- Алло, квартира Семибратовых.

- День добрый, это Гиляров, - начал я и понял, что всего сказать никак не смогу. Пришлось быстро оттарабанить в трубку:

- Иннокентий теперь будет у меня. Для его же безопасности. Егоров вам всё объяснит. Вы, главное, не переживайте. И мне не звоните. Я сам буду звонить вам. И поговорите с Егоровым.

- Понял, - только и ответил Семибратов-старший и в ухо мне толкнулись короткие гудки. Стало даже как-то гадковато на душе. Неужели этому мужику так безразличен собственный сын? Ну и чёрт с ним. Ещё и с этим разбираться никак не хотелось. Я набрал другой номер. Ответил недовольный голос (но всё-таки ответил же):

- Я же сказал тебе, что вечером позвоню, Шерхан.

- Проблема растёт, Ли Хон. Как снежный ком.

- Говори, - раздражение из голоса сдуло, как пух вентилятором.

Я расписал китайцу последние события и не забыл предупредить, что перевёз парня от греха подальше. Ли посопел в трубку, видимо размышляя, а потом сказал:

- Молодец, Шерхан. Быстро сработал. Больше никому и никаких звонков. Ты меня понял? Сидите как мыши.

Говорить ему, что уже успел позвонить Кешкиным родителям, я не стал. Если всё будет нормально, то и незачем ему знать. А если… Я отогнал недобрые мысли. Из телефона давно шли короткие гудки. Ли Хон вообще никогда особо не любил распинаться по телефону. Думаю, его слова про вечерний звонок остались в силе. Иначе сказал бы. Спрятав сотовый в карман, я покинул прихожую и осмотрелся. Как оказалось, Иннокентий успел похозяйничать на кухне. Выложил из холодильника ногу синей курицы, пол-литра самопального кефира (когда-то было молоком, правда) и три яйца. И теперь сидел на табуретке, молча созерцая добычу. Я подошёл к кухне и повис на барной стойке со словами:

- Ты уверен, что это можно есть?

- Хотел у тебя спросить, - откликнулся Кешка, тяжело встал с табурета и тут же вцепился в хромированный шест стойки. Я тут же обогнул конструкцию и подхватил его на руки. Парень сумрачно вздохнул:

- Когда я уже смогу нормально ходить?

- Где-то через пару месяцев упорных ежедневных занятий, - «успокоил» я его. – Что поделаешь. Мышцы твои отвыкли от работы.

Он был сильно напряжён, но проявил сознательность и не стал вырываться, пока я нёс его к большому чёрному дивану с бархатной обивкой. Усадив парня, я хотел уже вернуться на кухню, чтобы сообразить из своих супер-продуктов чего поесть, как парень с силой ухватил меня за руку и потянул, чтобы приземлить рядом с собой. Я послушался и посмотрел на него.

- Рассказывай, - просто попросил он. Я вдруг заметил, какие круги у него появились под глазами, и виновато кивнул. Всё-таки я сволочь. Всего несколько дней, как он пришёл в себя, убийство это, а тут я со своими подколками и приставаниями. И ведь не бесится, не орёт. Я вздохнул и сказал:

- Тебя отравить попытались. Что да как – не спрашивай, сам плохо соображаю. Твои родители в курсе, что ты у меня. Как и копы. Во дворе стоит их машина. Видел чёрную «Хонду»?

Кешка покивал, продолжая смотреть мне в глаза.

- Там Петька сидит, Ильиченко, который возле палаты торчал. Теперь в машине отсиживается. Егоров, разумеется, тоже в курсе. Я решил, что здесь тебе будет безопаснее.

Парень пожал плечами. А я замолчал, глядя на это чернявое чудо, отмершего беса, притихшего на диване. И ведь почему беса? Сам не пойму. Просто вот так получилось. Я снова вознамерился отправиться на кухню, но Кешка опять поймал меня за руку и требовательно вернул на диван. А вот это уже было интересно. Я настороженно уставился на мальчишку. Иннокентий повернул ко мне бледное лицо, быстро скользнул кончиком языка по сухим губам, упрямо вперил взгляд серых глаз в мои и спросил:

- Скажи мне, Тимур, почему?

- Что почему? – я сглотнул, чувствуя, как в ушах начинает шуметь.

- Почему ты остановился там, в больнице?

Мне не надо было объяснять, что он имеет в виду. Слабость проснулась в теле и медленно поползла от плеч к ногам. Я действительно не знал, что ему ответить. А Кешка продолжил:

- На самом деле я тебе противен, наверное. Кому нужен такой слабак.

Моё сердце рухнуло куда-то в неведомые дали, а уши не поверили сами себе. Что? Он? Сказал? В такую прострацию меня не отправляли даже на ринге. Семибратов нервно дёрнул кадыком на тонкой шее, резко подался вперёд и неловко ткнулся носом мне в подбородок. Я же мгновенно отмер, поймал его лицо ладонями и, не веря себе, уставился в эти серые искрящиеся омуты, в которых плескался растерянный жаждущий вопрос. Ответом на такую мольбу могло быть только одно. Найдя своими губами его рот, я осторожно приник к моему бесу, забыв про бешено колотящееся сердце. И парнишка обмер. Но длилось это мгновение. А затем он ответил. Его губы приоткрылись, обжигая дыханием. Мой язык юркой рыбкой проник в давно желанную обитель. Руки парня судорожно вцепились в мои плечи, но это не был жест отчаяния или отторжения. Наоборот, так хватаются за спасательный круг. «Да, да, да!» - забилось в голове. И я усилил нажим, позволяя ему почувствовать себя, позволяя себе попробовать, наконец, его. Кешкины руки убрались с моих плеч, а потом прохладные ладони самым наглым образом заползли под футболку, жадно впитывая каждый сантиметр моего вспыхнувшего тела. Уже последним проблеском разума я заставил себя не подмять парня, а опрокинуть его на себя. И порывисто стянул с него футболку. Кешка замирал через каждую секунду, словно сам не мог поверить в происходящее. Но скоро и у него явно что-то сдвинулось в душе. Его словно подменили. Он попытался стащить с меня мешавшую синюю футболку, и я тут же помог ему осуществить намерение. Кешкины ладони стали какими-то вездесущими, словно прохладный ветер, скользящий по моей горящей коже. А губы неловко касались торса совершенно непредсказуемо. Наконец, я не вытерпел и перевернулся, укладывая моего беса на лопатки. Кешка охнул от неожиданности и попытался упереться ладонями мне в грудь. Я ткнулся носом ему в ухо и сказал:

- Просто лежи. Дай мне показать тебе, насколько ты мне нравишься, парень. Просто слушай себя.

Мои губы коснулись бледной кожи на его скуле, скользнули к шее, оттуда прошлись по ключицам. Господи, какой он классный! Тело парня отзывалось на каждое прикосновение. Дыхание скакало с каждым приступом дрожи. И дрожь эта была совсем не от страха. Это становилось понятно, стоило только посмотреть на распахнутые глаза и покусанные губы парнишки. И реальности не стало.

Я изучал его медленно и старательно, отдаваясь исследованию полностью, стараясь не пропустить ни одного участка кожи. И наградой за это были стонущие вздохи, мурашки на его коже и подрагивающий живот. Мои губы впитывали бархат его кожи. И вот язык нашёл пупок, проник в него и тут же убрался. Кешка ощутимо вздрогнул. Вот, значит, как. У тебя, бесёнок, те же точки наслаждения, что и у меня. А уж себя-то я знаю, как облупленного. Я стал целовать, с каждым прикосновением опускаясь ниже и ниже. Лёгкая тёмная поросль на границе джинсов подсказала, что пора сделать ещё кое-что. Я расстегнул пуговицу, продолжая ласкать его кожу губами, а кое-где и языком. Кешка дрожал уже непрерывно. И стонал, тихо, закусив губу, зажмурившись и скребя пальцами по обивке дивана. Ощутив мои манипуляции с джинсами, парень непроизвольно подался всем телом ко мне. И я воспользовался моментом – стянул его брюки до колен. Кешка со свистом втянул в себя воздух – видимо, горящую кожу опалило прохладным воздухом. Я же запустил левую руку ему под ягодицы и смял пальцами напряжённую плоть. Губы уверенно коснулись ткани плотно облегающих трусов. Я потянул носом, впитывая новый для себя запах. Аромат не спящего безвольного тела, а живого парня по имени Иннокентий. Он опять напрягся, и я с удовольствием открыл для себя, что его орудие, хоть и плотно прижато тканью к телу, но готово ко всему. Никаких тормозов – девиз дня! Я прижался губами к напряжённому члену парня, чувствуя малейшее его содрогание сквозь тонкую материю. Уверенно прошёлся от головки до корня, где обреталась плотно сжатая мошонка. Кешка исступлённо просипел:

- О, боже…

Я оторвался от него на миг и скользнул к губам, слегка прижав его орган своим торсом, а затем и джинсами. Парень опять застонал. Я впился ему в губы, исступлённо куснул, и прошептал:

- Какой же ты сладкий, парень. И теперь ты мой.

- Ти-и-и-им, - протянул Кешка, глядя на меня затуманенным взглядом, - Тимур.

- Да, мой хороший. Сейчас, я сейчас. Потерпи.

Я возвращаюсь туда, где прервался. И при этом продолжаю держать пальцы наших правых рук сплетёнными. И когда успели? К чёрту мысли… Хватаю зубами резинку трусов, оттягиваю ткань и движением головы и шеи освобождаю, наконец, его член. Атласный, почти белый, с розовой головкой, умопомрачительно выглядывающей из крайней плоти. Завожу ткань ему под яйца, на что Кешка шепчет:

- Сними, совсем сними… Ти-и-и-им…

В итоге трусы отползают на бёдра. Как сумел? А хрен его знает. Мой взгляд останавливается на юной боеголовке. И я понимаю окончательно, что потерян для мира. Губы впиваются в мошонку, втягиваю в рот сначала одно яйцо, потом другое. Кешка стонет умопомрачительно, от чего мой рассудок машет ручкой. Скольжу языком по вполне себе толстому, хоть и обычной длины, кешкиному стволу. Касаюсь кончиком острой макушки члена, а затем плотно обхватываю губами ствол сбоку и стягиваю крайнюю плоть с головки. Мой бес шипит, двигая задом, я помогаю ему двигаться левой ладонью. Чуть поворачиваю голову, скольжу языком по стволу вверх и обхватываю губами уже головку. И вбираю в себя без остатка. Удержаться невозможно. Этот терпкий вкус… Я никогда не смогу насытиться моим Кешкой. Начинаю двигать головой, скользя плотно сжатыми губами по стволу. Играю, двигаюсь, сосу, самозабвенно сливаюсь с парнем, который говорит уже что-то совсем бессвязное. Его левая рука оказывается на моих волосах и инстинктивно давит, побуждая всё делать резче, глубже, смелее. И я подчиняюсь. А потом приходит момент, когда мальчишка выгибается дугой над диваном. Даже меня смог приподнять, на грани туманного сознания удивляюсь я долю секунды. Кешка хрипло рычит, а мне в горло рвётся пряная горячая жидкость со вкусом моего парнишки.

Я проглотил его сперму, облизал всё ещё напряжённый член и растянулся рядом с бесом. Кешка уставился на меня абсолютно ошалевшим взглядом. И я спросил:

- Тебе понравилось?

- Маньяк, - ответил парень хриплым голосом. В его чуть прояснившихся глазах мелькнула какая-то мысль. И он выдал неожиданный в такой момент (да ещё от него) вопрос:

- А ты?

- Что я? – ликование вихрем закружило в груди.

Мой мальчишка, без тени смущения, быстро перебрался куда-то вниз по дивану. Его пальцы нервно справляются с замком и пуговицей моих джинсов. Как всё быстро… О, господи! Кешка дёрнул мои штаны вниз вместе с трусами. И уставился на то, чему принёс долгожданное освобождение. Мой член едва не дымился от напряжения. А этот юный гигант мысли облизал губы, сглотнул и сказал, не сводя глаз с моего стоящего органа:

- А ты большой.

Его пальцы сжались на стволе и потянули кожу к корню, обнажая головку. Ощущения были вроде бы знакомые, но совсем не те, к чему я привык. Словно именно в этих руках я смог почувствовать, что такое настоящее острое наслаждение. А это паршивец стал медленно надрачивать меня. И я уплыл в неведомые дали наслаждения. Острое желание властно накатило, взорвалось странным белым шумом в голове и растеклось по моему животу белой жидкостью. А когда напряжение схлынуло, оставив лёгкую дрожь во всём теле, оказалось, что Кешка и не подумал останавливаться. Юный извращенец-неофит целеустремлённо принялся слизывать с меня сперму. От такой выходки я буквально онемел. Но опомнился, схватил его за плечи, подтянул к себе и прижал, чувствуя, что его всё ещё сотрясает возбуждение. Как же долго ты был замкнут в себе, мой бес. Я прошептал:

- Сейчас немного полежим, а потом в душ… Кеша?

- Что? – в его голосе не было никаких лишних нервов.

- А ещё хочешь? – хитро посмотрел я ему в глаза.

- Блядь, ещё спрашиваешь, - выдохнул он и уже увереннее впился мне в губы поцелуем. Вот так, парень. Скоро мы с тобой доберёмся и до более тесного контакта. И почему мне показалось, что этот парень не сделает назад ни единого шага? А за окном сиял яркий майский день. И все беды этого мира не смели даже заглянуть в нашу квартиру. Ну и хрен с ними. Пусть завидуют молча.

========== Глава 9.А мы тихонько подойдём, а мы тихонечко пристрелим. (Наёмник) ==========

“В сумасшедшем доме появился новый директор.

Псих подходит к нему и говорит:

- Вы нам нравитесь больше других.

- Почему? - спрашивает директор.

- Потому что вы похожи на одного из нас”. (анекдот)

С этим заказом с самого начала всё было неправильно. Получив извещение по почте с фотографией объекта и всем сопутствующим контентом, я уже с первого пункта инструкции насторожился. Но работа – есть работа. Пришлось начать дело с простого проникновения в клинику, чтобы взять у очнувшегося от кататонии пацана пробу ткани для теста ДНК. Подёргал за некоторые ниточки старых связей, и через день результат был у меня. Электронный файл с графиками и врачебной тарабарщиной отправил на почту посредника. И через полчаса получил ответ, стронувший лавину странных неудач, впервые в моей карьере.

Сейчас я сидел в тёмной квартире, провожая последние отблески дня, уходящего за городские высотки. На улицах за окном бело-жёлтыми гирляндами просыпались фонари. А я машинально перебирал один из своих пистолетов. Привычный проверенный ТТ-33 с глушителем. Кто-то скажет, что это фуфло. Кто-то наоборот, с пеной у рта будет доказывать, что лучше машинки нет. А для меня он был просто хороший пистолет. Главное, ухаживать и не применять на заказе китайские глушители, иначе «тотошка» быстро станет заикой. Ну, мало ли что - а вдруг придётся после одного-двух выстрелов в объект выносить толпу охраны? Правда, такого у меня пока не случалось. Разложив на столе детали пистолета, я перебирал их, снова отвлекаясь на всякие мысли.

Чумовой был первый визит в больницу. Когда я уже оцарапал щёку объекта, парень вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на меня, замершего с занесённой рукой, в которой была зажата игла. А буквально через пару ударов сердца я понял, что он смотрит не на меня. И это было страшновато.

Вставляя на место пружину, я прицокнул языком. И вот чем этот пацан умудрился кому-то помешать? Тем, что очнулся? А что, вполне достаточный мотив. Для кого-то. Как крайняя мера, чтобы объект не вошёл в полноценную жизнь. Сухо щёлкнул затвор со стволом, вставая на место. Отпускаю возвратную пружину и удовлетворённо киваю сам себе.

Судя по всему, заказчику хватило того, что я отослал по ДНК. Чего-то там сравнил, в чём-то убедился. И посредник переслал мне одно-единственное слово по электронке. «Выполнение». Кто же мог знать, что пацан переляжет, твою в бога душу? Я так всё хорошо подготовил, нашёл спившегося «козлика», указанного в инструкции. У него спёр сработанный на зоне нож. Всё было на мази – недавно откинувшийся зэк, пальчики на рукояти. Отвлекло бы копов за милую душу. Тем более, что, судя по всему, этот дядька как-то был связан с семьёй объекта. И на тебе. Плёвое дело сорвалось из-за такой чепухи. Чтобы я, со своим опытом, так лопухнулся? Посредник на утро выразил недоумение в намного более конкретных выражениях. А я что, самый крайний, что ли? Только, похоже, теперь придётся оглядываться. У нас как у сапёров – ошибок работа не прощает.

Пара секунд уходит на то, чтобы установить обратно затворную задержку. Есть, не потерял сноровку. Я снова смотрю на улицу. В пустой квартире темно и прохладно. Хороший месяц май. Скоро День Победы, снова увижусь с дедом, принесу ему букет красных гвоздик. По рассказам мамы он их очень любил, сам выращивал на даче в родном городе. Эх, дед, знал бы ты, кем стал твой внук, в гробу бы перевернулся. Знаю, знаю, я всё понимаю. Но после того рейда в первую чеченскую, куда нас с другими салагами засунули отцы-командиры, я потерял то, что ты считал «совестью». Конечно, этот пацан ни в чём не виноват. Для меня. Но кто-то заплатил хорошие деньги, чтобы его не стало. Если не я, то найдётся другой, с ещё большими претензиями к миру. А кушать-то охота. И не чёрный хлеб с куском селёдки. Впрочем, можешь расслабиться, дед. Похоже, я облажался. Таким макаром, глядишь, скоро свидимся. Сам мне всё и скажешь.

Подлить «лекарство» в компот парню – это уже была моя идея. Идиот, что сказать. Я прислушался. В какой-то соседней квартире зарычал кран – безрукий хозяин давно не менял прокладку в смесителе. Кто бы мне в голове прокладку поменял. С другой стороны, откуда мне было знать, что санитар, приставленный к парню, окажется тёртым малым. Как его там? Тимур Гиляров, весь такой правильный, кроме одной малости. Забавно было узнать, что этот бывший боксёр, не хватавший звёзд с неба, заточен на парней. Ведь я тоже. И в другой жизни можно было бы попробовать познакомиться.

Пока думал, руки сами свели затвор на штатное место. Щелчок, другой, идеально машинка работает. Я положил «тотошку» на стол уже в собранном виде. Взял в пальцы однокамерный глушитель, критически осмотрел и пристроил рядом с оружием. Сложности всякие ни к чему. Всего-то два, ну три выстрела, и дело будет сделано. Я нахмурился. Не зарекайся, идучи на рать. Так, кажется говорили наши предки? Завершение фразы мне всегда больше нравилось – хвались, идучи с рати. На губы сама собой наползла улыбка. Я развернулся на крутящейся табуретке, чтобы вернуться к работающему ноутбуку. Щелчок пальцем по пробелу и вот он, звук, поступивший всего час назад. Всего лишь кусочек телефонного разговора. А к нему прилагался адрес. Хорошо я сегодня поработал. Надо не хуже завершить всё дело. И получить деньги. А потом перевести гонорар в Цюрих, на счёт, открытый мной много лет назад на некое имя. Оставлю себе, как обычно, на хлеб с селёдкой. Остальное снова пойдёт туда. Туда, где в переплетении многочисленных трубок и тихом шёпоте медицинских аппаратов лежишь ты. Может быть, ты однажды придёшь в себя, и я смогу, наконец, попросить у тебя прощения.

Я почувствовал нарастающее раздражение. И сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Пора заканчивать. Чёрную толстовку на плечи, пистолет в кобуру подмышкой. Я посмотрел на электронные часы, зелёным призраком цифр отсчитывавшие последние минуты до назначенного времени. Покачав в руке глушитель, убрал его в карман чёрных джинсов. Прикручу на подходе к месту. Осталось последнее дело. Покурить на посошок. Ароматный дорогой табак чёрной сигареты испустил первый клуб дыма. Почему-то вспомнились строки из какой-то книги Тома Клэнси. «Часто ошибочно представляемый звукорежиссерами кино и телевидения как почти музыкальный ‘зинг’, при хорошем глушителе звук выстрела больше напоминает шуршание металлической щетки, проведенной по деревянной доске. Газы от порохового заряда внутри патрона остаются в дефлекторах, когда пуля проходит через отверстия, практически перекрывая их и заставляя газы расширяться внутри глушителя. С пятью внутренними дефлекторами – наружная крышка играла роль шестого – звук выстрела превращался в негромкий шепот». Это он правильно написал. Разбирался мужик. Или разбирается? Чёрт их разберёт, писателей этих. Не поймёшь – жив курилка, или уже давно лыжи смазал на тот свет.

Вот и я, как тот глушитель, всё норовлю схватить, оставить в себе дым своих ошибок-выстрелов. Поломав сигарету в пепельнице, натянул тонкие перчатки и покинул квартиру, хозяева которой благополучно отдыхали в Европе, не подозревая, что в их доме «поселился замечательный сосед». Я спокойно спустился по трём лестничным пролётам подъезда, вышел на улицу и накинул на голову капюшон толстовки. Впереди, в тени под неработающим осветительным столбом, меня ждала неприметная серая машина, угнанная два часа назад в другом конце города. Ещё несколько минут, и будет как в песне. Вот эта улица, вот этот дом. И квартира номер 26.

Ну что, впереди жесть. Предупреждаю тех, кто не любит кровь и серьёзные душевные страдания. Со следующей главы…

========== Глава 10.Пару раз в иконостас. (Иннокентий) ==========

“Психи приватизировали психушку, выгнали врачей и санитаров и наконец-то почувствовали себя здоровыми людьми”. (автор неизвестен)

Рассудок мой засыпал. Странный облезлый кот сознания думал недолго – он просто стал удаляться вместе с последними лучами заката за окнами тимуровой квартиры. День вообще пролетел как в белом шуме. Так бывает в телевизоре. Вроде бы что-то видел, но запомнились больше помехи, от которых пятится понимание того, что же именно ты видел и слышал. Стремительный переезд, какой-то бред про отравление, а потом горячка. Сносящие плотину сомнений прикосновения, и вибрация желания чего-то совершенно для меня нового. А потом желание зачем-то осуществилось. И мне стало страшно.

Больше Тимур ко мне не прикасался… Так, по крайней мере. Я же весь остаток дня прислушивался к своим ощущения, не сильно обращая внимание на то, что делал и говорил санитар. Неужели я всё-таки из этих? И ведь обещал не обманывать себя. Но я и не обманывал. То, что мне с ним уютно и спокойно – разве означает, что я переквалифицировался в гомика? Да ну, на хрен. Я встал с дивана, на котором мы с Тимуром не так уж и давно занимались… Чем? Что же это всё-таки было?

В сумеречном заоконье прошелестела стайка сизарей, среди которых были даже два белых. Словно глаза на рябом лице. Или просто на тёмном от усталости и голода. Совсем как у Серёги в тот день.

Снаружи мир подёрнулся дымкой внезапного дождя, зашумевшего из набежавшей темноты ночных облаков. Как будто стая голубей кружила где-то рядом, даже не намереваясь удаляться. Этот шелест почему-то оказался очень заманчивым. Я оглянулся и посмотрел на спящего Тимура. Он мирно сопел на диване, раскинув руки и бесстыдно оголив ноги, спинав покрывало едва ли не на пол. Вернулся к дивану и уже внимательно уставился на лицо. Гиляров бессовестно дрых. А что ему ещё делать? Он же добился своего. В голове отчётливо прозвучали его слова: «Ты прав, парень. Я гей. И ты мне нравишься». Добился… Прикоснулся вовсе не как санитар, или друг. Нет, он сделал то, чего хотел с самого начала. Хорошо, хоть не поимел по-полной. Будь благословен дорогой телефон с выходом в интернет. Пока Тимур возился на кухне, варганя нечто съедобное из странного набора продуктов, я полазил по некоторым специфическим сайтам. И, чёрт, от того, что я там увидел, стянуло кожу на всём теле в странные болезненные ленты, отозвалось вязким греющим огнём в паху. Почему я не делал этого раньше? Ну вот почему я не лазил по интернету до того, как всё случилось? Нет, вру. Лазил. Но не по таким сайтам. Кто знает, если бы я позволил себе признаться и посмотреть на то, что представлял только в воображении пару раз, а потом запретил себе даже думать… Кто знает. Может быть, Серёга и Матвей не пострадали бы тогда.

А шелест всё кружил и кружил вокруг, заполняя ночной покой воспоминаниями. Пальцы почти наяву ощутили ржавую рифлёную арматуру. Тусклая лампочка под потолком гаража вновь бросила тени под ноги. Вот же он лежит, даже не смотрит. Настолько уверен в себе. Значит, арматура тебя не пугает? Хорошо, я исправлюсь. Точно знаю, где-то здесь есть то, что может достучаться до твоего сердца. Я слепо шарю пустыми руками в каких-то ящиках. Чего-то верстак какой-то гладкий слишком. О, нашёл! Пальцы сжались на том, что я искал. Вот теперь ты оценишь. И будешь меня бояться. Ну что же ты, открой глаза. Посмотри, что у меня есть для тебя, главный мой страх и стыд. Я вернулся к холодному в своей надменности человеку. Ты сделал то, чего я так всегда боялся. И я докажу тебе, что тоже не лыком шит. Белая керамическая полоса…

Порыв ветра приволок в оконное стекло что-то твёрдое. И от стука шелест в моей голове мгновенно стих. Я стоял возле дивана с керамическим кухонным ножом в руке. А почти подо мной спокойно себе сопел Тимур. Что я хотел сделать? Волна ужаса врезалась в глаза, снеся возможность дышать. Только не это… Я что, хотел его зарезать? Дикий страх выбил из руки нож, бросив оружие на ковёр. Да что же я за гниль такая?! Что со мной происходит? Сначала Сергей и неутолимая жажда его унизить так, чтобы кричал и ронял на землю красные слёзы. А теперь и Гиляров.

Я съёжился и как был, в одних трусах, выскочил на балкон, в холодную майскую ночь. Всего этого просто не могло быть. Приторной патокой поднялось в груди отвращение к самому себе, к тому, что я мог наделать. Ноги подкосились, роняя на бетонную плиту, тут же хищно впившуюся стылостью в тело. А ведь могу и заболеть… Ну и что? Туда мне и дорога. Сдохнуть, как полагается таким уродам. Странное состояние, в которое я впал, многотонным грузом навалилось, поворачивая мой взгляд вниз. Асфальт где-то там был мягким и таким серым, что захотелось прижаться к его мягкости, вбиться что есть сил, утонуть в этой перине, готовой подарить покой, прогнать царапающий сознание страх.

Я подтянулся за балконные перила и перегнулся через них, чтобы рассмотреть получше. Почему-то плохо видно, хоть и горят во дворе два фонаря. А ведь лететь так близко. Как же он тянет к себе, не замечая чёрного человечка… Я прищурился. Внизу действительно кто-то шлялся. Весь в чёрном, с натянутым на голову капюшоном. Вот он дошёл до подъезда, развернулся и зачем-то двинулся в сторону одной из припаркованных машин. Я с досадой поморщился. Ильиченко, что ли, гуляет? Решил ноги размять? Человек подошёл к чёрной «Хонде», протянул странно-длинную руку и тут же опустил её. Зачем-то пошарил за пазухой. И рука стала нормальной. Совсем как в боевиках. Дождь, улица, машина и человек с пистолетом, на который накручен глушитель. Дикая догадка заставила присесть, словно ажурная решётка балкона могла скрыть меня от этого типа. Хорошо, хоть высота большая. В горле окончательно пересохло. Так это что, там внизу сейчас убили человека? В «Хонде» же должен сидеть коп. Я снова высунулся за балкон, всматриваясь в освещённую ночь двора. Человек в чёрном как раз спокойно вошёл в подъезд.

- Ты чего? – раздалось сзади.

Своё сердце я поймал уже на излёте. И понял, что чудом не сиганул за борт. Сами собой вырвались слова:

- Псих! Я чуть не прыгнул от страха! Чего так подкрадываешься?

Тёплые руки твёрдо обхватили мои плечи и настырно оторвали от балконной решётки. Тимур как-то странно глянул мне в глаза и сказал:

- Что случилось, бес?

- Копа убили, - с абсолютной убеждённостью ответил я, с трудом сглотнув комок в горле. Гиляров мгновенно затащил меня в квартиру и закрыл балконную дверь. Он не стал задавать вопросов, что-то выяснять и сомневаться. Словно видел всё вместе со мной. Только бросил одно слово:

- Одевайся.

А сам подбежал к дивану, шустро натянул джинсы и футболку, валявшиеся на полу. Подобрал оттуда же мобильник и набрал какой-то номер. Приложив телефон к уху, он выразительно посмотрел на меня. Поняв, что так и стою истуканом, я подорвался к своей одежде, сваленной на барной стойке. Влететь в штанины, застегнуть ширинку и напялить футболку было делом пятнадцати секунд. Тимур нервно застыл у окна, продолжая слушать тихие назойливые гудки в трубке телефона. Я же заметил белое пятно керамического ножа возле дивана, вздрогнул и, не долго думая, вернулся к нашему лежбищу и запинал оружие под диван. Тимур явно не заметил моих потуг спрятать следы чего-то, о чём сейчас думать не хотелось. И я облегчённо выдохнул, игнорируя мурашки, проступившие на спине и руках. Гиляров схлопнул свой мобильник-раскладушку и прижал палец к губам, требуя тишины.

Так мы простояли минуты две. В моих ушах появился ожидаемый тонкий звон. Но стоило ему начать сверлить тишину, как входная дверь чуть слышно стукнула, словно с той стороны её немного подтолкнули. Тимур посмотрел на меня сузившимися глазами и без слов схватил за руку. Я уже хотел возмутиться, как он протащил меня по ламинату (благо – бесшумно, оба босиком были) и поставил в угол, буквально! Спрятал за простенок, отделявший зал-студию от прихожей. Сам же встал рядом, старательно срастаясь со стеной. В коридоре снова что-то зашуршало и по моим босым ногам потянуло сквозняком. Бля… Да это же тот тип! Я почувствовал, как медленно начинаю сползать на пол. Гиляров жёстко припечатал меня левой рукой к стене, даже не оглянувшись. А потом сорвался с места.

Дальше всё произошло как-то очень быстро. На пол с глухим звуком упала какая-то хрень, кто-то захрипел, раздался глухой звук единственного удара, и Тимур заволок в зал того, кто проник в квартиру. Глянув на меня, так и застывшего в углу, приказал:

- Включи свет.

И принялся что-то делать с бессознательным телом непрошенного гостя. Я отмер и нашарил возле себя выключатель одной из настенных ламп, которых в квартире Гилярова было штук пять по всему периметру жилья. И только в белом свете бра понял, что именно делал Тимур. Гость теперь был спеленат, что младенец. Руки связаны за спиной полуснятой толстовкой, а ноги Гиляров связал ему вообще диким способом. Такого я даже в кино не видел. Санитар просто стянул с мужика штаны до середины бёдер и завязал штанины узлом под ступнями. Я стал рассматривать пришельца. Модельно стриженые тёмно-русые волосы, вполне славянская морда с носом-уточкой. Встретишь где, ну никогда не подумаешь, что… Мой взгляд упал на предмет, который упал на пол, когда Тимур напал на визитёра. Это был чёрного цвета пистолет с глушителем. Мысли скакнули к тому, что я увидел с балкона. Похоже, Петька Ильиченко больше не будет улыбаться в этой жизни… Тимур вдруг подошёл ко мне и довольно-таки ощутимо хлопнул по заднице со словами:

- Шевелись давай, мелкий.

Словно что-то взорвалось в голове, наполняя глаза белым светом. Я только и успел, что поймать безмерно удивлённый взгляд Гилярова.

- Шевелись давай, мелкий! Он ждать не любит!

Смачная оплеуха звоном отдалась в голове пятилетнего мальчика. Ребёнок не издал ни звука, лишь ещё сильнее полились из глаз щедрые слёзы. Женский голос презрительно добавил:

- Иди давай. Ты себя плохо вёл. И должен принять наказание.

Она с силой толкнула мальчика вперёд, в комнату с весёлыми обоями. На стенах плясали какие-то гномы, но через пелену слёз ребёнок их не видел. Он вдруг развернулся, бросился к женщине и упал, схватившись за её колени с криком:

- Не-е-ет!!!

И новая затрещина выбила из него сознание.

Я очнулся, уже в который раз, в объятиях Тимура. Санитар обеспокоенно тормошил моё несчастное тело, приговаривая:

- Да что с тобой, Кешка? Очнись! Маленький!

От странного нереального ужаса, вспыхнувшего в груди, я заорал, дико дёрнулся и вывалился из кольца его рук. Откатился в сторону, озираясь и пытаясь понять, что вообще происходит. Гиляров расслабился и выдохнул:

- Фух, ну ты меня и напугал. Всё хорошо, Кеш. Успокойся.

Он поднялся с колен и деловито отряхнул джинсы, словно смог в идеально чистой квартире собрать на себя мусор. Сухо треснуло стекло в окне и голова Тимура дёрнулась, а мою кожу опалили какие-то горячие капли. Гиляров охнул, схватился за левую щёку и шлёпнулся обратно на пол. Его глаза пару раз моргнули, после чего он на четвереньках ломанулся к выключателю, оставив на ламинате развезённую кровь. И квартира снова погрузилась в ночь. Через несколько секунд Тимур подал голос из рассеивающейся темноты:

- Уходим. Похоже, снайпер где-то сидит.

Его белеющие впотьмах глаза уставились на меня взглядом старухи Шапокляк, увидевшей на горизонте крокодила и странное лопоухое существо. Наконец, он вздохнул, приложил левую ладонь к щеке, закрывая глубокую царапину. Я пребывал в каком-то оцепенении. В голове всё ещё плясали гномики на обоях. А мысли скакали блошиным цирком. Снайпер… Какой, на хрен, снайпер? Тимур с сожалением глянул в сторону визитёра, продолжавшего пребывать в отключке:

- Поспрашивать бы тебя, кто ты такой? И кто тебя послал? И почему?

Похоже, всё это было сказано для проформы. Тимур на карачках убрался из зала в прихожую, а оттуда позвал меня:

- Давай сюда, бес! Пора валить с этого праздника жизни. А то ещё кто заглянет на огонёк.

Я последовал его примеру. Через пять минут мы, обутые и одетые, вывалились из квартиры. Санитар захлопнул дверь, перехватил в руке кожаную сумку, в каких обычно носят документы и всякое такое, дико поозирался и скомандовал:

- Бегом! На улицу! К машине!

И мы понеслись вниз, прыгая через ступеньки не хуже сайгаков. Мне казалось, что какое-то странное течение подхватило и тащит куда-то, где я потеряюсь. Хлопнула дверь подъезда, и я почувствовал, что не ощущаю ног. Всё тело тряслось, от пальцев рук до ступней. Пришлось опуститься на крыльцо. А Тимур, не оборачиваясь, уже подбегал к своей «королле». Хлопнула дверца машины, взрыкнул мотор, и авто с визгом сорвалось с места. Уже через несколько секунд меня затащили в салон и буквально уронили на заднее сиденье. Снова хлопнула дверь, потом вторая. Машина поехала, набирая скорость. Когда мы спустя десять минут выехали на большой проспект, о чём сказали регулярно мелькающие в глазах огни придорожных фонарей, Тимур глухим голосом сказал:

- Похоже, мы влипли, бес. Так что не кипишуй и слушай дядю Тимура. Будем разбираться, чем и кому ты так насолил своим возвращением в мир живых и занудных. Ты там как?

Я напрягся, собираясь от души выматериться, как в славные дворовые времена. И с нарастающей паникой понял, что не могу сказать ни слова. Из горла вырвалось лишь какое-то мычание. Обеспокоенный не на шутку голос Тимура громко отразился от стёкол, перекрыв шум мотора:

- Эй, бес? Отвечай! Кешка?!

========== Глава 11. И волкам бывает любопытно. (Тень) ==========

“В “психушке” пациент пытался утопиться в ванне. Дpугой вовpемя вытащил его.

Вpач говоpит спасителю:

- Ваш поступок говоpит о том, что вы здоpовы. Завтpа я вас выпишу домой. К сожалению, спасенный вами паpень все-таки покончил с собой - он повесился.

- Вы ошибаетесь, доктор, - улыбаясь, говорит больной. Hе было самоубийства - пpосто я этого паpня повесил просушиться”. (анекдот)

Два голубя сидели на бортике плоской крыши девятиэтажки, нахохлившись своей обидой на весь мир. Я проводил взглядом несколько птиц, сорвавшихся с вентиляционной надстройки. Начавшийся дождь совершенно не смущал. Лишь заставил вытянуть на бинокле пластиковый козырёк, чтобы капли не попадали на антибликовое покрытие стёкол.

Наблюдал я за квартирой объектов уже больше часа. Ничего особо интересного. Действовать пока было не с чего. В письме с подтверждением перевода денег на мой счёт особым пунктом стояло условие – убрать надо исполнителя, нанятого конкурентами. Какой забавный малыш открыл глаза первого мая. Столько желающих разобраться с этим Иннокентием Семибратовым. Мне даже захотелось встретиться с мальчиком в реальности, а не только через оптику. За эти дни было немыслимо много возможностей «погасить» цель, было бы задание. Но чужой исполнитель висел над заказом той самой птицей, что дошкрябалась-таки до середины Днепра. И одна из моих задач сегодня – не дать ему пересечь эту реку до конца.

Шевеление в тёмной квартире на седьмом этаже высотки заставило меня слиться с гудроном крыши и прилипнуть к окулярам бинокля. А он ничего так. Худенький, бледный. И чего его вынесло на балкон в одних труселях? Холодно же. Я усмехнулся своему непостоянству. Надо же, заботливый какой. Ай, ай, ай, как бы не простудился парень, которого вот-вот могут отправить на тот свет. Что самое странное, с первого же взгляда на фотографию Иннокентия я понял, что он мне кого-то неуловимо напоминает. Но, сколько ни силился вспомнить, не получалось.

Я подался вперёд, прищурив глаза. Чего это он надумал? Какого хрена свесился с балкона? Что-то с этим пацаном не так. Он что, решил испортить мне задачу? И тут объект пружиной сжался за балконной решёткой. Я мгновенно перевёл бинокль на двор. Отлично, похоже, всё решится сегодня. Какой-то человек в чёрном неторопливо вошёл в подъезд. А в тёмной «хонде» вместо привычного уже сопения копа тихо играла музыка на каком-то радиоканале. Как грубо играет этот парень. Зачем копа «погасил»? Они же теперь весь город до последнего атома в кишке у самого блудливого кота прошерстят. Наши силовики ленивы только с простыми смертными. Если же трогают кого-то из их цеха, а тем более, гасят, они звереют.

Я перевёл взгляд на квартиру. Шустрые ребята, однако. Пару раз мелькнули тени, едва различимые в темноте, и всё стихло. Приготовились, значит. Кто же такой этот санитар и боксёр по совместительству? Что может связывать типичное городское серое быдло с таким человеком, как резидент «охранителей» Ли Хон? Или тут быдлом и не пахнет? Жаль, не получилось поставить прослушку на его телефон.

Минуты тянулись противно медленно. Никогда не любил сидеть в засаде. Выматывает до предела. Хорошо, хоть научился впадать в полусон-полуявь. Но не на этот раз. Очень уж всё стремительно понеслось, выписывая загогулины не хуже самописца на полиграфе*. Я чуть не вздрогнул, когда в квартире загорелся свет. Оба объекта были как на ладони. И разглядывали что-то на полу. Санитар присел, исчезая из зоны видимости. А бледный пацан пристально пялился на то, что происходило вне моего поля зрения.

Крадущиеся шаги позади меня взъерошили нервы болезненной тёркой. Это ещё что такое? Медленно поворачиваю голову, стараясь не потревожить ни птиц, ни чернильную тень, в которой расположился. Видеть меня никто не мог, но грубое движение вполне могло выдать с потрохами. Так, так, и кто же это тут у нас?

А возле парапета крыши уже расположился какой-то парень лет двадцати пяти, тоже облачённый во всё чёрное. Вот это я понимаю, конфликт интересов. У меня в груди даже затеплело – настолько было странно и приятно всё происходящее. Между тем парень деловито расстегнул длинный тёмный кофр, извлёк из него ни много, ни мало – армейскую снайперку с оптикой длиной почти в полствола. Ни хрена себе танки по полю тангуют! Снайпер поставил своё оружие, замотанное в какие-то тряпки, на длинные сошки, твёрдо умостился на одно колено и приник к окуляру.

Я не стал долго выбирать варианты. Исполнитель здесь, надо брать. Пусть этот парень – и не тот исполнитель, о котором меня предупредили. Тем интереснее. Правая рука змеёй скользнула от бинокля к поясу, пальцы ухватили дугу метательного ножа. Снайпер молниеносно развернулся, смазав глухой шорох выстрела. И поймал лезвие под правую ключицу. Дремавшие голуби в панике сорвались в небо, дёрнув от пугающего шевеления, до которого буквально крылом подать. До чего же эти «профи» предсказуемы. Довольная улыбка скользнула по моим губам. Стрелок дёрнулся, как от разряда тока, всхлипнул и растянулся на гудроне парализованной тряпкой. Ничего мгновенно смертельного я задеть ножом не мог – метать ножи моя страсть, так что ещё полчаса он поживёт, пусть и «тушкой». Так, всего лишь некий нервный узел поразил – вот и готов подопытный к непродолжительной беседе.

Я вернулся к наблюдению. И застал последний акт сегодняшнего действия. Мои объекты вывалились на улицу. Санитар бегом кинулся к белой машине, а парень просто рухнул на площадке. Ясен пень, откуда у него могут быть силы? Прошло всего-то меньше недели, как он вышел из коматоза. Взвизгнули покрышки, авто очутилось возле подъезда, парня запихали в салон. И «королла» испарилась со двора. Пусть их, найти не сложно. Вот уж на тачку-то маячок поставить не стало проблемой. Итак, диспозиция какая? Я на крыше соседнего дома с полутрупиком под боком, объекты пока ушли от опасности, парень в чёрном зашёл к ним в квартиру и не вышел. Значит, что? Да замечательно всё, просто великолепно!

Я поднялся на ноги и подошёл к снайперу. «Гасить» его сразу даже мысли не было. Присел рядом с ним на корточки и осмотрел. В лице стрелка явно прослеживались черты прибалта. Надменность и лёд, иначе не скажешь. Его мутные от боли серые глаза смотрели на меня, не моргая. Я спросил, чувствуя, что капли усилившегося дождя протоптали, наконец, дорожку под мою куртку:

- Кто послал?

Прибалт ничего не ответил, лишь губы едва заметно поджались. Я тронул пальцами левой руки дуговую рукоять ножа, торчащую над грудью. Сжал и чуть-чуть повернул. Глаза снайпера расширились, зубы стукнули и заскрежетали, в уголке губ проступила пена. Но по-прежнему ни звука! А ведь действительно мне «профи» попался, не иначе. Я снова спросил:

- Кто тебя послал?

И вот теперь он почему-то ответил. Я даже не ожидал, думал, придётся ещё пару раз причинить боль. Но, видать, парню хватило и одного раза. Отложив услышанную информацию в дальний уголок памяти, я взял его ладонями за голову и тихо проговорил:

- Ты очень храбрый парень. И поэтому я не оставлю тебя здесь помирать целых полчаса. Храбрость – такая редкая вещь в нашем мире. Спи спокойно.

Глаза прибалта сомкнулись, словно благодаря. На лице не дрогнул ни один мускул. Резкое движение моих рук, сухой выстрел кости. И стрелок обмяк, теперь уже навсегда. Я же выдернул из его тела нож, поднялся с корточек и вернулся на своё место, собрать вещи. Бинокль был дорогой, такими не разбрасываются.

Спуститься с крыши, пересечь двор и подняться до двери нужной мне квартиры в соседнем доме, было делом десяти минут. Я на пару мгновений застыл в полной тишине, прислушиваясь. Раз второго киллера не было на лестничных маршах, то он должен быть внутри. Живой или мёртвый. Если последнее – тем лучше. Если же первое, то боксёр идиот. И мне надо будет добить исполнителя. Универсальный набор ключей с электронной начинкой вновь не подвёл. Уже третий смог оживить замок и провернуть механизм. Металлическая дверь открылась, и я вошёл в жилище санитара. А поганенькая у него тут планировка. Терпеть не могу студии. Слишком просторно, потеряться можно. Практически посреди зала лежал интересующий меня тип. Спеленали его конкретно, даже профессионально. Ещё бы ремень на штанах затянули – вообще никуда не денется. И, судя по всему, санитар – всё-таки идиот, каких поискать. Дыхание исполнителя я услышал вполне отчётливо. Ну и ладно. Для того я сюда и пришёл – лечить чужой кретинизм.

Я осмотрелся. Взгляд наткнулся на воронёного «тотошку» с глушителем. Хм, совсем как у моего Андрюхи. Тот тоже любит идти на заказ с ТТ-33. Ну вот и всё, хоть часть проблем на сегодня решим. И вперёд, за парочкой. Я потянулся до хруста во всём теле. Лёжка на крыше даром не прошла – кое-где тело застыло и теперь требовало разминки. Я подобрал пистолет и посмотрел на затвор. Однако! Патрон в стволе! И не выстрелил при падении. Значит, парень неплохо дружит с оружейной механикой, ухаживает за своими стволами. Совсем как Андрей. Я подошёл к исполнителю и с кривой усмешкой поводил стволом «тотошки», выбирая место на теле, куда вогнать первую пулю. Не люблю киллеров. Хм, какие симпатичные на парне трусы – бледненькие, с ягодками. Да ещё и родимое пятно на внутренней стороне бедра, совсем рядом с…

Словно ушат холодной ледяной крошки опрокинули на голову и плечи. Нет! Этого не может быть! Только не он! Почти не чувствуя ног от того, что чуть не натворил беды, я опустился на пол рядом с напрягшимся парнем. Исполнитель открыл глаза и уставился на меня большими глазами. Я судорожно вздохнул, сдёрнул с головы вязаную маску и бережно прикоснулся пальцами к щеке самого дорогого мне в этом мире человека, которого не видел уже чёрт знает сколько лет. Исполнитель побледнел, как сметана при виде кота. По сухим губам раскрывшегося в изумлении рта быстро пробежал кончик языка. И он выдохнул:

- Федька?

Словно тёплый ветерок пробежался по пеплу на моём сердце. Я лишь кивнул в ответ. Русоволосый крепыш зло прищурился, сел и задумчиво так спросил:

- А ты не должен быть в коме, вампир?

Последний горящий мост рухнул где-то в другой вселенной. Больше никаких тайн не будет. Или мне придётся его убить, или… Мои губы впились в его, сминая гневное сопротивление. Горячее дыхание смешалось с моим. И мы сновь стали единым целым, как восемнадцать лет назад. До того страшного дня.

========== Глава 12. Не всё то слово, что звучит. (Тимур) ==========

С сегодняшнего дня я выкладываю главы сразу, как написал. То есть - ошибки неизбежны) Плотно бетить не охота. И как-то всё понеслось само. В этой главе НЦа не была запланирована. Но, блин…

“Психушка, по палате со свихнувшимися математиками бегает мужик и орет:

“Ща всех продифференцирую!!!”. Все, значит, от него шарахаются, а один сидит так спокойно и ноль внимания. Hу, буйный к нему подбегает и орет опять:

- Ща тебя продифференцирую!!!

- А мне пофигу…

- А я тебя два раза продифференцирую!

- А мне пофигу…

-???

- А я «е» в степени «икс»”. (анекдот)

Вот уж напасть! Мой Кешка – просто кладезь странных проблем. Мы сидели на кухне у Баринцева, куда смотались из моей квартиры, и слушали пространные объяснения главврача городской «дурки». Что-то про психосоматику, детские травматические впечатления и прочую лабуду. Я же просто смотрел на совершенно осунувшегося беса, вяло пытавшегося хлебать зелёный чай. И бесконечно переживал. Этому мальчишке приходится очень не сладко. А я только и могу, что подначивать да лапать, словно нет никаких проблем. Анатольевич заметил мой взгляд, замолчал и тронул за плечо. Я вскинул брови, безмолвно спрашивая. Егор встал и сказал, обращаясь к парню:

- Ты пока пей чай, а мы с Тимуром поговорим в зале.

Кешка равнодушно кивнул, продолжая смотреть куда-то в пространство. Егор же неожиданно больно схватил меня за руку и выволок из кухни. Протащил по коридору и втолкнул в зал. Последовавший ощутимый хлопок ладонью по лбу ввёл меня в прострацию. Я уставился на седого врача, моргая и пытаясь хоть что-то сказать. Взгляд бешеных глаз Баринцева буквально втоптал все слова в глотку. Егор прошипел:

- Ты что творишь, придурок?

- Отстань! – я отжал врача от себя и скрестил руки на груди, хмуро вперившись взглядом в его переносицу. – Я ничего не могу с собой поделать. Не могу не смотреть… Конечно, ему сейчас не до меня, не до всех этих любовей-шморковей… Но это выше моих сил.

Баринцев ошалело тряхнул головой. Пальцы его правой руки впились мне в волосы, а губы почти соприкоснулись с моими. Он тихо сказал:

- Идиот! Ему ведь именно это и надо сейчас. Ему плохо, одиноко. Родители хрен знает где, сам он хрен знает где, хрен знает с кем. И единственный человек, которого он считает близким сейчас, лишь сидит в сторонке и моргает. Хочешь, чтобы он совсем в себя провалился? Эта немота – не просто так на него свалилась. Слишком много всего произошло. И весь мой опыт подсказывает, что кроется в парне что-то с детства.

Я непонимающе уставился Егору в глаза. А он продолжил:

- Такая немота возникает обычно на почве травмированной детской психики, понимаешь? Придурок! Ты ему нужен! Здесь и сейчас. Иди и залапай его до умопомрачения! Чтобы забыл обо всём на свете!

Выпалив всё это, Анатольевич потащил меня обратно на кухню, там буквально швырнул на табурет, растрепал волосы на голове опешившего Кешки и сказал:

- Всё, я на дежурство! Хозяйничайте, дети мои .

И сбежал с кухни, через пару минут хлопнула входная дверь. Какое дежурство? Я дёрнулся в слабой попытке догнать, но тут же расслабился. Какого чёрта! Я ведь уже признался себе, что люблю этого пацана. Люблю до судорог в животе. Другое дело, как он всё это воспринимает. И без того чёрт ногу сломит, что у него в голове происходит. Этот белый нож возле дивана до сих пор будоражит сознание. Пусть Кешка думает, что успел его спрятать. Но я-то видел. И это видение – бледное лезвие на тёмном ковре в ночной квартире, - наполняло сердце болью. Острой и жалящей болью за мальчишку, в жизни которого случилось что-то страшное, и не один раз, судя по всему. Я вскочил, роняя табурет, схватил парня под руки, вздёргивая на ноги, и крепко прижал к себе. Секунды тишины, последовавшие за этим, слились в моём сознании с деревянным телом парня. А в душе распахнулось что-то настолько родное, обволакивающее, такое, чего я никогда в жизни не ощущал. И это нельзя было выразить словами. В голове билось понимание того, что больше всего на свете этому девятнадцатилетнему пацану сейчас нужно ощущение контроля, ощущение того, что он хоть как-то управляет своей жизнью и происходящим вокруг. Не глядя, что и как, я просто смахнул со стола на пол все чашки, блюдце с печеньем и сахарницу. Кешка резко отмер под грохот и звон и судорожно ухватился за меня руками. Он, словно проснувшись, крутанул головой, озираясь, и уставился мне в глаза. Я уселся на стол, притянул его к себе, обхватил ногами и уткнулся носом в нос. Его взгляд горел, расплёскивая оранжевую похоть, скрытую пеплом страха. Даже какого-то ужаса от того, что его сейчас опять сгребут, потащат безвольной куклой по волнам происходящего, не давая ни единого шанса противостоять, отдавая тому, что его безмерно пугало. И я прошептал:

- Поцелуй меня.

Кешкины глаза распахнулись ещё больше, хотя куда уже? А потом в них родилось понимание, всё ещё присыпанное страхом обмануться. Его губы, такие упрямые и безумно вкусные, прикоснулись к моим, пустив по коже всего тела армию муравьёв. Мне же было очень странно. Давно я не позволял себе быть ведомым. Настолько давно, что и я, и Егор уже и думать забыли о моей мрачной юности и его хамской наглости. А теперь я снова вспоминал, каково это – больше брать, чем давать. И чёрт их всех томатом по башке закидай! Я забыл, насколько это ПО-ДРУГОМУ.

Кешкины пальцы почти больно зарылись в мои волосы, вырвав стон прямо ему в губы. Его кожа под моими ладонями мелко-мелко встопорщилась мурашками. А потом язык властно проник в мой рот, заглушив новый стон. Наглец второй рукой проник под мою футболку и с силой обхватил за поясницу, прижимаясь ещё ближе. Отцепившись от его шеи, я дрожащими пальцами нашарил в заднем кармане джинсов квадратик из фольги, хрен знает сколько недель ждавший своего часа. Вытащив, бросил на стол рядом с собой. Бес, похоже, увидел, что я делаю, и немного сжался, теряясь в происходящем. Я оторвался от него, уткнулся лицом в ключицу и прошептал:

- Всё в твоих руках, бес. Люблю тебя.

Он вздрогнул и по-хозяйски сильно обнял. Похоже, объяснения не будут нужны. И мы снова поцеловались, глубоко, тяжко и исступлённо. Мир вокруг стал терять свои очертания. Я почувствовал каждую жилку в теле. Ощутил, как дрожащий огонь пополз по внутренностям, подкрадываясь к сердцу. Какой же он нежный мальчишка, ранимый и растерянный. Кешка нервно потянул мою футболку вверх, пытаясь стянуть. Я поднял руки, отдаваясь тому, что он делал. Синяя тряпка полетела куда-то на пол, а парень принялся лихорадочно осыпать моё лицо короткими клюющими прикосновениями горячих губ. Я даже растерялся немного, но тут же прогнал от себя попытку осмыслить происходящее. И порыв как-то научить, помочь. Нет, пусть сам, только сам. Здесь и сейчас. Потом, когда-нибудь, я покажу тебе, бес, как можно…

Я охнул, вздрогнув от прикосновения. Глаза широко распахнулись. Всё тело мгновенно наполнилось пружинистой истомой, выгибаясь навстречу его губам. Все мысли в голове стали туманом. Дыхание беса обволокло каждую клеточку, каждый волосок на теле. Хриплый стон сам собой вырвался наружу:

- Да-а-а… Бес… Да-а-а…

Он меня просто имел ртом. И это было божественно. Неопытный мальчишка?! Коматозник? Гомофоб? Гомофил, блядь!!!

Его взгляд снова нашёл мой. Сухо затрещала молния в джинсах. Жадные руки забрались под грубую ткань, рванули её. Я почти лёг на стол, выгибаясь и давая ему убрать помеху. Тонкие пальцы болезненно сжали мою распираемую желанием плоть, вырывая новый стон. Да, Кешка, так, смелее, мой хороший. Ты хозяин своей жизни! Так бери от неё всё, что хочешь… Нагло, властно, беспардонно, крышесносно и беспощадно. От сладкой боли в паху я выгнулся ещё сильнее, прося его, умоляя продолжать, делать хоть что-то. Бес стал настойчиво гладить ладонями мои бёдра, живот, грудь, задевая член то пальцами, то локтями. Потом навалился на меня обнажённым торсом, вызвав секундное замешательство. На миг вернувшись в реальность, я с недоумением уставился на черноволосую макушку парня. Он-то когда успел раздеться? И тут я ощутил его каменный горячий член, прижатый к моему бедру. И простонал:

- Да, бес… Давай же. Сделай это, блядь!

Кешка подался вперёд и впился в мои губы уже откровенно грубым поцелуем. Жёстким, хамским, уносящим последние обрывки мыслей из моей головы. И мне это дико понравилось. Его член неловко упёрся в мою плоть между мошонкой и заветным кольцом мышц. Я со стоном оторвал моего мальчишку от себя, нашарил квадратик из фольги и чуть ли не силком запихал в его ближайшую руку. Кешка тоже немного опомнился, неловко надорвал упаковку, достал резинку и уставился на неё, словно видел в первый раз. Чёрт, а ведь возможно… Мальчик ты мой! Я протянул руки, отобрал презерватив и едва-едва раскатал на головку кешкиного члена. Парень застонал, подаваясь навстречу. Но я схватил его за руку и заставил взять инициативу на себя. Мы вместе (моя ладонь поверх его) раскатали презерватив полностью. Ощущение скользящего горячего бархата под пальцами снова бросило в радужный туман. В голове стали гулко биться отголоски бешено несущейся по телу крови. Это уже становилось невыносимым! Едва ли не скуля от желания, я задрал ноги, обхватив руками колени и широко разведя в стороны. Кешка смотрел на всё это такими глазами, что казалось – сейчас съест. И он по-прежнему разрывался на части. В лихорадочном взгляде метались страх и вожделение. Я застонал от дикой жажды ощутить, наконец, его в себе. И бес, наконец, понял, что здесь и сейчас именно ему можно всё, о чём он мечтал в самых сокровенных снах. Именно эти сны я видел сейчас в его глазах. Грёзы мальчишки стали и моими.

Он неловко и грубовато попытался войти, но тут же отшатнулся. Я охнул, подался к нему, изгибаясь, ухватился ногами на его пятую точку и чуть-чуть надавил, предлагая не останавливаться. Вот тут-то он и проник в меня, пусть далеко не на всю длину. Напористая истома волной двинулась по моему телу от бёдер к пылающему лицу. Я снова застонал, не в силах сдерживаться. Да и не имея на это никакого желания. Да, было больно. Хорошо, хоть резинка имела собственную, какую-никакую, смазку. Но эта боль стала предвестником того, чего я так жаждал последние минуты. Семибратов всхлипнул, запрокидывая голову, и вошёл полностью. Я жадно уставился на его лицо, на прикушенную нижнюю губу, на влагу под ресницами… Бесконечно родное лицо любимого человека. Мы наконец-то стали единым целым. А потом меня накрыла белая пелена, вспыхивающая от каждого толчка. В разрывах этой пелены меркли окружающие предметы, меркли и отступали все тревоги и заботы. Давай, парень, ты справишься с любой бедой! Люблю тебя, бес!

Держать себя в руках стоило мне нескольких лет жизни. Но я дотерпел, и пика мы достигли одновременно. Это было мощно, бурно и непередаваемо. Словно вакуум образовался ниже пупка, и туда ринулась сама жизнь… Я проморгался сквозь пот, заливший глаза, и выдохнул, глядя в белый потолок:

- О, боже… Кешка…

Он бессильно лежал на мне, вздрагивая в остатках возбуждения. И, блядь, он всё ещё был во мне! Вот что значит, быть молодым. Словно почувствовав не прошедшее кешкино возбуждение, мой организм откликнулся, заставив распахнуть глаза. А Кешка снова задвигался, безмолвно шевеля губами и глядя мне в глаза. Вторая волна была уже далеко не такой приятной, как первая. Всё-таки сказки о череде непрерывных трахов, в которых ведомый получает оргазм за оргазмом, были и остаются сказками. Но я с удивлением понял, что и особого дискомфорта не испытываю. А бес почти сразу затрясся во второй раз и шалело зажмурился.

Наш секс, где ему выпало быть ведущим, главным, просто выпотрошил парня, заставил отдаться всем телом, всей душой. Словно он добрался, наконец, до пещеры с золотом, в которой дракона-то не оказалось! И Кешка простонал:

- Ти-и-им… Люблю тебя.

Прощай, крыша. Я помашу тебе вслед позже. Облапив руками и ногами своё чудо, я прижал его к себе, поглаживая по спине и волосам на голове. А внутри бушевало ликующее осознание того, что он принял себя, меня и весь этот грёбаный мир такими, какие мы есть на самом деле. Мой любимый бес стал ангелом. И вновь обрёл голос.

========== Глава 13. Не злостью единой мёртв человек. (Тамара) ==========

“Пpиходит коppеспондент в психиатpическую больницу и видит, что больные пpыгают с кpыши здания на кpоватях.

- Что это вы делаете? - спpашивает коppеспондент.

- В “Аэpофлот” игpаем, - отвечают больные.

- А где диpектоp?

- А мы его пеpвым pейсом отпpавили”. (анекдот)

Пилочка лениво прошлась в последний раз по ухоженному ногтю. Девушка отложила её в сторону, даже не подумав поберечь лакированную поверхность стола. И посмотрела на посетителя безразличным взглядом из-под чёлки-каре. Тонкое аристократическое лицо исказилось в лёгкой гримасе недовольства. Она поджала чуть пухленькие губы и сморщила носик. После чего небрежно поправила причёску и встала с дорогого кожаного кресла, в котором вот уже год чувствовала себя полноправной хозяйкой. Посетитель самого недоступного кабинета в здании холдинга настороженно смотрел на свою начальницу. Деловой костюм сидел на идеальной модельной фигуре как влитой, подчёркивая знаменитый набор цифр.

В свои двадцать семь лет она не просто так заняла главный пост пусть небольшого, но уважаемого и весьма известного в Европе медиа-холдинга. Пришлось немало потрудиться и даже перешагнуть через некоторые препятствующие обстоятельства, как в самой себе, так и снаружи. Последним таким препятствием была прежняя хозяйка шикарного кресла. Инесса Лобачевская лично убедилась в хватке первой помощницы. И теперь Тамара Цехаришвили не собиралась отдавать абы кому то, что считала своим по праву. Год назад генеральный директор холдинга «Patriot-Prime» благополучно погибла в автокатастрофе. Но, как кость в горле, осталось это проклятое завещание, по которому адвокатская контора «Шелехов&Шелехов» сразу начали поиски наследника, какого-то Иннокентия. Якобы давно потерянный сын и бла-бла-бла. Тамара скривилась, продолжая разглядывать серые облака на утреннем небе за большим панорамным окном кабинета.

Вот спрашивается… Если этот «сын» был ей так дорог, почему раньше не нашла? Почему вообще сплавила в своё время в детдом в каком-то Мухосранске в возрасте шести лет? Ухоженная рука Тамары легла на стекло, и пальцы принялись выстукивать ногтями ничего не значащий ритм. Взгляд девушки скользнул с неба на город. Прага оживала привычной утренней суетой. Столица Чехии уже не поражала её готическими шпилями и непривычной поначалу архитектурой. Теперь это был её город. Карлов мост, Вышеград, Тынский храм – всё уже стало частью новой жизни. Пальцы девушки сжались в кулачок. И теперь, когда этот хам девятнадцати лет от роду пришёл в себя, отдать ему всё это? Сколько труда и денег стоило её людям найти парня раньше адвокатов, чтобы устранить помеху. А он оказался растением. Тогда самым правильным решением ей показалось оставить мальчишку в покое. И надо же было ему прийти в себя!

Тамара оправила деловой пиджак, отвернулась от окна и посмотрела на посетителя. Затянувшаяся тишина начинала давить. Мужчина, на вид лет сорока, облачённый в дорогую костюмную пару цвета маренго и белую рубашку без галстука, нервно сглотнул. Девушка заметила состояние крашеного брюнета, мило улыбнулась, отчего гость едва не спал с лица, и сказала:

- Итак, Войтех, ты уверен в том, что сейчас сказал?

- Да, пани Цехаришвили, - он даже несколько раз кивнул, словно слов было недостаточно, - Наш человек сегодня утром был найден мёртвым. Всё-таки эти дальневосточные города – гнездо варваров.

- Как он умер?

- Ему свернули шею, пани, - ответил Войтех, сцепив подрагивающие пальцы.

- Ты же говорил, что пошлёшь профессионала, - снова улыбнулась Тамара.

- Он и был профессионал, - помощник по особым поручениям уже не знал, куда деваться. Вся ситуация его чрезвычайно беспокоила. – Наверное, нашёлся профи получше.

- Вот как, - поджала губы девушка, - И почему ты нанял не того, который получше?

- Проминьтэ*, пани, - пробормотал Войтех.

- Всё, ступай, - отмахнулась директор, и помощник поспешил покинуть кабинет. Тамара снова повернулась к окну. В общем-то, новость её не сильно удивила. Какой-нибудь пакости стоило ждать со дня на день. Она подошла к столу, взяла в изящные пальчики дорогой мобильник и набрала номер, который никогда не сохраняла в памяти аппарата. Минутный разговор, последовавший за этим, отнял последние крупицы спокойствия. Тамара несколько раз глубоко вздохнула, собирая растрёпанные нервы воедино. Её взгляд упал на фотографию в рамке, стоявшую на столе, среди прочих деловых и личных безделушек. Снимок был сделан в Альпах. На нём она, счастливая и взъерошенная, стояла в обнимку с женихом, старшим сыном Инессы, от первого брака. Он всегда был надменен и холоден. Но его улыбка дорогого стоила. Стоило его рассмешить, и он из бледного вурдалака превращался в умопомрачительного красавца. Все эти годы Теодор принимал её знаки внимания, как мимолётный ветер. И только после смерти матери словно как-то изменился, смог обратить на неё внимание. Да ради одного этого стоило отправить старуху на тот свет. И совсем замечательно, что он и слышать не хотел о том, что у него, оказывается, в России есть брат в два раза младше его. Мысли Тамары вернулись к проблеме наследника. Она холодно улыбнулась сама себе. Девочки никогда её не подводили. Не сделают этого и сейчас. Ещё пять дней, и вопрос будет закрыт.

____________________________________

*извините (чешск.)

========== Глава 14. И восстанет зверь из глубин с дьявольским знаком на челе. (Иннокентий) ==========

Мне намекнули на слишком быстрое развитие отношений между героями. Но ведь Кешка был на границе между жизнью и сном. Но он должен был прийти в себя. Осознать происходящее. И начать с этим что-то делать.

” В сумасшедшем доме один больной, приставив гвоздь шляпкой к стене, бьет молотком по острию. К нему подходит другой больной:

- Вот и правильно тебя запятили в сумасшедший дом. Неужели не соображаешь?

Это гвоздь не от той стены!”. (анекдот)

Утро застало меня в незнакомом месте. Проснувшись, какое-то время соображал, кто я, где я и как нам обустроить Россию… А сообразив, уткнулся горящим лицом в прохладную подушку. Ой, мамочка, что же это было? И ведь не спихнёшь, что меня поимели против воли. Это же я – Тимура! Ой, бли-и-и-ин, стыдно-то как. Я повозился под простынёй и понял, что валяюсь на постели, в чём мать родила. Захотелось вообще стать воздушным шариком и тихонечко улететь отсюда куда подальше. А память услужливо подсунула картинку. Мутные глаза Тимура смотрят в потолок, из губ рвётся хриплое дыхание, по лицу текут капли пота, а я двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь в нём. Тёплая волна прокатилась по телу, оставляя жар в самых интимных местах. Я почувствовал, как покрываюсь испариной. А ещё – кое-где прибыло. Да ещё как напористо. Блядь, надо как-то прокрасться в ванную.

Приподняв голову от подушки, я осмотрелся. Шторы на окне задёрнуты, свет не горит, приятный такой сумрак. И только начал подниматься, чтобы сползти с постели, как сильная рука сгребла за грудь и плавно потянула куда-то к тёплому телу. Чуть рыкающий бархатом голос пропыхтел в ухо:

- Куда это ты? А поцеловать?

Думал, уши осыпятся пеплом, но обошлось. Я медленно повернул голову и притих под чуть насмешливым взглядом, в глубине которого стыло беспокойство. Тимур бурно расправил скомканную простынь и уже под ней обхватил меня руками совсем крепко, прижимая к себе. После чего спросил:

- Как ты себя чувствуешь?

- Совру, если скажу «оттраханым», - выдавил я.

- Ну, быть сверху неплохо, правда? – улыбнулся Тимур. – Мне было приятно нести тебя на руках, Кешка. Ты так мило сопел во сне.

Похоже, ночью я заснул на нём прямо в кухне. Позорище-то, обалдеть. Я напрягся:

- Руки убери.

Всё это было неправильно. И наполняло голову звоном. Тимур настороженно разжал руки и сказал:

- Ладно, не сердись только.

Словно всё тепло отняли у тела, так стало прохладно. Подавив в себе порыв потянуться следом за руками, я стянул на себя простыню, встал и оглянулся, чтобы ещё раз предупредить санитара о ненужных вольностях, и словно штырь проглотил – аж в лопатках задрожало. Он лежал голый и хмуро смотрел на меня своими карими глазами. Я сглотнул, отвёл глаза и, чувствуя, как сдавило грудь, процедил:

- Придурок. Лёг под меня, так теперь всё можно?

Медбрат скривил губы в непонятной усмешке, поймав мой скошенный взгляд, и сказал, подперев голову рукой:

- Ну да, ну да. И тебе это так не понравилось…

Не правильно, совершенно. С первого же дня, как я пришёл в себя, жизнь понеслась по странной колее. И только этой ночью я смог хоть как-то взять над происходящим контроль. Если бы не Тимур, если бы не это лицо, манящее, в прозрачных каплях, с пьяными от чего-то неведомого глазами. Всё было бы, как и раньше! Урод! Я вдохнул, пытаясь унять закипевшее раздражение, и резко спросил:

- Где тут ванная?

- Выйдешь из зала и направо. Возле кухни. Не промажешь, - глухо ответил санитар. Не глядя на него, я всё в той же простыне двинулся по указанному маршруту. А через две секунды застыл как заякоренный. С кухни донеслись ароматы жарящихся яиц и кофе, а ещё там кто-то что-то напевал себе под нос, бренча посудой. Ой, бля-а-а-а. Так мы ещё и не одни были здесь. Что-то во мне застонало, сдавив нутро. Я быстро ввалился в ванную комнату, помеченную пластиковой накладкой с пупсом под струями воды, закрыл щеколду и привалился к двери изнутри. И только потом сообразил, что забыл включить свет. В полной темноте мне стало жутко. Перед глазами тускло засветились какие-то огоньки…

Мужской голос был приторно добрым и бесконечно заботливым:

- Подойди ко мне, Кеша.

Мальчик судорожно замотал головой, сцепив за спиной тонкие руки. По его щекам текли слёзы. Голос построжел:

- Подойди, я сказал.

Ребёнок обречённо поник и очень медленно и неуверенно шагнул вперёд, едва различая в сумраке комнаты страшный тёмный силуэт.

- Молодец. Видишь, ведь всё не так страшно. Подойди. Я должен тебя наказать. Не делай ещё хуже.

Невольный всхлип вырвался из груди. И жгучая пощёчина выбила искры из глаз.

- Молчать! Ты не девка! Раздевайся!

Мальчик дрожащими пальцами взялся за подол майки и потянул наверх, вздрагивая всем телом. Грубые нетерпеливые руки взрослого рванули материю, отбросили, ухватились за шортики вместе с плавками. И сгребли до пола. Мальчик икнул от ужаса и заорал, зная, что сейчас будет очень больно… Откуда-то со стороны донёсся женский крик:

- Сынок, не надо! Не входи! Прошу тебя!

- Уйди, тварь! – рявкнул кто-то в ответ, и в глаза ударил свет из коридора.

Я уставился на зажегшуюся лампочку под потолком, судорожно втягивая сквозь зубы воздух. Что это было? В голове шевельнулась игла боли, прогоняя кошмар. Кто этот мальчик? Что происходит? Тяжело оперевшись на бельевую корзину, которая аж заскрежетала, хоть и пластиковая, я едва смог встать на ноги. Почему-то сидел на полу. Бред, бред, бред… Где-то в глубине живота накатила саднящая пронзительная боль, словно в прямую кишку воткнули огромную палку. Дыхание перехватило так, что не было возможности даже засипеть. Но боль тут же ушла, оставив странное жжение на боках. Из-за двери донёсся встревоженный голос Тимура:

- Эй, ты там как?

- Оставь его, - ответил другой голос, тоже очень знакомый. Я аж поперхнулся воздухом. Это же врач из «дурки»! Сколько раз он заходил в мою палату что-то измерить, потаращиться в глаза и поворчать. Так мы что, у него?! Мне опять поплохело. Он всё знает. На душе стало как-то омерзительно, всё тело передёрнулось. А в голову опять залезло лицо Тимура, когда мы ночью… Да, именно мы, именно ночью. И не просто так. А я его поимел. В паху потяжелело, отдаваясь жаром в груди. А ведь это было… приятно, блядь. Да что со мной? Я выпутался из простыни и увидел подтверждение своим ощущениям. Стояк был глобальный. Капец, трындец и перебздец. Всё-таки я действительно из этих. И в тот ноябрь я просто взбесился. От зависти?

Тряхнув головой, я осмотрелся. А ничего так хоромы для «помыться». Огромная душевая кабина, полочки, полотенца, батарея шампуней и всякого для бритья. Я забрался в прозрачный шкаф, захлопнул дверцы и запустил душ. Вода жалящими струями рухнула сверху, заставив вжать голову в плечи.

Они везде, эти капли. Мальчик дрожит под душем, всхлипывая и скуля. Совсем другие руки, намного добрее и мягче, выдёргивают его из ванны, заворачивают в полотенце и куда-то несут. Снова комната с гномами. Ребёнок по-прежнему жмурится, боясь открыть глаза. Молодой голос приговаривал:

- Вот и хорошо, молодец. Успокойся, брательник. Щас мы тебя вытрем, и ты пойдёшь гулять с мамой. Ведь пойдёшь?

Малыш кивнул. Шершавое полотенце, наконец, убралось. Пацанёнка быстро одели. Глаза всё-таки пришлось открыть, чтобы нормально идти. Высокий молодой парень внимательно посмотрел откуда-то сверху. Снова заговорил:

- Всё в порядке, малой. Бери маму и топайте на улицу. Погуляйте по участку.

Хрупкая женщина в красивом платье и с синяками под глазами, спрятала лицо в ладонях, занавесив их пологом каштановых волос. Она почти безжизненным голосом сказала:

- Пожалуйста, сынок. Не надо.

- Взяла пацана, - голос парня стал холодным как вода зимнего моря, - И пошла на улицу. Никогда тебе не прощу.

- Теодор, не надо.

- Бери Кешку и вали во двор. А мы тут с батей за жизнь пообщаемся, - парень развернулся и пошёл по огромному холлу странного дома. Мама схватила малыша за руку и с плачем вышла на полукруглое крыльцо из нескольких ступенек. Быстро протащила мальчика несколько десятков метров по придомовому участку, упала на колени и разрыдалась, уперевшись руками в гравий дорожки. Малыш испуганно кинулся ей на шею, заходясь в ещё более громком плаче. Женщина вздрогнула, крепко его обняла и зашептала, содрогаясь в страшном плаче:

- Прости меня, сынок… Прости свою маму… Господи, прости меня!

Со стороны дома донёсся дикий крик боли. А затем кто-то заорал:

- Тварюга! Пацана! Собственного сына! Убью, сука!

С неба внезапно посыпались капли воды. Осенний дождь пришёл как-то тихо и буднично. А мальчик дрожал всем телом и гладил маму по голове, надрываясь в истерике.

Я словно очнулся от капель воды, падающих на лицо. Оказалось, что снова валялся, если не ниже плинтуса, то уж ниже бортика кабинки точно. Всё тело дрожало, каждая мышца вопила о снисхождении. А в голове крутилась одна-единственная мысль. Мальчика звали Кеша. Страх рваными щупальцами проник под кожу. Кое-как ополоснувшись, я выбрался из ванной комнаты, мышкой вернулся в зал, где с облегчением увидел, что Тимура не наблюдается. Моя одежда аккуратной стопкой лежала на кресле возле огромной стенки. Почувствовав на коже приятную шероховатость материи, я выдохнул с некоторым облегчением. Теперь предстояло выдержать визит на кухню. При одной мысли, что доктор в курсе всего, щёки потеплели. И Гиляров тоже хорош. Сбежал под крылышко Анатольевича, чтобы лишний раз меня не видеть. Получил, что хотел… Остатки страха испуганно отступили под напором родившейся в носу смешинки. Оглушительно чихнув, я улыбнулся. Это ещё вопрос – кто чего получил, и кто чего хотел. Неожиданное и приятное чувство благодарности затеплилось в сердце. Тим не стал гнать на всех парах. Ему же наверняка хотелось совсем другого от меня. А он взял и принял меня, вместо того, чтобы взять. Это было какое-то безумие. Надеюсь, ему понравилось. Хотя чего мог сделать путёвого парень, впервые занимавшийся сексом, что с парнем, что вообще. Я хоть и болтал почём зря в школе о сексуальных победах, на самом деле до дрожи в коленках боялся заходить дальше язвительного флирта с девчонками. А тут мало того, что с парнем переспал, так ещё и разница в возрасте ого-го какая. Интересно, а как это – отдаться? Что при этом чувствуешь?

Холодный озноб ухватился за плечи, заставив поёжиться. К горлу подступила тошнота, снова загорелась кожа на боках, словно наждаком прошлись. Чёрной волной опять накатило что-то страшное, вплетаясь в реальность. Разум в панике взвизгнул, отлетая в небытие.

Они стояли под дождём и смотрели на огонь, жадно грозивший им оранжево-красными лохмотьями из окон коттеджа. Мальчик никак не мог понять, что происходит, где папа, почему мама всё ещё плачет. И кто всё-таки это такой, тот, что стоит рядом, крепко схватив его ладошку сильными тёплыми пальцами. Женщина стояла на коленях, забыв про гравий и дождь, и выла, глядя на пламя безумными глазами. Парень, внешность которого так и не проступила сквозь пелену слёз, сказал хриплым голосом:

- Забудь обо всём, Инесса. Теперь ты хозяйка всего, что имел отец. Забудь об этом ублюдке.

- Максим, - прошептала женщина, прекратив выть и словно прислушиваясь к треску пожара, - Там и оставайся.

- И вот ещё что, Инесса, - продолжил мужчина. – Кешку я забираю. Тебе нет веры ни на грош. Ты же всё знала, дура. Почему ты ему позволяла творить такое? Неужели тебе не жалко собственного сына?

- Молчи! – взвизгнула женщина. – Ты не понимаешь! Это страшно! Каждую неделю лечить синяки, битые рёбра! Это невыносимо!

- И ты подставила Кешку вместо себя, тварь? – в голосе парня зазмеилось презрение.

Мальчику было страшно. Он не узнавал маму, не в силах был понять, кто же этот человек и где папа? Женщина с безумными глазами зашептала что-то надломленным голосом. Парень развернулся и жестоко смазал ей по лицу пощёчиной. Мальчик с криком повис на его руке:

- Не трогай маму!

Человек вдруг опустился перед ним на колени, прижал к себе и заговорил, немного раскачиваясь:

- Всё будет хорошо, пацан. Теперь всё будет хорошо. И мама наша замечательная, правда? И твой отец больше никогда не дотронется до тебя, Кешка. Никогда, слышишь?

Потом он отпустил ребёнка, встал с колен и снова обратился к женщине:

- Забудь про Кешку. Мне придётся уехать в Европу, надолго. А его я пристрою в детский дом в другом городе. Не ищи его. Есть люди, мама, которые не откажутся сразу забрать его и усыновить. Слышишь, мама? Не вздумай искать Кешку. Если только узнаю, сделаю твою жизнь невыносимой. Понятно?

Женщина заторможено кивнула, продолжая смотреть на то, как полыхает дом, в котором они жили столько лет. А дождь продолжал сыпать с неба, словно пытался смазать, хоть немного утихомирить, пристыдить беспощадное пламя, жрущее прошлое этих людей.

На этот раз пробуждение было более мягким, что ли. Я сидел на коленях у Тимура, оккупировавшего кресло. Он крепко обнимал меня за плечи, гладил по голове и что-то успокаивающе шептал. Неразборчиво и с такой нежностью, что я на миг зашёлся в желании разреветься, вжаться в его шею, хоть немного забыться. Но вместо этого я напрягся и встал, грубо разорвав контакт. Здесь же, в зале с бежевыми обоями, находился и доктор. Анатольевич, увидев, что я очнулся, прикрикнул на дёрнувшегося было Тимура, подошёл ко мне и банально, одним прикосновением к плечу, разорвал навалившееся чувство растерянности и глухой обиды, угнездившейся в горле. Он был мне никто. Я был для него лишь пациент. Но этот жест пробил быстро растущую коросту отстранённости от окружающего. И то, чего я не позволил себе с Гиляровым, вызывавшем во мне то мучительное желание пустить кровь, да так, чтобы залило эту жалость в глазах, то буквально стать с ним одним целым, случилось сейчас. Нутро скрутило так, что я сложился пополам, оказавшись в цепких руках доктора. Из глаз рванулись слепящие слёзы. И я начал что-то говорить. Не знаю, какую чепуху нёс. То кричал, то шептал, то ронял слова в заиндевевший вдруг воздух. А доктор молча держал меня за плечи и слушал. И я был очень благодарен ему за это. Воспоминания рвались наружу, сдирая кожу с души, обостряя раскрывшуюся память, выворачивая на изнанку всю ту жизнь, которую я помнил. Я рассказал о человеке, каждое прикосновение которого несло боль, про маму, про брата, про эти дикие крики, вой женщины, про огонь, забравший всё это, про огонь, ставший границей между сном и явью. Про мужчину, которого в моих воспоминаниях почему-то называли отцом, и который остался в том пламени под осенним дождём. А я всё говорил и говорил. Школа, друзья, страхи, жажда быть таким, как все, чтобы не было больно. Про кошмар невозможности стать не таким, как все эти мальчишки, лузгающие семечки и цедящие слова через губу. Потому что также будет больно. Эта боль везде. И самая сильная боль горела в глазах одноклассника, которого я помог затащить в тот гараж. И эта боль приташила за собой ужас. Чёрный нож снова заполнил собой всё окружающее пространство. Вонзился во время и в душу. Серый пепел ровным слоем посыпался на сердце, заглушая малейшие проблески любых чувств.

Тёплая мягкая рука взяла мою маленькую ладонь, подержала, а потом сжалась и легко потянула. Знакомый и любимый женский голос ласково спросил:

- Пойдём домой, Кеша?

Я кивнул, прижался щекой к этой руке. И мы пошли под солнечным светом октября по асфальтовой дорожке прочь от страшного серого дома, в окнах которого маячили сплющенные носы ребят, так и не ставших никем в моей жизни. Елена Александровна, моя мама, та, кто стала моей мамой и навсегда ею останется, уводила меня, почти шестилетнего Кешку, от страшного огня, пепла и черноты.

И словно всё выключилось. Безмятежный покой опустился сквозь остатки слёз на разорванное памятью сознание. Доктор тут же отпустил меня, помог подняться и участливо посмотрел в глаза:

- Ну вот, парень. Ты теперь всё помнишь. И тебе предстоит самое трудное. Принять своё прошлое таким, какое оно было. И идти дальше. Ну, а я тебе помогу. Договорились?

Анатольевич улыбнулся. И эта улыбка окончательно вернула меня в настоящее. Всё, что я вспомнил, наверное, действительно, было. Причём, именно со мной. И отец-насильник, и слабовольная женщина, бывшая когда-то моей матерью, и брат, оборвавший весь этот кошмар самым страшным способом, какой только можно вообразить. Страшным, но самым естественным.

Рядом со мной встал ещё кто-то. Я повернул голову и увидел растерянные глаза Тимура. Санитар словно боялся о чём-то спросить. Что я мог ему сказать? Гиляров положил руку мне на плечи, но я резко дёрнулся, сбрасывая неприятное ощущение, и ровным голосом, предлагающим держать дистанцию, сказал:

- Не трогай меня.

- Кешка, - растерялся Тимур, глупо моргая и насупив брови.

- Это всё было большой ошибкой. Забудь, - добавил я. А внутри что-то протяжно взвыло на границе сердца. Тоскливо и с обречённостью застонало, словно произошло что-то непоправимое. Твоё тепло, Тим, я запомню на всю жизнь. Но жить с мужчиной я не буду. Это неправильно. И больно.

Уже выходя из зала, я услышал две фразы, которые благоразумно пропустил мимо ушей. Надтреснутый голос Тимура глухо отозвался в коридоре:

- Блядь… Егор, что происходит?

- Мальчик пришёл в себя. Дай ему время, - ответил доктор. – Одно могу сказать с уверенностью. Тебе будет очень трудно, парень. Очень трудно.

========== Глава 15. Больше я за тебя не умру. (Тимур) ==========

“Торчит толпа психов на кpыше летом-загоpают…

Hу один к кpаю подходит и писать начинает вниз…

Сзади его хватают коллеги и оттаскивают:

- Ты что, с ума сошел? А если кто внизу за стpуйку деpнет…упадешь!”. (анекдот)

В «Гладиаторе» было многолюдно. Этот кретинский китаец всё устроил наихудшим образом. Хотя чего другого можно было от него ждать? Я сидел в раздевалке, собираясь с мыслями. Похоже, в жизни настала чёрная полоса. Как же сильно я ошибся, когда самонадеянно решил, что Кешка принял наши отношения. Хренов, как дров. После ночи в доме Баринцева прошли целые сутки, а этот мальчишка по-прежнему делал вид, что я его изнасиловал и отшивал любые попытки поговорить. Отделывался лишь короткими «да», «нет», «может быть» и «ты о чём?». Только взгляды моего беса заставляли по-прежнему биться сердце. Тяжёлые, пронизывающие, ушедшие в себя – словно парень напряжённо о чём-то думал, взвешивал и медленно шёл к какому-то важному для себя решению. Я помотал головой. Зачем обманывать себя? Просто Кешка действительно сейчас решал, что и как будет дальше в его жизни. А я боялся его решения. Того, что он надумает. Потому что знал – бес способен это решение претворить в жизнь.

Пискнул таймер на серо-зелёной стене раздевалки, отсчитывая последние минуты перед моим выходом на ринг. Ли Хон устроил настоящий ажиотаж среди любителей подпольных боёв, явно рассчитывая срубить большие деньги. Я усмехнулся. Если этот пронырливый «мафиозо» рассчитывает на мой проигрыш, то он просчитался. Все эти три года я тренировался. Три дня в неделю приходил в один из городских спортзалов и вымещал свой страх на несчастном инвентаре. Сколько «груш» жалобно скрипело под моими ударами. Пару раз даже лопались, спуская на пол струи песка в предсмертном экстазе. Зачастую я выступал в качестве тренировочного партнёра действующим спортсменам. Что тоже играло важную роль в тренировках. Никогда не забрасывал связи с тренерами города. Так что я был в неплохой спортивной форме. И всё равно под ложечкой что-то вякало, ожидая возвращения на ринг.

Взгляд на таймер показал, что до выхода в зал осталось полминуты. Всё, надо собраться. Кивнув своим мыслям, я встал с лавки, оправил белую майку и широченные белые же с красным поясом боксёрские трусы. Любит же китаец, чтобы брызги крови алели на снегу. Я усмехнулся. Вот только в поэты сейчас податься осталось. После всего, что я узнал от Ли, оставалось только хокку писать и вешаться. Как я смогу рассказать такое Кешке? Это же сколько людей хотят до него добраться. Добрая душа в каком-то грёбаном медиа-холдинге в Чехии, какой-то аноним из России, а тут ещё и отец… Пусть и приёмный, но неужели из-за этого возможно так относиться к сыну? Ли Хон полчаса назад хмуро сообщил, что Семибратов-старший перевёл деньги на какой-то счёт в Швейцарии. Как отметил китаец, как раз столько, чтобы хватило нанять хорошего киллера. Что вообще происходит с людьми? Холодная злость загудела в голове, словно где-то рядом заработал трансформатор. Ли намекнул, что счёт этот принадлежит какой-то важной криминальной шишке в Иркутске. И как-то само собой сложилось в голове. Тот парень из гаража. Похоже, к моему бесу тянутся костлявые грабли не только из детства.

Таймер отщёлкивал последние секунды. Дверь раздевалки распахнулась, и в помещение сунул голову сухонький старичок-рефери:

- Пора!

Это был тот же тип, что полчаса назад намотал на мои руки эластичные ленты для минимальной защиты. На ринге у Ли Хона перчаток и шлемов не признавали. Всё было почти как в древности, на исторической родине бокса. Ну, разве что, медик явно получше в зале сидел. Я пару раз подпрыгнул, разминая голеностопные связки. Эх, где же ты, моя скакалочка? Сейчас бы разиков сто через тебя откенгурить, и можно будет порхать по рингу от каната к канату. Я вышел из раздевалки и очутился в полутёмном коридоре. Один его конец упирался в крашеную стену, а вот второй напомнил ворота в мой личный ад. Резко заныли сломанные когда-то рёбра. В животе завернулся холодный ком отстранённого страха. И этот ком я, вздохнув, убрал за грань своего сознания. Смотри и не парься, называется. Лёгкая трусца по коридору в сторону ринга всегда напоминала мне весы. Чем ближе заветный квадрат, тем больше спокойствия отваливал на мою чашу кто-то добрый на небесах. Так было раньше, до моего болезненного фиаско. Я ехидно спросил сам у себя: «Фиаско? Парень, да ты себе льстишь! Тебя размазали по рингу, словно овсянку по тарелке!» Резким движением рук я изгнал из головы лишние мысли. Римское правило жизни снова пришло на помощь. Делай, что должен, и будь, что будет. Я выбежал в зал, и сразу несколько прожекторов бросили в глаза свои мощные лучи, взорвав толпу зрителей вокруг ринга. Бодрый голос Ли виброножом пронёсся через тело:

- А вот и он! Человек, выстоявший три года назад против вашего любимого чемпиона целых два раунда! Встречайте! Ше-е-е-е-е-е-ерха-а-а-а-а-ан!

Десятки глоток подхватили моё второе имя, вознеся его под самый потолок высокого зала, где сиял квадрат софитов. Я быстро проморгался, помахал для проформы правой рукой, вызвав череду свистов из толпы и добежал до высокого ринга. Раз ступенька, два ступенька, будет весело. Проскользнув под услужливо поднятым канатом толщиной в моё запястье, попрыгал на плотно уложенных матах, продолжая разогревать тело. А потом послушно подошёл к рефери, торчавшему в красном углу ринга. Кто бы догадался, ёшкин помидор! С моими-то бело-красными трусами. Ну что ж, посмотрим, Ли, кого ты выставил против бедного меня. А голос Хона вновь разнёсся по залу:

- И второй сегодняшний боец! Великолепный! Беспощадный! И всеми любимый! Встречайте! То-о-о-о-о-о-ор!

Зал взорвался так, что я захотел пригнуться – а вдруг снесёт звуковой волной? Похоже, Ли рискнул своим фаворитом, которого готовил к бою с собой. На ринг взобрался тот самый мужик, который гонял на тренировке китайчонка два дня назад, во время моего первого визита в клуб. Он себе не изменил. Кожа, заклёпки, сплошной актив в БДСМ-паре. Я осклабился, предвкушая плотное знакомство. Рефери боя вышел в центр ринга и призывно вскинул руки. Зал мгновенно стих. Мы с амбалом подошли к судье и исполнили традиционное «здрасьте». Боец Ли добродушно смерил меня взглядом и с настоящим сочувствием подмигнул. Я не смог удержаться от подначки:

- А я резиновый! Устанешь ловить!

Кожаный, как я решил его называть в дальнейшем, прищурился и довольно пробасил:

- Ничего, я тебе не карандаш. Ластиком не сотрёшь.

И мы разошлись по своим углам. Мой подручный тут же сунул в привычно раззявленный рот капу. На стоматологов Ли предпочитал тратиться как можно меньше. За что я был ему даже благодарен. Выплёвывать зубы, морщась от простреливающей боли в подбитой челюсти – то ещё удовольствие. Я провёл языком по целым пока зубам, и рефери махнул рукой, давая отмашку сходиться. Звон первого гонга растворил в переливах металла даже самые невесомые шепотки в зале. И БДСМ-амбал горой ринулся к несчастному мне. Совсем как Кешка с его рвением отшить всех и вся, успел подумать я…

Было понятно, что ноги парня ещё плохо слушаются. Но на мою попытку помочь бес окрысился так, словно ему предложили лично кастрировать любимого кота. От зловещего огонька, полыхнувшего в глазах, я предпочёл держаться подальше. Хорошо, хоть во время обязательной утренней разминки парень не вырывался из моих лап. Правда, делать это он прекратил после того, как я проехался насчёт девственницы в опытных солдатских руках, а Егор просто дал ему подзатыльник. Наверное, помогло последнее. Кешка вытаращился на доктора, его губы задрожали, но в глазах так и не блеснуло ни капли. Молодец, пацан. Я усмехнулся и демонстративно отошёл на пару шагов, проворчав на уничижительный взгляд:

- Всё, всё, сейчас уйду за угол и ссыплюсь на пол горкой пепла. Почти убедил.

Бес недоверчиво нахмурился. Я же продолжил:

- Главное, помни! А также люби и скорби!

Увернуться от полетевшей диванной подушки было плёвым делом. А вот Кешка стоял уже твёрдо, сжав кулаки и шевеля ноздрями с пыхтящим звуком. Словно и не водило его только что из стороны в сторону. Доктор оторвался от какой-то занудной энциклопедии на тему разрезанных человеческих тушек и одобрительно хмыкнул. Иннокентий повёл напряжёнными плечами. Я же поднял примирительно руки:

- Всё хорошо, Кеша. Просто отлично. Ты только подумай, едва встал на ноги, а уже готов надавать мне пендюлей.

Парень угрюмо отвернулся в сторону большого окна. А меня понесло дальше:

- Ещё пару недель, и ты сможешь об этом не только мечтать. Да и вообще, парень ты крепкий.

Он недоверчиво скосил в мою сторону взгляд из-под немного отросшей чёлки.

- И очень мне нравишься. Так что знай, солнце, моя пятая точка всегда в твоём распоряжении.

Лицо Кешки мгновенно запылало жаром, уши покраснели, а доктор уткнулся в книгу, подрагивая плечами и седой макушкой. Парень судорожно вдохнул и выпалил, сверкнув свирепым взглядом:

- Придурок! Чего ты ко мне пристал?!

- Ты знаешь, бес, - ответил я, улыбаясь. И вышел из зала докторской квартиры, оставив парня плавать в непонимании. Знаешь, мальчик, я старше тебя и просто знаю, что именно сейчас мне нельзя оставлять тебя в покое. Иначе через некоторое время ты задавишь в себе настоящие живые желания, замкнёшься в «правильности», навязанной нашим ханжеским пуританским, несмотря на показушную распущенность, обществом, придумаешь себе стандартное будущее, найдёшь со временем девушку, поженишься и даже сделаешь ребёнка (а то и не одного), чтобы потом, с годами сожрать себя изнутри невысказанными желаниями, порывами и жаждой себя настоящего. И кончится всё тем, что сопьёшься тихо-мирно в гараже, поколачивая жену и порыкивая на детей. Или того хуже – неким особо тяжёлым вечером шагнёшь куда не надо, или достанешь из укромного тайника упаковку тех самых таблеток, из-за которых все беды уступают мечтам, самым последним в твоей жизни. Такого исхода для тебя не хочу, парень. И достану из скорлупы, которую ты взялся возводить вокруг себя, едва только позволил себе краем глаза увидеть настоящий мир. Когда-то мне повезло наткнуться на упёртого оптимиста, достучавшегося до меня. Да, я гордился такими мыслями, фланируя на кухню. Но вскоре понял, что сказать одно, а сделать - нечто совершенно другое.

Нет никого и ничего. Нет нигде и никогда. Кроме меня и противника. Уклоняюсь от кулака-молота, внутренне содрогаясь от мощи этого мужика. И раз. Подскок, прогиб, удар в каменный корпус. И два. Скручиваю корпус, уходя от новой попытки свернуть моё тщедушное тельце с просторов ринга. Ввинчиваюсь вперёд и вверх, толкая рукой плотный воздух. Вот это челюсть! Аж кулак пискнул. Похоже, буду потом пальцы долго со льдом нянчить. И три. Вправо, влево, приседаю, серия проникающих в корпус. И прикрывая голову руками от мощной подачи. Ну вот, теперь предплечий не чувствую. Здоровый, гад.

На его лице откровенное презрение. Ну вот, что я ему сделал? Этот пацан всё-таки смог раздраконить меня своими репликами через губу. Хорошо, хоть на личности пока не перешёл. К вечеру вчера дошло до того, что стоило мне просто мимо пройти, как звучало что-то вроде:

- Достал. Чего надо?

Мальчик борзел на глазах просто. Мне же оставалось только загадочно улыбаться и делать вид, что знаю тайну вселенной. Может, хоть это его побесит. Бесился бес бесовскою бесовщиной, всё ни беса не перебесится! Он же весь день напрашивался на ответ. Ну и получил, когда опять размял язык. Я же просто зашёл в зал за какой-то фигнёй для Егора, засевшего с ноутом на кухне. Так этот гад мелкий (ага, с меня ростом) снова злобно профыркал:

- Да хватит меня уже пасти! Жена, блядь!

Я повернулся к источнику звука, в несколько шагов достиг дивана, на котором восседал бес, сгрёб парня в охапку и посмотрел на бледно-решительную моську. Фунт презрения! Умеет же, мелочь тщедушная. Его глаза из прищуренных стали размером с два полтинника. На лице появилась смесь страха и… Чего? Неужели всё-таки за этими серыми озёрами с рыбами офигения в глубине колышется то, на что я так надеялся? Кешка упрямо поджал губы и попытался вырваться из моего капкана. Но я при этом почувствовал кое-что другое. И не смог удержаться, едрёный томат:

- Ты такой классный, бес, когда сердишься.

В голове блямкнули звёзды, срываясь с извилин. Врезал он мне вполне крепко. И таки вывалился из рук. Постоял с минуту, алея возмущённым лицом, а потом открыл рот, явно намереваясь прочитать на простонародном языке проповедь о необходимости примерного поведения для отдельно взятого извращенца. Я выдохнул:

- Прости, Кешка.

Бес подавился словами и отвернулся, продолжая сжимать кулаки. Потом глянул на меня в полоборота и ровно так, без эмоций, сказал:

- Ещё раз протянешь руки, яйца отобью.

Потирая саднящую скулу, я прикинул шансы на выполнение угрозы. И кивнул сам себе. Этот может. Бес притягивал меня к себе всё сильнее с каждым часом. Хотелось затискать, защекотать, отцеловать всего от носа до пяток. Пусть даже он будет отбиваться. Я отвлёкся от мыслей, заметив, с каким видом замер бес, разглядывая меня. Он что, принял мой кивок за согласие на… это самое, о чём он сказал? И теперь прикидывает, под каким углом осуществить антитеррористическую акцию? То есть он ЖДЁТ моих прикосновений? Надеюсь, он всё-таки сделает шаг к примирению. Тяжело играть в одни ворота.

Я его достал! Ликование буквально рвалось наружу, пробуя заставить пройтись гоголем, красуясь перед публикой. Но я не стал этого делать. Обойдутся. Просто стоял под жарким светом софитов и смотрел, как БДСМ-чудовище пытается собрать себя с пола и подняться на ноги. Рефери деловито отсчитал положенное и объявил конец боя. Три раунда меня молотили колоннами из каменных костей и мышц. Три раунда я плясал вокруг этого гиганта. Как говорят? Чем больше шкаф, тем громче падает? О, да, он упал громко. И теперь весь зал ждал слов Ли Хона. Я развернулся в сторону его стола, за которым сидели сам хозяин боёв, какая-то безвкусно одетая «блонди из высшего общества» и очевидный почётный гость события. Китаец заметил мой взгляд, усмехнулся и поднёс к губам микрофон, не выдернув его из штатива:

- Вот это был бой, дамы и господа! На ваших глазах! Боец старой гвардии! Низверг скандинавского бога грома!

Он возбуждённо вскочил.

- Нам будет о чём рассказать нашим детям и внукам!

Я же начал ощущать все отметины на теле от добрых рук дяди-великана. Разбитая нижняя губа начала припекать. Пара рёбер жалобно доложила о проблемах в дыхательном отсеке. А в голове зажужжали какие-то мухи – поймал-таки по касательной кулак-торпеду, не иначе. Просто в запале боя не особо заметил. Прилетело бы в морду, валялся сейчас вместо амбала. Предплечья вообще гудели, как арматура, по которой врезали стальной рейкой. Рефери схватил меня за руку и выволок на середину ринга, где без особого пиетета помахал моей лапой зрителям, откликнувшимся многоголосым рёвом. Потом я доплёлся до красного угла и рухнул на табурет, наблюдая, как помогают прийти в себя амбалу. Подручный захлопотал вокруг моей персоны в привычном ритме, пусть и давно забытом. Капа вон, вода на тыкву, полощем горло, гордо реет полотенце возле морды перебитой. Лепота.

Громкий крик из зала вернул меня в реальность:

- Тимур!

Я напрягся и стал озираться в поисках Кешки, ведь голос был его. Увидев, наконец, своего беса, понял, что глупо улыбаюсь. Всё-таки он пришёл.

Бес с кривой усмешкой спросил:

- А чего мне туда тащиться? Смотреть, как два мужика месят друг друга? Тоже мне, картина Репина.

Мне стало немного обидно. Ведь из-за него же теперь придётся выходить на этот драный ринг. Доктор хотел уже что-то сказать парню, но я, чувствуя небывалое раздражение, ползущее в груди, успел раньше:

- Не хочешь, не иди. Уговаривать не буду. Кто я такой для одного мальчика, чтобы уговаривать.

- Вот и нехрен мне тут…, - запнулся Кешка, - Я вообще домой поеду. Достало уже всё это.

Раздражение внутри заворочалось ещё сильнее. Но на этот раз обиду пришлось загнать в резервацию. Я одним рывком оказался возле парня, почти ласково запустил пальцы в его волосы и сжал. Бес зашипел, метая взглядом молнии. Егор немного отодвинулся, не выразив и капли удивления. Я же проговорил бесу в ухо:

- Говорить что-то о твоей же безопасности и бла-бла-бла я не буду. Тебе плевать на то, что случится с тобой? Ладно, твоё право. Плевать на то, как будем изводиться за тебя мы с Анатольевичем? Переживём. А теперь подумай вот о чём, бес. Ты приедешь домой, к родителям. И тут нарисуется киллер. Как думаешь, он только тебя порешит, или вас всех? Родителей, я смотрю, тебе тоже не жалко?

- Отпусти! – взвыл парень и вырвался из хватки. В его глазах заблестели слёзы. Похоже, я всё-таки слишком сильно потянул за шевелюру. Кешка потерянно сморщился и пробормотал:

- Тогда я просто уйду.

- И пусть меня убьют, такого гордого и величественного в позе надутой статуи, - закончил я за него фразу, - А обо мне ты подумал?

Это получилось как-то неожиданно и жалобно. В груди действительно что-то болезненно сжалось. Бес растерянно стрельнул взглядом сначала в доктора, потом в меня. И выдал:

- Я подумаю.

А потом сообразил, как это прозвучало в свете моего последнего вопроса. И снова покраснел. Я осторожно прикоснулся к его левому плечу:

- Когда меня будут избивать, Кеша, я хочу, чтобы за меня хоть кто-то в зале болел. Разве это так много?

- Это немало, - прошептал парень и отвернулся, - Не хочу видеть, как тебя бьют.

Моя рука сама легла ему на макушку и растрепала волосы. Бес напрягся и глянул исподлобья:

- Чтоб тебя там покалечили.

Мои губы невольно растянулись в широкой улыбке. Но время неумолимо шло вперёд. Надо было собираться в клуб. День за окном давно уже перевалил за полдень.

Ли Хон тоже услышал голос Иннокентия, это я понял потому, что ко мне через канат наклонился один из его подручных и зашептал:

- Господин Ли хочет с вами поговорить. По поводу вашего друга.

Я встал с табурета, и нехорошее предчувствие толкнулось в сердце. Рядом с Кешкой и Егором ниоткуда возникли четыре хоновских бойца совершенно неприметной наружности. Но делать было нечего. Мы находились на территории китайца, и надо было послушать, что он имеет мне сказать. Через минуту Ли, доверительно возложив свою руку мне на плечи, бесстрастно заговорил. И каждое слово тонким гвоздём проникало в сознание.

- Шерханчик, я ведь бизнесмен. И ты это знаешь. Сегодня мы заработали с тобой почти поллимона зелёных. А теперь подсчитай свою долю. Прикинул? Если брать по стандартному счётчику, тебе хватит на новую европейскую тачку не последней модели. И вот что я хочу тебе предложить.

Я дёрнулся, намереваясь резко возразить, но стальные тиски китайских пальцев сдавили плечо до кости.

- Дослушай меня, Тимур. Я хочу, чтобы ты вышел на ринг ещё три раза. Два раза ты победишь, а на третий мы двинем тёмную лошадку. И ты сдашь бой моему новому бойцу. Ставки как раз будут самые денежные. На тебя. Понимаешь?

Я ещё раз открыл рот, собираясь послать его куда подальше. Но Ли Хон снова заткнул меня одним движением большого пальца.

- Смотрю, твой новый друг пришёл поболеть за тебя. Ты подумай, Тимур, подумай. Он ведь может отсюда не выйти.

Словно шторка опустилась на сознание. Стало безумно спокойно как в голове, так и на душе. Непередаваемое чувство омерзительности охватило всё моё существо. И, видимо, что-то отразилось в моём потяжелевшем взгляде, потому что Ли убрал руку с моих плеч, прищурился и спросил, чуть наклоняя голову:

- Вот, значит, как, Шерхан? Это и есть твой ответ?

Я же протянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к его щеке со словами:

- У тебя никогда не было своей чести, Ли.

Китаец усмехнулся, зажмурившись на миг. Но в следующую секунду его чёрные глаза распахнулись от того, что я сказал дальше:

- Но от клановой чести ты не отступишься, ведь так?

Развернувшись к столу, я на какой-то бешеной волне схватил микрофон, поднёс его к губам и почти весело сказал на весь зал через динамики:

- Мне тут предлагают работу за жизнь моего парня.

Люди мгновенно стихли. Кто-то заливисто свистнул и заорал:

- Гаси пидоров!

Решение созрело сразу, бесповоротно и совершенно неожиданно. Снова память включила тот день, и боль в разбитом в кровь теле. И свет софитов, летящих куда-то вверх, вверх, к самому потолку, цвет которого я так и не смог вспомнить за эти годы. Почти осязаемый страх плотным коконом накрыл и принялся давить многотонным прессом.

- Предлагаю своё условие, - продолжил я с чувством падения в какой-то колодец, - Ты, Ли, выходишь со мной на ринг. И, если проиграешь, мы спокойно уйдём.

И паника вдруг испуганно лопнула, освобождая от своего присутствия. Под сводами «Гладиатора» повисла звенящая тишина. А потом зал взорвался воплями, криками, свистом. Как же всё-таки легко управлять этими придурками с деньгами. Теперь уже они не позволят Хону сделать что-либо против сказанного слова. Он заскрежетал зубами, хищно прищурился, вальяжно отнял микрофон и сказал, глядя мне в глаза:

- Когда ты проиграешь бой, тебе придётся целый год драться на моем ринге бесплатно, Шерхан. Это моё условие.

- Да хоть завещание, - рассмеялся я в ответ, - Согласен.

Когда-то ты меня сломал, Ли. Но на этот раз всё будет по другому. Уж я постараюсь. Или зря в твоих бешеных глазах мелькнули робкие искорки неуверенности? С этим настроем я и вернулся на ринг. А через пять минут, под бурю оваций, напротив меня встал худощавый китаец Ли Хон, моя боль, и мой страх. Человек, стёрший наши отношения кровавыми мазками три года назад. И грянул гонг.

Мир искажён потом и кровью, натёкшими на глаза. Я лежал на спине, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха сквозь боль практически во всех рёбрах. И щупальца этой боли впивались в каждую кость, каждый нерв. Ли посмотрел мне в глаза, безумно улыбнулся, тряхнул мокрой чёлкой, раскидывая капли пота, и сказал:

- Только так и может быть. Только так. Я всегда побеждаю. И я тебе это сейчас докажу, Шерхан.

Он исчез из поля моего зрения. Я с трудом повернул голову туда, где он скрылся. И увидел, как он с болезненной гримасой полез на канатную тумбу. Он что, решил записаться в реслингисты? И на кого он тут прыгать собрался? Запоздалая догадка показалась смешной шуткой. Я хрипло прошептал, надеясь, что он всё-таки услышит сквозь вой толпы зрителей, тоже понявших его затею:

- Я умру за тебя, Ли… Но разве так…?

Дошептать я не смог. Потому что небо обрушилось на мою жизнь убийственной плитой, зачем-то наряженной в спортивную униформу. Каждая кость в теле завопила, бросаясь осколками к сердцу…

Я понял, что стою на коленях, уперевшись кулаками в пол ринга. Внутри царило странное опустошение. Голова продолжала крутить в себе каждую секунду этого боя. С лёгким звоном зрение сфокусировалось, и я смог поднять голову. Ли валялся безжизненной тряпкой на расстоянии вытянутой руки от меня. Так, медленно ставлю одну ногу на стопу, вторую. Вроде, шатает не сильно. Также медленно я встал. Кто-то схватил за плечи и начал трясти, отчего в шее что-то ощутимо затрещало. Я растерянно уставился на лицо трясуна. Это кто-то очень близкий. Настолько свой, что без тени сомнения я почти упал на черноволосую орясину и приник к его губам в тёплом поцелуе. Рухнуть не дал кто-то третий. А потом раздражённый голос почти крикнул в ухо:

- Да стой ты, блядь! Хватит уже лезть со своими нежностями!

И вот тут я начал соображать чуть больше. Это же я на беса повесился. А держал нас Анатольевич на пару с рефери. Мы с Ли только что выясняли, у кого хрен толще. По-моему, так. Я стряхнул с себя чужие и не очень чужие руки, проигнорировав возмущённые вопли израненного тела. Подошёл, а точнее – доплёлся до Ли, опустился возле него на колени, затем оперся на локти возле его головы и попытался поймать взгляд мутных глаз. Поняв, что Хон меня увидел, я сказал:

- Только так и может быть. Только так. Ты тоже можешь проиграть. И я тебе это сегодня доказал, Ли.

Напуганные происходящим Егор и Кешка торопливо оттащили меня от китайца, сволокли с ринга и быстро понесли на своих плечах через коридоры к выходу. Егор встревожено оглянулся уже возле самых дверей на улицу, где царила ночь. А затем мы выползли наружу. Холодный майский воздух вернул мне подобие сил. И мы уже намного быстрее двинулись к машине врача. Анатольевич жёстко пресёк мою попытку сесть за руль «короллы», осторожно дав по шее. Эти двое усадили меня на заднее сиденье, Егор уселся за руль, а бес примостился рядом с ним. В голове снова завелась карусель, и я быстро опустил стекло в ближней дверце. Похоже, сотрясение неслабое. Взгляд зацепился за две фигуры, застывшие возле ворот на территорию клуба. Мужчины смотрели на нашу машину с невозмутимостью коров на выпасе. В сознании отложилось только то, что один из них был одет в дорогое пальто чёрного цвета, а второй… А вот второго я уже где-то видел. Как и толстовку, в которую тот был одет. Чёрт, ворота оказались прикрыты. Психиатр остановил свою дорогущую «Инфинити», с неохотой обернулся и проворчал:

- Нет, ты глянь! Они же гонятся за нами!

Кешка выругался и, выскочив из машины, рванул к воротам. Что-то проскрежетало и створки распахнулись. Бес уже хотел сесть обратно в салон, но замер с открытым ртом, уставившись туда, откуда мы приехали. Я с большим трудом извернулся на сиденьи и тоже посмотрел. Из дверей клуба на освещённую парковку высыпали человек десять. Пожестикулировав, они дружно рванули в нашу сторону. Двести метров никак не могли устроить меня в качестве расстояния до этих придурков. Я уже собрался прикрикнуть на Егора и Кешку, когда две давешние фигуры буднично выступили на сцену, освещённую несколькими уличными фонарями. Обладатель пальто вскинул обе руки и мир содрогнулся от рявка. У него явно были не пистолеты! И стрелял он в тех, кто бежал к нам. Второй, в толстовке, припал на колено и выставил перед собой пистолет со стволом-переростком. Шорох щётки по доске вплёлся в паузу между очередями. Несколько криков боли ударили по нервам. Кешка взвизгнул и пулей влетел в салон, съежившись на переднем сиденьи. Егор с матом нагнулся, захлопнул пассажирскую дверь и ударил по газам. «Инфинити» со свирепостью акулы пролетела ворота и вырвалась на простор одного из городских бульваров. А позади, на территории клуба «Гладиатор», что-то ярко полыхнуло, и по ушам ударил хлопок, заставив вжать голову в плечи.

Я пару минут просидел с отпавшей челюстью. Что-то в жизни происходило явно без моего участия. Это же был тот киллер! А кто второй? И кого он мне напомнил? Дорогой автомобиль вылетел на проспект, уверенно прошёл поворот и понёсся вперёд, обгоняя свет от фонарей. Мне снова вспомнилось лицо поверженного Ли Хона. Хорошо, что я не умер за тебя, придурок. С абсолютным покоем я понял, что сегодня на ринге скончались последние чувства к этому китайцу. Больше я его не боялся. А значит, дело того стоило. Лёгкое прикосновение к разбитой в кровь руке заставило повернуть голову. В полутьме салона кешкины глаза мерцали пролетающими огнями. Бес просто смотрел на меня, искривившись на своём сиденьи, и невесомо гладил тонкими пальцами мои многострадальные костяшки на правой руке.

________________________

Неожиданно большая глава))) Надо было многое показать. Подозреваю, что и дальше пойдут большие главы. События набирают обороты.

========== Глава 16. Ёж – птица гордая, пнёшь - загрызёт. (Наёмник) ==========

Почитал материал о войнах в России. И понял, что лучше уж я дам волю фантазии. Дабы избежать справедливых упрёков. Так что читайте, как альтернативную фантастику. Но только эту главу. =)

“В сумасшедшем доме больной тащит по полу за веревку зубную щетку. Подходит врач.

- Что с собачкой прогуливаетесь?

- Это щетка.

Врач отошел. Псих зашел за угол и говорит обращаясь к щетке:

- Ну, что, Бобик, здорово мы его обманули?”. (анекдот)

Поверить в то, что вот он, Федька, рядом, живой и здоровый, всё такой же бледный и аристократичный, я до конца так и не смог. Всё хотелось дотронуться, ощутить тепло кожи, мягкую нежность волос. Как восемнадцать лет назад. Но пальцы боялись ощутить совсем другое. Глаза всё ждали, когда по этой бархатистой коже поползут алые потёки. Сердце замерло в ожидании того, что жизнь снова уйдёт из этих голубых глаз. Как восемнадцать лет назад. В цифровой магнитоле что-то пшикнуло, реагируя на прикосновение тонкого ухоженного пальца Лобачевского. Салон отозвался первыми аккордами музыки. Секунда, другая, и мои губы слегка шевельнулись. Он снова читал мои мысли, этот волшебник. Играл Skillet. И тема под стать настроению. Scarecrow. Вот только почему именно я? Зачем он так старается быть той вороной, что готова сорваться в испуганном полёте прочь от меня?

Автоматная очередь взъерошила угол стены, за которой прятались вместе со мной ещё двое из нашего взвода. Сердце жадно отбивало секунды жизни, а в голове всё также панически пульсировала мысль про невозможность того, во что мы вляпались. Новогодний подарок для главкома, блядь, чтобы этих генералов распёрло. Ходили, конечно, среди нас, срочников и старослужащих, слухи о том, что штурм начнётся именно к Новому Году. Но что мы вот так повторим «блицриг» - ни в чьи мозги не пришло.

И вот мы уже полдня пытаемся пройти дальше первых улочек Грозного, оставляя на тротуарах и дорогах трупы и раненых. Где-то позади санитары пытались хоть как-то помочь тем, кого не успевали вытащить из-под кинжального огня. А поганец Лобачевский тихо ржал за моей спиной, приговаривая сквозь всхлипы какую-то чушь про «конец, с которым едва-едва успел познакомиться». Даже несмотря на страх, тугим узлом засевший в животе, на перекошенное до боли лицо, на судорогу в пальцах, прилипших к оружию, я тихонько подхватил этот смех. В памяти воскрес запах зимы, царивший в сарае, где нас определили ночевать, когда подразделение обреталось в Ханкале. Зимы, сена, пыльных бараньих шкур и наших раскалённых тел. И плевать нам было, что кто-то может зайти, что-то там увидеть. Разве что Фёдор благоразумно всунул черенок вил в изгибы двух ручек на створках деревянных ворот. Что мы там вытворяли, сейчас вспомнилось без всякого стыда. Потому что вокруг царила громкая, страшная смерть с металлическим запахом смазки, крови и тающего снега.

Кирпичная крошка вперемешку со штукатуркой висела в воздухе, не успевая осесть. Где-то рядом, за домом рванула граната, другая, третья. Горцы отчаянно дрались за каждый метр своей земли, за каждый забор, каждое окно. За каждый вздох. А я не понимал, какого чёрта должен воевать с ними за их дома, когда на родине у меня есть свой. Где живут мама и папа, где стоит фотография любимой псины, похороненной два года назад. Где младшая сестрёнка корпеет вечерами над учебниками, постигая гранит школьной науки. Что я здесь забыл?

Танки нам не помогли. Никто не хотел бежать рядом с ними потому, что плотный огонь противника сразу сосредотачивался на этом стальном гробу, стоило ему сунуть рыло вперёд. Где-то далеко слышались гортанные крики на непонятном языке. Федька выматерился, заставив старшину рявкнуть что-то про «язык за зубами». Все мы сделали вид, что не поняли. Тем более совсем рядом опять рванула граната. А потом над нами скрипнула деревянная рама окна.

Мы сидели в машине Лобачевского, глядя на пробуждающийся город. Я не спрашивал его о том, почему пацана надо защищать. Он не напоминал о том, что у меня приказ убрать парня. Всё это пока не имело значения. Потому что мы заново пытались привыкнуть к присутствию одного в жизни другого. Фёдор шевельнулся и глухо спросил:

- Ты не сможешь меня простить?

- За что прощать? – вяло отозвался я. Действительно, за что мне прощать того, кто должен лежать в коме и принимать лекарства, купленные на кровавые деньги, из-за которых я когда-то впервые пошёл на убийство. Правда, мне не за что прощать того, кто ни разу за восемнадцать лет не дал мне понять, что с ним всё в порядке. Не позвонил, не подал знака. Даже когда я приезжал, пусть и редко, в ту проклятую клинику, где он лежал на кровати, бледный и, как я думал, спящий каменным сном. Все эти годы он просто притворялся. И сейчас я не мог заставить себя спросить самое важное. Почему? А мир внутри меня медленно трескался, погружаясь в тёмную бездну равнодушия, припорошенного опустошающим горем. И это горе медленно проникало в глаза, стоя шипованными лапами на сердце. Наверное, я это заслужил.

Резкий скрип заставил нас вскинуть головы. Но я успел увидеть только, как грязная рука швырнула куда-то к нам что-то круглое. Одно, второе… Старшина вдруг посмотрел на нас дикими глазами и упал на живот, очень странно сжавшись. И мир взорвался бурой вспышкой окружающего пространства. Когда я немного пришёл в себя, мир вокруг звенел, выгрызая с дикой болью последние крохи понимания происходящего. В глазах плавала искажающая всё муть. А по лицу бежало что-то тёплое и очень липкое. Липкое потому, что всё никак не удавалось стряхнуть с ладоней то алое, что я нащупал на своём лице. Взгляд сам собой нашёл Федьку, скребущего каблуками сапог асфальт. Он зачем-то пытался слиться с осыпавшейся штукатуркой старого дома. За потёками крови на голове его взгляд был пуст. Словно кто-то выключил огоньки в глубине уже не голубых, а грязно-серо-синих стеклянных глаз. И я понял, что кричу. Но не слышал ни единого звука, кроме этого страшного звона. А потом Лобачевский странно замер и куклой завалился на спину, став похожим на выброшенную марионетку. Как та, что я видел в детстве, в театре кукол. Дикий животный страх вонзился в каждый кусочек тела, скрутил, подрывая с асфальта. И я побежал прочь от страшной картины.

Конечно, я заслужил всё, что происходило потом в моей жизни. Потому что бросил своего Федьку под стеной того дома, в окружении наших убитых сослуживцев. Но я не сомневался в одном – если бы старшина не лёг на ту пару гранат, не сидели бы теперь вдвоём в машине во дворе какого-то дома в заштатном городишке. И не давила бы с такой силой вина. Конечно, потом я вернулся. Когда нашёл санитаров, и они попытались взять меня в оборот, рвался так яростно, что им проще было пройтись со мной, чем усмирять буйного салагу.

Почти чистая, пахнущая водкой, ладонь медбрата скупо прошлась по лицу солдата, закрывая распахнутые пустые глаза. Я тупо смотрел на часть себя, с кровью вырванную жизнью из души, и тихонько напевал глупую колыбельную песенку. Над головой кружилось серое небо последнего декабрьского дня 1994 года. И никакими взрывами нельзя было разогнать эти облака.

Потом в госпитале мне сказали, что Федька остался жив, но лучше его теперь не видеть. Врачи отказались что-либо говорить. Какое-то время спустя, когда меня комиссовали по контузии, я поднял на уши полковую управу, пытаясь найти хоть какие-то сведения о том, где держат Лобачевского. А ещё через месяц смог пробиться к нему через все заборы, препоны и всякую бумажную мерзость.

В палате было холодно и мертвенно тихо. Мой вампир лежал на койке, укрытый серой простынёй, и спал. Хоть меня уже и просветили, что это кома, но я, едва дождавшись, когда медсестра закроет дверь, выходя наружу, всё равно встал перед ним на колени, схватил за прохладную руку и зашептал, чувствуя, как по лицу текут слёзы:

- Проснись, волшебник. Пожалуйста, проснись. Мне надо так много тебе сказать, Федя.

Но он так и не открыл глаза. Ни тогда, ни через день, ни через год, ни через пятнадцать лет, когда я приезжал к нему в европейскую клинику. Так думал я. Но не так было на самом деле. Я повернул голову и наткнулся на внимательный взгляд холодных голубых глаз. Вопрос сам сорвался с губ:

- Как давно?

Застывшее небо плеснуло в ответ настороженностью. Фёдор понял, о чём я, и всё также глухо ответил:

- Восемнадцать лет, Андрей.

- Так много, - выдохнул я и зажмурился, - Ты позволял мне думать, что валяешься в коме.

Открыв глаза, я полез в карман толстовки. Где-то там всё ещё была так и не иссякшая пачка дорогих сигарет. Фёдор глухо добавил:

- На это есть причины.

Прикурив, я затянулся и выдохнул:

- Скажи…

И словно испугался готового сорваться вопроса. Пряча горечь, подступившую к губам, я тряхнул головой:

- Молчи, волшебник. Всё, что ты мог сделать, ты уже сделал. Видимо, я действительно сильно перед тобой виноват.

Его взгляд изменился мгновенно, став холоднее арктического льда. Фёдор уронил голову на руки, лежавшие на руле. И хрипло сказал:

- Ты ни в чём не виноват, Андрей. Совершенно.

И я не утерпел. Столько сил ушло с момента встречи в тёмной квартире боксёра, чтобы не дать этому слову прозвучать. Но держать его на цепи стало невыносимо. Росомаха горячей обиды, глодавшей всё нутро раскалёнными зубами, вырвалась-таки на свободу:

- Почему?

Почему ты, вампир, держал всё в тайне? Почему позволил мне так страдать, глядя на твоё лицо каждый раз по приезду в клинику с заботливыми сестричками и жадными докторами? Почему ты не убил меня? Холодные кольца гнева сдавили голову, наполняя её серой пеленой. Почему ты так со мной? За что?

- Прости, - прошелестело дыхание моего бывшего, первого и единственного, любовника.

Мы высыпали из автобуса на плац части-отстойника. Офицер, сопровождавший нашу группу призывников, с деланно бодрым видом прошёлся перед толпой уже не гражданских, но ещё и не военных, типов, которых доставил в расположение части. Его усталый взгляд на миг задержался на мне, а потом скользнул на кого-то за моей спиной, блеснул узнаванием и скользнул дальше. Я же оглянулся, чтобы посмотреть, кого ещё оделили вниманием, кроме моей драгоценной персоны. И буквально врос в голубое небо, ожившее в глазах высокого черноволосого парня одного со мной роста. Его губы дрогнули в улыбке. Новобранец, как и я, он почему-то не воспринимался таковым ни на грамм. Зачем-то одёрнув старую чёрную спортивную куртку, парень мягко отодвинул в сторону ещё кого-то и шагнул ко мне, протягивая руку:

- Приятно познакомиться. Фёдор Лобачевский. Волшебник.

Я глупо моргнул, но ехидство не дремало. Оно ответило за меня:

- Андрей Скворцов. Просто царь.

И мы уже широко улыбнулись друг другу. Почему-то в глубине души родилась уверенность, что это знакомство – навсегда.

- Я не могу тебе ничего рассказать, царь. Не сейчас, - произнёс Лобачевский, оторвался от руля и вздохнул. – Но я рад, что ты мне по-прежнему доверяешь.

- Что? – не понял я.

- Ты просто пошёл за мной этой ночью, - объяснил Фёдор. – Не требуя никаких лишних слов. Просто взял и пошёл. Спасибо, Андрей.

Я горько усмехнулся не застывшей половиной лица. Вот так всегда. Стоит переволноваться, и старая контузия даёт о себе знать. Что можно было ответить на эту благодарность? И я промолчал. А в салоне снова заиграл всё тот же трек. Холод рвался поселиться в каждой клеточке онемевшего от переживаний тела. Холод… Как тогда.

Сквозь щели между досками сарайных стен на сено и брошенные бараньи шкуры падали тонкие лучики зимнего солнца. Наше дыхание невесомыми клубами пара рассеивалось где-то совсем рядом. Но нам не было холодно. Совершенно. Безумие, нахлынувшее, стоило очутиться наедине, было до странного последовательным. Три месяца намёков и хождений вокруг да около, потом месяц робких прикосновений и поцелуев, от которых хрусталём вздрагивала каждая жилка напряжённого тела, растекаясь огненно-рыжим счастьем плавящегося стекла наших сердец. И два месяца маршей, переездов, ни единой минуты свободной, чтобы побыть вдвоём. А теперь Ханкала. И так вовремя подвернувшийся сарай. Шинели полетели на сено, следом отправились гимнастёрки. Колючее сено с хрустом приняло на себя нас самих, наши огонь и первобытную страсть первооткрывателей. Двое мальчишек, которым едва исполнилось восемнадцать, не могли насытиться друг другом. Я дал волю своему голоду, отпустив на свободу руки, губы, плещущее в сердце непонимание всего и вся. И пусть всё катится к чёрту. Его губы были всё также сладки и упрямо-нежны. Его пальцы вошли под мою кожу, заставляя тело прогибаться самопроизвольно, не зависимо от того, хочу я вот так похотливо извиваться под жадным хищником, или не хочу. Хочу, блядь… До боли в паху, до яростного каления в груди, до судорожной холодной дрожи в пятках.

Это состояние не прервалось даже тогда, когда Федька нагло стащил с меня армейские брюки и впился в член, словно ребёнок в первый чупа-чупс в своей жизни. От дикого сравнения я захихикал, но тут же снова провалился в негу, застившую всё вокруг. Сжигающая истома начала стягиваться к краю, за которым возможно было только бессознание. А Федька жестоко прекратил свою игру, судорожно завозился, скидывая сапоги и штаны. А потом уселся на меня, вызвав щемящий удар под дых, стоило только увидеть его бледное тело, тонкое, не испорченное постоянными физическими упражнениями. Как это могло быть, при ежедневных часовых тренировках? Хотел бы я знать… Выбросив из головы всю эту дурь, я со всё большим удивлением смотрел на моего волшебника. А он достал откуда-то снизу (изогнувшись при этом так, что моя крыша безвольно пискнула) прямоугольник фольги. Одним болезненно-сильным движением, вогнавшим моё тело в очередной обвал удовольствия, раскатал по всей длине моего детородного орудия презерватив, приподнялся и, помогая себе рукой, стал медленно опускаться на член. Фёдору явно было больно, а мне растоптало остатки самообладания. Но страсть и молодость взяли своё. И, раскачиваясь в такт, мы смотрели друг в друга, сливаясь в том сумасшествии, о котором никогда не расскажут во дворе знакомые мальчишки, а дома бледно-красно-нервные родители…

Наверное, по наитию я сжал правой ладонью твёрдую горячую плоть Федьки. Он застонал, продолжая взмывать и опускаться. А потом нас накрыло. Одновременно. Так и осталось в памяти ощущение бесконечности, рухнувшее на меня вместе с Лобачевским. И запах пыли, сена, бараньих шкур и мороза, жавшегося по углам старого сарая в горах. И тонкие лучики солнца, любовно скользившие по содрогающейся спине волшебника. И мои слова:

- Я пойду за тобой на край света, вампир.

Утро окончательно победило сонную ломоту просыпающегося города. Этой ночью мы с ним сотворили маленькое чудо, если можно так назвать голливудскую разборку на парковке возле спортивного клуба. Мальчишка и его старшие приятели снова ушли от опасности. Я усмехнулся и потушил докуренную сигарету. Пора было прекращать стенать и биться в истерике. Чуть прикрыв глаза, я спросил:

- Значит, защита?

- Да, Андрей, - также унёсся от прошлого вампир, - Моя задача защищать парня.

- А моя – «погасить», - я усмехнулся. – Какая ирония судьбы, не находишь?

- Может, всё-таки скажешь, кто твой посредник? – уже в который раз за ночь подкатил с непрофессиональным вопросом Фёдор. – Пойми, это очень важно.

- Ты сам знаешь, что на такие вопросы не отвечают, - я пожал плечами.

- Ты прав, - он слегка наклонил голову. – Но я должен был попытаться.

- Я могу ответить тебе, волшебник, - почему-то решил сказать я.

Фёдор вскинул на меня горящий взгляд. Я же продолжил:

- Если ты скажешь, кто посредник у тебя.

Лобачевский грустно улыбнулся, повернулся ко мне всем корпусом, смяв полу дорогого кашемирового пальто, и сказал:

- Паганель.

У меня перехватило дыхание от неожиданности. Он что, спятил? Называть ник своего посредника бойцу конкурента… Слова застряли в горле. И обессиливающая растерянность охватила всё тело. Я повторил:

- Паганель.

Фёдор непонимающе уставился на меня:

- Ты зачем повторя…

И замер, поймав за хвост ту же самую мысль, что сразила меня. Мы смотрели друг на друга в полной прострации. Ни один посредник в здравом уме и твёрдой памяти не станет брать два заказа на один «объект», тем более – такие взаимоисключающие. Если, конечно, это не Паганель. Лобачевский как-то слишком задумчиво посмотрел мне в глаза, после чего хрипло попросил:

- Дай сигарету, царь.

Я дал, а кто б не дал? Особенно, когда на тебя смотрят, как на внезапно ожившего покойника. И только потом до меня дошло – Лобачевский никогда не курил раньше, да и за эти дни я что-то не видел у него сигареты во рту.

========== Глава 17. Hasta la vista, безумие. (Иннокентий) Отсчёт 3. ==========

Глава огромная, многоступенчатая, событий вагон. Так что буду выкладывать кусками))) Чтобы помучить. А если серьёзно… Так получилось. Тут есть заморочка, из-за которой буду писать её ещё и завтра, а возможно и послезавтра. Так что решил выкладывать её частями.

“Женщина жалуется врачу - психиатру:

- Мой муж ведет себя очень странно. Выпив кофе, он съедает фарфоровую чашку, оставляя только ручку.

- Действительно, странно, - говорит врач, - ведь ручка вкуснее”. (анекдот)

Отсчёт - 3.

10:00.

Тимур всю ночь изображал облезлую мумию, периодически жалуясь на боли и одиночество. Я с некоторым удивлением открыл для себя, что это очень даже приятно, когда вот так вот подкрадываются, тихонько укладывают голову на коленки и жалобно так смотрят в глаза. Ну, прямо кот из мульта про людоеда. Но всё равно что-то внутри продолжало холодно обмирать, стоило кавказцу дотронуться рукой до плеча или пальцами к пальцам. Неужели он не видел, как это на меня действовало раньше и действует до сих пор? Словно в прорубь на Крещение нырял. Чтобы избежать таких неприятных ощущений, я всё утро старался держаться от него подальше. Но это мало помогало. Он ведь просто был. Здесь и сейчас. Одного этого хватало, чтобы во мне периодически вспыхивало раздражение, готовое сорваться с языка уже настоящими оскорблениями. И только чудо, а также что-то внутри меня, говорящее про «подумай» и «успокойся», пока ещё удерживало меня от полного скандала и раздрая. Всё-таки доктор ничем не заслужил истерик с моей стороны. Да и квартира его. Жалко всё-таки посуду и мебель. Я ещё раз осмотрелся на кухне, откуда только что ушёл врач, а следом за ним уполз обклеенный пластырем и перемотанный бинтами Гиляров. Взгляд в который раз за последний час зацепился за чёрную с золотой росписью вазу. В голове нарисовалась счастливая картина того, как эта крепкая штука разлетается о твердокаменную голову одного озабоченного санитара.

Лежавший на столе мобильник заорал нотами искажённого полонеза Огинского. Звонил отец. Я тут же схватил аппарат:

- Алло! Папа!

- Привет, сын, - раздался в трубке тёплый голос бати. – Ты бы наведался к нам. Совсем уже забросил предков. Всё где-то приключаешься.

- А что такое? – забеспокоился я. – С мамой всё в порядке?

- Нормально всё, успокойся, - вздохнул отец. – Тут на твоё имя пришло письмо от какого-то адвоката. Контора московская. Называется «Шелехов и Шелехов». Тебе это ни о чём не говорит?

- Нет, - на миг задумался я и рассмеялся. – Ну ты даешь, пап! С чего мне должно быть знакомо это название?

- А вот мне говорит, сын, - голос отца стал каким-то усталым. – Так что приезжай. Письмо на твоё имя, так что открыть его можешь только ты.

Всегда он такой. Я улыбнулся. Его принципиальность в некоторых вопросах честности и порядка – одна из причин, почему я так любил своего отца.

- Хорошо, пап. Сегодня же заскочу. Вас когда можно дома застать?

- Мы весь день дома сегодня. Ну всё, ждём, - он отключился, а я пошёл в зал. Баринцев и его работник сидели на диване и обсуждали новости, которые как раз крутились на экране большого плазменного ТВ. Тимур с горящими глазами закончил фразу, поворачивая ко мне голову:

- …с этими рейтингами уже совсем охренели. Новости с кровищей они ставят как «от двенадцати лет», а старое доброе кино типа «Полосатого рейса» записали аж в «шестнадцать плюс».

Анатольевич, расслабленно развалившийся в углу дивана очень мирно и по-домашнему подался к санитару и привычно потрепал за волосы, проворчав:

- Ну, ворчун старый. Меня за пояс заткнёшь.

Со вспыхнувшим раздражением я громко заявил:

- Мне домой надо попасть. Срочно. Сейчас.

Доктор пожал плечами:

- Надо, значит съездим. Моя малышка всегда готова.

Его рука соскользнула с головы Тимура на плечо. А я резко отвернулся, чувствуя нарастающий гнев. Они что, совсем?! Никого не стесняются… Дать бы этому доктору той самой вазой! А этот гад! Столько говорил про всякие нежности, а сам… Я оторопел от избытка нахлынувших чувств. Ну, обидно же. Чёрт бы их побрал. Минут через десять мы все трое уже сидели в машине. Когда доктор, ещё в квартире, попытался осадить засобиравшегося Тимура, то получил в ответ громкое рычание и взгляд исподлобья от Гилярова, и, как ни странно, горячую просьбу от меня. Отчего-то мне не хотелось оставлять этого гада без присмотра. Да и спокойнее как-то с ним в компании. Заодно и за ним самим приглядеть можно. Он же сплошное недоразумение стал в последнее время. Поймав себя на этой мысли, я притих. В какое последнее время? Словно знаю Гилярова уже давно. А ведь прошло-то всего ничего. Чуть больше недели. Или меньше? Чего-то я совсем запутался.

Дорога до дома заняла всего двадцать минут. В нашем небольшом приморском городе все районы можно пересечь за сорок минут. Так что вроде бы полгорода проехали, а на деле – так, по единственной большой улице покатались. Когда «инфинити» свернула в родной микрорайон, я почувствовал дурноту. Взгляд выхватил знакомую дорогу в гаражи. Внутренности скрутило в приступе паники. Но рука Тимура тут же мягко опустилась мне на плечи, а сидели мы рядом на заднем сидении, притянула к тёплому боку и успокаивающе погладила по голове. Прикосновение к волосам было так болезненно приятно, что даже мурашки побежали. Я мгновенно дёрнулся, отчего Тимур зашипел, словно хвостоотдавленный кот, но тут же испуганно спросил:

- Ой, прости! Больно?

- Ничего, до свадьбы заживёт, - пробурчал Гиляров, морщась и потирая бок. Я ехидно пробурчал:

- С доктором своим обнимайся!

На что Тимур удивлённо выпрямился, глянул на меня с каким-то нехорошим интересом и перевёл взгляд на зеркало заднего вида. Что-то его там развеселило. Анатольевич там что, рожи корчит? Достали! Обидевшись на весь белый свет, я демонстративно сложил руки на груди, и только тогда понял, что машина давно остановилась. Баринцев с чего-то вдруг довольно фыркнул, а затем проворчал:

- Валите с базы, дети мои.

Выбравшись из машины на асфальт парковочного кармана во дворе собственного дома, я осмотрелся. Очень давно здесь не был. Но ничего не изменилось. Коленки снова задрожали, и пришлось ковылять к знакомой скамейке. На деревянных брусках красовалось несколько новых вырезанных надписей, а так даже цвет не изменился. Не красили её, что ли, всё это время? Какой-то знакомый, напряжённый и немного испуганный, голос раздался со стороны подъезда:

- Кешка? Ты?!

Я обернулся, и сердце на миг замерло, забыв, как надо биться. На крыльце стояла Наташка, моя бывшая одноклассница, и с холодным прищуром измеряла мою натуру взглядом удава, завидевшего птичье гнездо. Словно оценивала – добраться и сожрать, или пусть само упадёт? Бля-а-а-а-а-а, сейчас будет разборка. Но тут её глаза удивлённо распахнулись, уставившись на что-то или кого-то вне поля моего зрения. Наташкин голос стал каким-то очень придушенным, когда она почти пропела:

- Тимур Олегович! Господин Гиляров! Можно ваш автограф!

Санитар возник сбоку от меня, глядя на барышню не менее озадаченно, чем я. А Наташка эдаким невесомым существом подплыла к скамейке, перебирая ладными ножками в ношеных джинсах. И была она такая вся светящаяся, что мне захотелось быстренько влезть между ней и Тимуром, чтобы не совалась куда не просят. А нахалка самым беспардонным образом вцепилась в запястье санитара, бережно обойдя забинтованные пальцы, и промурлыкала, глядя на Гилярова с видом кота, унюхавшего рыбу:

- Вы были великолепны вчера! Я давно фанатею от бокса! И помню ваши бои три-четыре года назад. Вы мой кумир!

Я медленно выпадал в осадок, слушая эту тарабарщину. Наташка и бокс? Надо же, с какой стороны иногда люди открываются. А Гиляров сдержанно улыбнулся и сказал:

- Если у вас есть чем и на чём писать, то можно и автограф.

Натали взвизгнула от полноты чувств, залезла в один из карманов своей фирменной курточки цвета спелого персика. На свет появился чёрный маркер. Девушка торжественно распахнула куртку совсем, гордо демонстрируя белую водолазку, натянувшуюся на вполне повзрослевшей груди одноклассницы:

- А можно прямо тут? На груди!

От собственного нахальства она даже порозовела. А во мне всё сильнее закипала злость. Руки так и чесались отдёрнуть Тимура от этой… Этой… О, точно, профурсетки и хамки! Охренела же совсем – суёт свои сиськи прямо под нос кавказцу! И ладно, если бы кому другому! Так нет же, Тимуру! Гиляров тем временем спокойно взял в негнущиеся пальцы маркер и размашисто нарисовал свой автограф прямо на… Я сглотнул и задышал чаще, стараясь унять поднявшуюся злость. Да он что сегодня? Вообще с крыши упал? Разливался соловьём, а теперь, стоило увидеть бабу помоложе, как… Как что? Вопрос, возникший в глубине ярости, словно открыл кран на трубе Ледовитого океана. Я что, ревную? Морда у меня, наверное, в этот момент, была откровенно тупая. Иначе как объяснить вопрос Наташки, прозвучавший минуту спустя:

- А ты, Кеша, совсем не поумнел. Глупость так и плещется в глазах.

И вот тут я окрысился. Смерив её взглядом усталого посетителя борделя, приподнял брови и елейно спросил:

- Ваты много ушло?

- Чего? – не поняла, по своему обыкновению, Натка.

- Много ваты, говорю, подкладывать пришлось в бюстгальтер? – пояснил я.

Девушка вмиг побагровела, гордо задрала голову и выдала:

- Хам.

Развернувшись, она отошла на несколько шагов, оглянулась и с загадочной улыбкой показала мне средний палец. Есть что-то в жизни неизменное, всё-таки. Наблюдавший из машины всю эту картину доктор громко засмеялся, а Тимур сел рядом со мной на скамейку и прошептал на ухо:

- Ты так мило ревнуешь, бес.

Я вскочил, смерил его самым ледяным взглядом, на какой был способен, и пошёл к подъезду. Нет, когда-нибудь я его прибью! Бодрые шаги возвестили о том, что боксёр двинулся следом. В подъезде тоже ничего не изменилось. Старые почтовые ящики, обшарпанные крашеные панели на лестничных маршах.

В дверях нас встретила мама. Последовавшие затем суета, обнимашки и прочие телячьи нежности я решил перенести стойко. Всё-таки они действительно за меня переживали. Что мама, что отец. Когда все перездоровались, мы выползли на нашу огромную кухню, где мне и вручили обычный с виду конверт с печатями и визами. А я и не знал, что у нас в городе есть представительство столичной адвокатской конторы. В послании меня лаконично просили посетить офис фирмы, дабы обсудить вопрос какого-то наследования. Я недоумённо уставился на родителей. Мама заметно нервничала, а вот папа был спокоен как танк. Он криво усмехнулся и спросил:

- Ну что? Поехали?

Гиляров хмуро переводил настороженный взгляд то на меня, то на отца, то на окно. С чего это он вдруг стал нервничать? Я пожал плечами:

- Конечно, надо съездить. Всё-таки, наследство. А вдруг у меня троюродная бабка померла в Бразилии, где много-много диких обезьян по имени Педро?

Батя хохотнул и поднялся с мягкого уголка, где сидели они с мамой:

- Тогда я сейчас вызову такси. За машиной лень тащиться в гараж. Собирайся, мать.

Гиляров почему-то продолжал нервничать. Я озадаченно понаблюдал за ним украдкой, а потом махнул рукой. Успею разобраться.

========== Отсчёт 2. ==========

Доктор говорит, что пациенту становится хуже. Не нервничать!

Отсчёт - 2.

12:35.

«Здравствуй, Кеша!

Мне так много надо тебе написать, но всё время останавливает страх. Представляешь, сынок? Я боюсь того, что ты вообще не откроешь этот конверт, не развернёшь письмо, порвёшь или сожжёшь. И, возможно, будешь прав. После всего, что тебе пришлось пережить по моей вине, я всё пойму. Но так я хотя бы расскажу правду тростнику. Ты помнишь нашу сказку про волшебную дудочку? Ты всегда так в неё верил, мой мальчик. А как ты смеялся, когда дудочка играла на городской площади о том, что у короля ослиные уши. И у нашего с тобой короля оказались ослиные уши. Но я предпочла закрыть на это глаза. Я не буду оправдываться, что-то объяснять, а просто поплачу, снова вспомнив, как ты жался, кричал, а я…»

В этом месте текст превратился в сплошное размазанное чернильное пятно. Словно писали не в наше время, а когда-то, ещё перьевой ручкой. И на бумагу попала вода, растворив буквы. Спокойствие, поселившееся во мне ещё в родном доме, было непривычным, даже пугающим. Но почему-то так было – правильно. Вот и всё. Это письмо, врученное мне юристом в филиале конторы «Шелехов и Шелехов», вцепилось в разум колючками букв. Сначала конверт не хотел открываться. А может – это я не старался так уж срочно узнать, что же такого написала мне госпожа Инесса Лобачевская, проживавшая в Чехии, ныне покойная год уже как. Серая бумага шелестела в пальцах, словно отговаривала лезть в эти тяжёлые воспоминания. Оторвавшись от строк, я окинул взглядом всех, кто находился в большом кабинете. От фикуса до продолжавшего почему-то нервничать Тимура. Отец с мамой даже не смотрели на меня. И от этого было тошно. Но я тут же одёрнул себя, заметив бледность маминого лица. Она очень переживала, а папа старался приободрить её, забыв обо всём на свете. А под потолком медленно кружился фанерный самолёт, зацепленный за рожковую люстру банальной скрученной ниткой. И было в этом что-то, помогающее смотреть на мир свысока. Надо же, оказывается, у короля – ослиные уши. Я усмехнулся, а потом ещё раз посмотрел на конверт. Инесса Лобачевская. Совершенно чужая мне женщина писала о вещах, про которые я и понятия не имел. Может, всё это полная чушь, с наследством? Нет, вон и моё имя написано. И фамилия правильная – Семибратов. Я тряхнул головой. Как там Тимур выражается? Ёшкин помидор? Сначала надо дочитать письмо, а уж потом думать. Всё потом. Я снова поднял к глазам лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком.

«…папа твой не смог остаться сильным. Потому что знал, кто ты такой. А он так хотел собственного ребёнка. К чёрту его со всеми мечтами. Он поломал жизнь тебе, мне, твоему старшему брату. Да, Кеша, Владимир Шмидт не был твоим отцом. Ты Лобачевский. Был, есть и всегда им останешься. Ваш с Теодором отец, Кшиштов Лобачевский, погиб, когда тебя ещё не было в планах. Я не знала, что беременна, когда произошла та авария. Нелепость, как и вся эта жизнь. И погиб он из-за меня. Никогда себе этого не прощу. Да, сынок, я за полгода до того связалась со Шмидтом. Так никогда и не смогла понять, что мной руководило. Может быть, это будет донельзя банально. Но остаётся только сказать: «Так получилось», и пожать плечами. Вот сейчас ты можешь подумать, что твоя мама совсем без сердца. Сгорело моё сердце в тот день, когда погиб твой настоящий отец. А потом я совершила вторую ошибку, вышла замуж за человека, который тогда показался мне самым сильным, самым понимающим, самым-самым на всём белом свете. Глупо поступила, уже через месяц после аварии. Теодор так никогда меня и не простил. Он считает, что ты сын Владимира. Я так и не смогла рассказать ему. Знаю, он обвинил бы меня во всех смертных грехах, а особенно – в очередной лжи. Но, когда ты приедешь…»

День за окнами сиял майской яркостью, едва начавшей зеленеть. Где-то шумела дорога. А самолёт, словно живое существо из сказки, начал кружиться быстрее. Отметив это, я поймал себя на мысли, что вокруг непривычно тихо. Пробежался взглядом по родителям, остановился на Тимуре. Тот о чём-то разговаривал с Анатольевичем, решившим на этот раз, что в машине сидеть – «туфта полная, я вам не таксист, меня это тоже касается». Они говорили, а вокруг меня было странно тихо. Мысли вернулись к письму. Как интересно, я – сын трёх отцов? Нет, двух. А между ними гвоздик. Родившийся в груди смешок был самым немым и нелепым из существующих. Горло сжалось в лёгкой, но мокрой судороге. Я взглянул на адвоката. Парень лет двадцати пяти в приличном костюме, с лохматой чёрной шевелюрой наперевес, сидел за столом, разбирая бумаги. Действительно, много у него таких, как я. Таких? Внутри всё задеревенело. Таких больше нет, наверное. Один папаша сделал и сдох. Второй многократно поимел и тоже сдох. Та, кто мнила себя моей матерью, замечательно раскаялась… И умерла. Кто следующий? Мама с папой? Сердце бешено ударило в рёбра, толкая плотную горячую волну к глазам. Так вот ты какая, ярость, вяло констатировал я. Или братишка, ни разу не виденный, ни разу не появившийся? Как там его? Теодор. Федька по-нашему, по рассейски. Не знаю, и знать не хочу. Мысли вязко поворочались в мозгу, а потом сердце остановилось. Совсем, словно его и не было в груди. Мой взгляд зацепился за Тимура. Или его очередь? Как-то это… Что-то словно заскулило в душе. Гиляров, наверное, из этих… Экстрасекс. Мои губы скривились в болезненной ухмылке. Потому что кавказец как-то почуял мой взгляд, оглянулся, и его лицо словно столкнулось с лунным светом. Неужели так бывает? Чтобы бледность вот так, разом, проступила по всему лицу? И чего это он? Вроде бы я не нервничаю. Хоть бы рядом присел, что ли. Покатав эту мысль на кончике пустоты в голове, я стал читать дальше.

«…случилось то, что случилось, Теодор всё устроил. Но он запретил мне и в страшном сне искать встречи с тобой. Он даже письма тебе писать запретил. Он очень сильный человек, причём я не про физическую силу, поверь. Он всегда делает, что говорит. Мой старший сын всегда меня пугал. Но я почему-то верю, что вы найдёте общий язык. Один мой знакомый сфотографировал тебя по моей просьбе, когда приезжал на ваш Дальний Восток по делам холдинга, который теперь станет и твоим тоже. Ты очень похож на Кшиштофа. Даже такое твердолобое существо, как твой брат, против факта не пойдёт. Для него всегда была важна семья. Ради семейного дела он лишил себя личной жизни. Я это точно знаю. Насколько я знаю, для своей второй половинки он вообще сказался мёртвым. Вроде бы. Я не выясняла. Я, хозяйка большого бизнеса, не рискнула выяснять что-либо про собственного сына. Но речь не об этом, Иннокентий. Речь о том, что теперь, когда ты читаешь эти строки, меня нет в живых. Таково моё желание, высказанное адвокату. Это письмо ты получишь только после моей смерти. Раз читаешь, значит…»

Ослабевшая рука упала на колено вместе с листком бумаги. В ногах родилась мерзкая трусливая дрожь. А он всё-таки сделал это. Ну точно – экстрасенс. Тимур довольно грубо тряхнул меня за плечи. Не хотелось ему отвечать. Зачем? Пусть просто побудет здесь и сейчас. Вот прямо здесь и сейчас. Как тогда, после каждого чёрного сна. Пусть он просто будет у меня. И хоть бы кто-нибудь выключил уже этот проклятый вентилятор. Зачем так раскручивать самолёт? Он же фанерный, далеко не улетит. Странное письмо. Больше вопросов оставляет, чем ответов. Теодор всё устроил… Что устроил? Почему? И о чём сказал отец тогда на кухне? Будто название адвокатской конторы ему что-то говорит. Нет, все вопросы потом. Надо дочитать. Вот только прорвусь через эту клятую центрифугу. Какого чёрта всё так крутится? Я постарался взять себя в руки. Ещё не хватало грохнуться в отключке. Что там дальше… Опять бред про фирму, какие-то советы, рекомендации, опять советы. Эта Инесса что, думала, у неё сын до хрена экономист? О, а вот дельное что-то. Про помощь.

«Запомни это имя, Иннокентий. Тамара Цехаришвили моя первая помощница. Она грамотный опытный специалист, умеет руководить и всегда поможет тебе советом. Можешь ей доверять. После моей смерти вы с братом будете владеть холдингом на пару. Я в завещании разделила право наследования на вас двоих. Вы мои дети. И я верю, что вы справитесь. Сможете узнать друг друга поближе, и всё будет хорошо. Я рассчитываю на тебя, Иннокентий. И надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь.

Твоя мама, Инесса Лобачевская-Шмидт.

P.S.Люблю тебя, сынок».

Голова словно включилась. Вот уж любила, так любила! Аж сама под мужа толкала… Ма… Нет, язык не поворачивался произнести это слово. Моя мама сейчас сидела здесь, в конторе. Вместе с папой. Тимур спросил:

- Ты в порядке?

- Всё нормально, - ровно ответил я, возвращаясь в привычное уже спокойствие.

- Надеюсь, - с настоящей тревогой произнёс Гиляров. – Что там написано, если не секрет?

И я банально протянул ему бумагу. Словно самому себе. Какие могут быть секреты от того, кто успел стать частью меня… Я на миг оторопел. Что там сейчас подумалось? Часть меня? Тимур кончиками пальцев, очень осторожно, словно оттуда могли ринуться в атаку сотни мерзких мокриц, растянул письмо и стал читать. А я просто сидел рядом и смотрел на его лицо. Он так забавно хмурился весь день, а сейчас вообще стал мрачнее тучи. Захотелось прикоснуться к усталым морщинам возле глаз и бережно-бережно разгладить их. Чтобы этот замечательный человек не страдал. А ведь всё из-за меня. И губа припухшая, и эти синяки, и ссадина на скуле. Сколько же ему пришлось вынести из-за меня за какие-то считанные дни. Мысли были настолько непривычные, что я даже испугался. Все эти мелочи, вроде раздражения, неприязни, злых шуток – я что, боялся себе признаться до конца, что этот парень, который старше меня больше, чем на десять лет, стал мне настолько близок? А я ведь обещал, что обманывать себя никогда не буду. И обманывал все эти дни. Понимал, но не принимал, чего-то боялся. А вот Серёга с Матвеем тогда приняли всё, как есть. За что я им и отомстил. Господи, спасибо тебе за того ублюдка с ножом. Он тогда действительно спасал наши души. А мою… Похоже, спас. Царства небесного ему желать – да ну нах! А вот отодвинуть в прошлое, похоже, выходит. Я снова усмехнулся, что получилось на удивление легко. И почти наяву увидел, как человек с красными глазами лихо крутанул чёрный клинок и убрал за спину. На чёрном лице прорезалась красная улыбка. И чёрный силуэт танцующей походкой стал удаляться в красный горизонт. Который стал стремительно голубеть. А потом тень, уже полупрозрачная, почему-то подняла вверх правую руку, словно прощалась. Я вернулся в реальность, моргая в полной прострации. И тут вспомнил слова отца ещё раз, встал со стула, подошёл к мрачным родителям и сказал:

- Мам, пап, всё нормально. Эта женщина мне никто.

- Замолчи, - вдруг вскинулась мама. – Не смей так говорить. Она тебя родила!

- И под мужа положила, - равнодушно пожал плечами я. Мама слабо вскрикнула и утопила лицо в ладонях. Отец тут же обнял её за плечи и глянул на меня так, что сразу вспомнились школьные деньки (прогулы, двойки и кары небесные). Но сейчас это не подействовало. Я спросил:

- Пап, что ты дома сказал про эту контору?

Отец уже по-настоящему холодно ответил:

- Мы уже не один год имеем дело с одним человеком. Недавно он позвонил и сказал, что с нами должны связаться представители международной адвокатской конторы «Шелехов и Шелехов». Так и получилось.

- Что за человек? – во мне пробудился полусонный интерес.

- Твой брат.

Всё, пора челюсть привязать к башке бинтиком… Отец вздохнул, невесомо погладил маму по волосам, после чего наклонился к её макушке и пробормотал:

- Лена, возьми себя в руки.

Мама тяжело вздохнула, выпрямилась и бодро, я даже почти поверил, сказала:

- Ладно, я пойду приведу себя в порядок.

Она встала и вышла из кабинета в приёмную. Где-то там должна была маячить секретарша, способная дать ответы на вопросы и указать верное направление в дамскую комнату. Батя кашлянул и неожиданно позвал:

- Тимур! Давай к нам.

Кавказец и Анатольевич присоединились к нам в одном конце большого кабинета. Молодой адвокат продолжал что-то там перебирать и выписывать. Отец с усмешкой глянул на три каланчи над собой:

- Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Разговор пойдёт об этих покушениях.

Егор Анатольевич враз как-то посмурнел, скривился и проворчал:

- Давайте-ка без меня. Пойду покурю. Своих дел хватает.

- Да, да, конечно, - уважительно кивнул отец. Тимур уставился на доктора, словно увидел в первый раз. На что Баринцев лишь усмехнулся и сказал:

- А ты чего ждал? Мне хватило войнушки возле «Гладиатора». Помочь… Чем смогу, буду помогать. Но я всегда помнил старое правило, Тимур. Меньше знаешь, крепче спишь. И тебе бы посоветовал. Но не в этот раз. Я правильно понимаю?

- Ладно уж, - Тимур явно смирился с решением доктора и облегчённо махнул рукой. – Вали на перекур. Подбросишь потом до моего дома?

- Жду на улице, - с этими словами Анатольевич «удалился с собрания». Я смотрел на всё происходящее с отстранённым интересом. Отец невозмутимо сказал:

- Люблю честных людей. С ними всё проще. Да садитесь уже, достали!

Мы с Тимуром послушно рухнули на мягкие стулья. Папа же начал рассказ:

- Тринадцать лет назад со мной связался старый друг, можно сказать, боевой товарищ, и попросил о встрече. Мы с Леной позвали его к нам домой. И он приехал не один. С каким-то парнем. Так и познакомились с Теодором Лобачевским. Тогда он произвёл впечатление очень больного нервного типа. И вот эти двое сразу взяли быка за рога. Они попросили нас усыновить мальчика. Вот так вот, ни много, ни мало. Оказалось, что у парня какие-то крупные семейные проблемы. И ему надо уезжать далеко и надолго. А брата сдавать в детский дом тошно. Потому что его матери он мальца не доверит даже под расстрелом. Мой друг между делом рассказал, кто этот Теодор для него. Оказалось, что он сослуживец сына моего друга. Тот погиб в первую чеченскую при штурме Грозного. И теперь этот Тео ему как сын. Они очень нас просили. И таки уговорили.

Отец сумрачно усмехнулся, глянул на меня и тепло подмигнул:

- Не жалели ни одного дня. Веришь, Кешка? Ну, разве что…

Его глаза приобрели остроту стали..

- Только та история с гаражом. Ты знаешь, сын…

Он прикрыл глаза и продолжил:

- Если бы не тот маньяк, я бы тебя потерял. Мы с мамой тебя могли потерять. Понимаешь?

Я сглотнул, недовольно поёжившись. А отец снова заговорил:

- Если бы вы там сделали, что собирались – у нас не было бы сына. Если бы маньяк тебя всё-таки убил – у нас не было бы сына. Самое страшное во всём этом то, что я даже рад, что всё получилось именно так. Если не брать в расчёт того, что ты, Иннокентий, мог бы вообще не затевать ничего такого мерзкого.

Я вздрогнул, поймав на себе взгляд отцовских глаз, в которых выкристаллизовался леденящий покой.

- Да, Кеша, да. Ты действительно думал, что я ничего не знаю? Это ведь ты пустил слухи. Ты настроил своих приятелей. Ты сделал первый шаг. Но теперь я могу тебе признаться. Хоть всё решил страшный случай, фатум, называй, как хочешь… Но черту ты так и не перешагнул. Поэтому у нас всё ещё есть сын.

В моей голове снова забил колокол. Пересохшее горло потребовало воды, а сердце захотело сбежать из груди. Но это истеричное состояние паники почти сразу ушло, изгнанное пофигизмом. Отец хмыкнул, проследив мои эмоции, и сказал:

- Теодор Лобачевский пообещал помогать деньгами. И всё это время действительно помогал. И раз в год, за день до твоего дня рождения, он звонил, чтобы сказать всего одно слово. Спасибо. Потом случилась эта дрянь, в которой ты, сын, принял самое непосредственное участие. А дальше – твоя кома. Теодор всё равно продолжал нам помогать. И, как всегда, позвонил перед твоим днём варенья, Кешка. Но только вместе со спасибо предупредил об адвокатах. Ну и начался этот бардак. Когда случилось первое покушение, я перепугался. Но не знал, как позвонить Теодору. А он, похоже, всегда в курсе, что с тобой происходило, Кеша. Потому что через день после убийства в клинике он позвонил сам. И посоветовал сделать кое-что немедленно. Это было разумно. Собрав все активы, я связался с одним человеком со странным прозвищем. Паганель, прямо как герой книги Жюля Верна. Перевёл деньги и назвал имя, которое мне посоветовал Теодор. Даже не имя, а такое же прозвище. Волшебник. Представляете, ребята? Словно в шпионском триллере.

Отец потёр пальцами виски.

- И то, что произошло вчера ночью возле «Гладиатора», подсказывает мне, что в твой жизни, Иннокентий, действительно появился волшебник.

Молчавший всё это время Тимур нервно облизал губы и сказал:

- Мне не даёт покоя одна вещь.

Он поморщился, сложив на груди забинтованные руки.

- Вчера на стоянке их было двое. И я уверен, что один из них приходил в мою квартиру, когда мы удрали к доктору. Эта толстовка, фигура, лицо. Я не мог ошибиться.

- Охренеть, - выдал я, услышав новость. Но всё равно, особых эмоций это не вызвало. Словно всё ещё шло по инерции. Папа покивал и сказал:

- На этот вопрос мы ответ вряд ли узнаем.

В кабинет адвоката стрелой ворвался доктор с горящими глазами и хищно искажённым лицом. Не успели хлопнуть дверь и грохнуть сшибленный стул, как Анатольевич выпалил, отдуваясь:

- За нами пришли!

- Что за… - вскинулся Тимур, опережая нас с отцом. Но так и застыл, когда в двери появился опрятный хрупкий азиат в деловом костюме-тройке. Гостя сопровождали два типа откровенно бандитского вида. От идентификации их не спасали даже чёрные строгие наряды. Тимур немного спал с лица. Я тут же ухватился за его локоть:

- Кто это? Что случилось?

- Уважаемый Шерхан, - азиат вежливо поклонился. - Господин Ли Хон просил передать вам, что не держит обиды. Но напоминает, что он бизнесмен. И вы должны отработать образовавшийся долг.

- Это какой ещё долг? – Тимур даже подобрался как-то по тигриному. Охрана визитёра нервно напряглась. Но азиат тут же поднял руку и ответил:

- Сейчас объясню.

Он шагнул вперёд, а потом словно что-то взорвалось. Доктор улетел под стол, отец закаменел под дулом небольшого пистолета в руке одного из помощников азиата. А Тимур сжатой пружиной застыл, глядя в мою сторону белыми от страха глазами. Страха за меня. Я это отчётливо понял спустя долю секунды, ощутив у кадыка прохладное железо. Из-за моей спины раздался голос визитёра:

- Ты задолжал господину Ли Хону жизнь этого мальчишки. И теперь будешь делать то, что тебе скажут. Договорились?

А мне всё происходящее показалось очередным сном. Это было настолько нереально, что я даже захихикал, не разжимая губ. Тимур испуганно посмотрел на меня и обмяк. В эту секунду где-то в стороне прозвучал ещё один голос, молодой и безгранично самоуверенный:

- Господин Чен, если не ошибаюсь?

Рука азиата чуть-чуть дрогнула. Но голос у него так и не изменился, когда он ответил:

- Да. У вас какие-то проблемы, господин юрист?

Так это же тот молодой адвокат, дошло до меня, вызвав новый приступ смеха. Этот-то куда лезет?

- С вами хотят поговорить. Можете отпустить мальчика.

А сам-то! Моё состояние заколебалось между истеричным смехом и желанием разнести что-нибудь, но тут же пришло в норму. Дело-то житейское. Мало ли на свете самоубийц? Бывают и такие вот оригиналы. Чен, или как его там, всё так же ровно спросил:

- И кто это?

- Господин Хёидяо.

Железяка мгновенно убралась от моего горла, и я растерянно шагнул к Тимуру, который стоял как вкопанный. Что-то попалось под ногу, поехало, и я рухнул прямо в лапы очнувшегося санитара. Гиляров крепко прижал меня к себе, продолжая смотреть за происходящим. Я извернулся и уставился на открывшееся поле боя. Спутники Чена вновь изображали из себя истуканов. А китаец вдруг стал болванчиком. Он стоял навытяжку, слушая, что ему говорил кто-то по мобильному телефону. Покивав секунд семь, азиат выдохнул:

- Да, господин Хёидяо. Я так и передам. Всего вам доброго.

После чего молча вручил адвокату его мобильник, что-то прошипел на своём языке, отчего бойцы мгновенно испарились с горизонта (только дверь скрипнула), и с видимым расстройством поклонился нам чуть ниже, чем до этого. Чен невозмутимо сказал:

- Приносим свои извинения, что побеспокоили друзей господина Хёидяо. Этого больше не повторится.

И тоже покинул кабинет. Я почувствовал лёгкое жжение на коже шеи и потянулся потереть. А потом уставился на красные от крови пальцы. Похоже, у давешнего китайца не такие уж железные нервы. А вот нож очень острый. Меня снова разобрал смех. Выползший из-под стола доктор пробурчал, отряхиваясь:

- Я так и знал! Надо было валить подальше… Интересно, а что это за тип такой, этот господин Соб…

Он замолчал, уставился на меня и покачал головой:

- Ну вот. У парня истерика. Папаша, займись сыном.

Отец отмер и поволок меня из кабинета, через приёмную в туалетную комнату. Мама, встретившая нас рядом с искомым помещением, чуть не схватилась за сердце, но отец слегка прикрикнул на неё, и она тоже захлопотала надо мной. Когда мы, наконец, вышли, замыв царапину у меня на шее, доктор и Тимур о чём-то тихо переговаривались. Баринцев смерил меня взглядом, удовлетворённо кивнул и сказал:

- Идите погуляйте, парни. Ну, там, в парк, что ли. Вам надо успокоиться. Особенно Иннокентию надо. Топайте. А мы тут с Борисом Михайловичем и Еленой Александровной поговорим о том, о сём.

Интересно, о чём это? Но спросить мне не дали. Тимур настойчиво вытащил меня из офиса на улицу. Взгляды, которые он бросал при этом, где-то в глубине души заставляли нервничать. Что ему от меня опять надо? На дворе сиял майский день. Хотелось парить в небе и кидать вниз атомные бомбы.

========== Отсчёт 1. ==========

15:20

В солнечном парке мне стало немного лучше. Пока шли пешком до городского места отдыха, майский ветерок на пару с солнцем слегка прочистили мозги. Уже сидя на одной из лавочек, расставленных по парковым дорожкам, я почувствовал откровенный стыд. То, как я вёл себя сегодня, теперь показалось откровенной дурью. Тимур безмятежно восседал рядом, поглядывая по сторонам. Но я видел, как он был напряжён на самом деле. Быстрые взгляды то на меня, то по сторонам, заставляли меня сердиться прежде всего на самого себя. Все вокруг переживают, пытаются понять, что же всё-таки происходит, а я веду себя как недалёкая тупая блондинка, которой всё нипочём. В груди зашевелилось что-то, похожее на раскаяние. Я прикоснулся к руке Тима, привлекая его внимание. Он тут же накрыл мою ладонь своей и с неподдельной заботой в голосе спросил:

- Что такое, Кеша?

- Прости меня, - моя голова поникла, так не хотелось показывать ему, что глаза вдруг очутились на мокром месте. – Веду себя, как истеричка.

- Всё хорошо, солнце, - руки Тимура тут же обхватили меня за плечи, даря ощущение покоя и безопасности. – У нас всё будет просто отлично. Ты мне веришь?

У нас… Это было сказано так просто, буднично и тепло, что безумная стена, возведённая мной за эти дни из напряжённого спокойствия, попыток язвить и истеричной подвешенности в голове, начала истончаться, пропуская жалящие душу слёзы. И он, Тимур Гиляров, ещё крепче обнял содрогающееся тело своего пациента. Сил как-либо сдерживаться дальше просто не было. Я плакал, вымывая из сердца что-то тёмное, то, что до сих пор угнетало с непреодолимой силой. Гиляров же невесомыми касаниями собирал мои слёзы шершавыми пальцами, заставляя тянуться за прикосновениями. Наверное, это была истерика. Но тихая, без судорог, криков и катания по асфальту. А вокруг бегали пёстро одетые дети, гуляли мамаши с колясками, слонялись парочки. Сквозь слёзы, цепляясь руками за Тима, я смотрел на мир вокруг, залитый ярким весенним солнечным светом, и ловил всей опустошенностью своей шелест молодой листвы на полуголых ещё деревьях, слушал дребезжащий шорох буйных самокатов, счастливые крики радостно гомонящих подростков, устроивших в десятке метров от нас, среди кучки берёз, что-то похожее на салочки. Тимур молчал, но делал это так, что не было роднее человека на всём белом свете. А над нами медленно возносило в небо кабинки ажурное колесо обозрения.

Я почувствовал себя ребёнком, тем мальчишкой десяти лет от роду, который носился здесь с друзьями, лопал сахарную вату, устраивал футбол надувными шариками, смеялся и вытирал с носа мороженое, единственный стаканчик которого съедали всей компанией. Время, бесконечное и неумолимое, вдруг повернуло вспять, давая возможность вспомнить каждое мгновение далёкой счастливой жизни, в которой не было цепенящей боли в комнате с весёлыми обоями, не было опустошающего чувства безысходности, не было той жрущей заживо обиды на мальчишек, способных быть самими собой, на Серёгу с Митькой. В той жизни не было больниц, убийств, погонь и драк. Не было там стрельбы, страшных писем от незнакомых женщин, таинственных братьев, которых в глаза никогда не видел. И я больше не дам отнять у меня вновь обретённую целостность, не дам вернуть меня в желтый полумрак гаража, не дам ничему нарушить то, что я когда-то потерял, а сейчас нашёл заново. Я отлепился от Тима, посмотрел в небо и с улыбкой сказал:

- Хочу сладкого.

Тимур засмеялся и сдёрнул меня с лавочки. Мы пошли туда, где в центре парка, на площади, громоздились ларьки со всякой разностью. И уже на подходе к пёстрой броуновской толпе гуляющих среди палаток людей Тимур вдруг прижал меня крепко к себе и без зазрения совести поцеловал в висок. Позади раздался жизнерадостный гогот, а потом последовала реплика:

- Га, гляньте, народ! Пидорки гуляют!

Моего долгожданного спокойствия это не нарушило. Пока Тимур размышлял над дилеммой, проигнорировать или в табло зарядить, я вывернулся из его объятий, развернулся и уставился на весельчака. А тот уставился на меня, моргая в полной прострации. Ну, уж эту харю я не мог не узнать. Даже спустя полтора года. И с ленивой нежностью в голосе спросил:

- И в каком подвале бомж сдох, что ты ещё на свободе, Козырь?

Старый недруг, водила гоп-компании в соседнем с моим районе, откровенно сглотнул, сунул руки в неизменные спортивные штаны грязно-синего цвета и паскудно так улыбнулся в ответ:

- Кеша нарисовался, хрен сотрёшь! Пацаны, да это же Кеша!

Рядом с Козырем зашевелились трое сопровождающих такой же неприметной наружности подвальных крыс. Меня аж передёрнуло. Неужели я был таким же? Да ну нах! Даже как-то поплохело, совсем чуть-чуть. Только чтобы успокоиться ещё больше. Как говорится, нет проблем – это хорошо, есть проблема – не хрен мозг парить, решай здесь и сейчас. Тимур спокойным голосом спросил, развернувшись рядом со мной:

- У вас проблемы, мальчики?

- Усохни, дядя, - огрызнулся Козырь, но по его глазам я увидел, что в голове у гопника защёлкали шестерёнки. Он явно оценил внешний вид и безмятежный взгляд кавказца. – Просто хочу поговорить со старым другом. У нас свободная страна, и я могу себе это позволить.

Таких оборотов речи я от него не ожидал. Но ещё большим сюрпризом для меня стали чуть насмешливые слова Гилярова в ответ:

- А я не могу тебе это позволить, мальчик.

Он что, спятил? В голове зазвенел тревожный колокольчик. Козырь же всегда начинал землю рыть, когда его называли малышом, мальчиком или ребёнком. Тимур властно положил руку на моё левое плечо и спросил, повернув ко мне какое-то даже одухотворённое лицо со смешинками в глубине глаз:

- Подождёшь в сторонке?

- Вот борзый! – гопник опешил от такой наглости. Его сявки что-то согласно пробухтели. Мимо нашей тёплой компании шустро пролетела какая-то мамочка с мелким карапузом в кильватере. Её испуганный взгляд мельком скользнул по живописной картине и стёк в сторону, деловито изображая равнодушие, под которым ойкнуло самосохранение. Я усмехнулся и на каком-то хрустальном тёплом чувстве нагло припал к губам Гилярова. Потому что знал – ни за чью спину прятаться не буду. Рядом с ним любая гора станет ковриком, а любое море – ливнестоком. И это чувство заставило нас напряжённо уставиться друг другу в глаза. Карий взгляд Тимура настойчиво спрашивал: «Ты уверен?», а я лишь жмурился от удовольствия, отвечая: «Более чем». Руки Тима подхватили мою немаленькую тушку и крутанули под аккомпанемент его смеха. Я хлопнул его ладонью по макушке:

- Отпусти, громила!

- Не хочу, - прошептал он, ероша волосы на моём виске. - Вдруг опять передумаешь, бес.

- Дурак, - пробормотал я в ответ и ещё раз коснулся его губ своими. - Отпусти.

Почувствовав под ногами асфальт, я с усмешкой обхватил ладонями голову Гилярова, въерошив пальцами чёрные волосы:

- Что ты там ляпнул про подождать в сторонке? Ты забыл, что я тоже уличная шпана, Тим. Из песни слова не выкинешь.

- Но ты ещё слаб, - испортил момент Гиляров, но не сильно. Я нарочито проканючил:

- Но ты же защитишь бедного меня, солнце? А подножку и я могу вовремя подставить.

От нашей сумасшедшей наглости гопники превратились в сваи, стукнутые сваезабивательной машиной. Щёлкнула одна мировая секунда, вторая, третья. И пришедший в себя Козырь прокомментировал охрипшим голосом:

- Блядь, да вы чё, совсем охуели? Пацаны, гасим этих уёбков!

Он подался вперёд, но тут же отшатнулся потому, что под его ноги с весёлым звоном приземлился конец длинной мотоциклетной цепи, явно склёпанной из нескольких. Я чуть не икнул от неожиданности и метнул взгляд на того, в чьей руке находился другой конец страшенной штуки. Точнее, на ту. Нет, на тех… Звонкий голос одной из девушек прервал повисшую было тишину:

- От ож паны такие тороплявые. Мы малость уравняем шансы, шановны млади. Правда, сеструха?

- Истину глаголишь, сеструха, - отозвалась вторая, точная копия первой. Гопники стали похожи на обдутые созревшие одуванчики. И было от чего. Близняшки просто убивали своим внешним видом. Дикая помесь готичности и металлерного рокерства выносила мозг любому, кто это видел. На обеих девушках были чёрные берцы, кожаные штаны и косухи. Но что это были за косухи! Приталенные, явно перекроенные под девичьи фигуры, куртки просто выпячивали на показ груди обеих неформалок. Куски цепей, шипы и прочие радости жизни блестели по телам девиц вызывающе и нагло. Лица наших заступниц казались бледноватыми. Под левым глазом у хозяйки цепи чернела нарисованная слеза. На правой щеке второй багровела роспись оптического прицела. А ещё эти молодые дамы были стрижены почти под ноль. И ёжики у них были разного цвета. Владелица стального поводка для оборзевших гопников небрежно провела тонкой ладошкой по синей поросли на своей голове и сказала:

- Бачишь, сеструха, какие мы красные? Млады вже голоса потеряли.

- И не молви, сеструха, - отозвалась обладательница красного ёжика на макушке. – Мы ж с тобой неподражаемы.

Козырь сотоварищи успел технично удалиться от нас в окружении кодлы. И теперь величаво уплывал по дорожке в далёкие дали по делам, ведомым только ему. Я спросил у нежданных защитниц:

- Вы кто?

Девицы жизнерадостно заулыбались, и синеволосая протянула руку:

- Будем знакомы. Алекта.

- Ева, - присоединилась к сестре вторая. Мы с Тимуром пощупали тонкие ладони и назвали себя. Алекта глянула вслед кодле, поморщилась и спросила:

- А чего этим гопорям надо было от таких красных младов?

- Геев не любят? – надула чёрные губки Ева. – Здесь как медвежий угол, право слово. Говорила я тебе, сеструха, надо в Германию ехать на практику.

Тимур поинтересовался:

- А вы откуда такие красивые?

- Из Венгрии, - дружелюбно ответила не менее черногубая Алекта. Я ещё раз пробежался взглядом по близняшкам. И обратил внимание, что ни у одной из них нет пирсинга. И не смог удержаться, чтобы не спросить об этом. Ева нарочито медленно потянулась, захрустев кожаной амуницией, пышущей жаром от солнца, и, с большим интересом заглянув мне в глаза, сказала:

- Так мы же не мазо, млад.

- Мы любим причинять боль, а не терпеть, - улыбнулась Алекта. Тимур немного настороженно спросил:

- Почему вы заступились за нас?

- А як же, - без притворства удивилась Ева. Её сестра звякнула цепью и принялась её сматывать:

– То не дело, таким храпом на меньший народ переть. Где таковое видано?

- А вы неплохо говорите по-русски, - подытожил я. Эти два чуда заулыбались ещё лучезарней, напугав пацана на самокате, проезжавшего мимо по дорожке. Тимур, наконец, расслабился и нагло сграбастал меня к себе. Это было так классно, что я чуть не заурчал от его тепла. Девчонки засмеялись, и Алекта предложила:

- Хочу сладкого, сеструха. Идём?

- А пошли, - согласилась Ева, глядя на свою двойняшку искрящимися глазами. Потом глянула на нас:

– Лясы потреплем, млады? Вы парни боевитые, по мордам видно.

Пока стояли в очереди за мороженым, а потом поглощали его в тени разлапистого кедра, затесавшегося в парковые насаждения, познакомились поближе. Сёстры действительно приехали из Венгрии. И занесло их на Дальний Восток от того, что у обеих шило в одном месте шевелилось. Волонтёрки они оказались. Мы с Тимуром сначала даже не поверили. Но они на полной серьёзе предъявили нам временные удостоверения городской социальной службы. Оказалось, что их определили обслуживать каких-то бабушек на дому. Продукты принести, за лекарствами сбегать, и всё такое. Вот только бабушки попадались почему-то все как одна проблемные. От которых наши соцработники чуть не выли. А сёстры отбивали у бабушек всё желание трепать нервы. Стоило одной из них появиться на пороге.

Всё время, пока мы с девицами болтались по парку, я не отпускал руку Тимура, а он то и дело пожимал мои пальцы. И майское солнце, склоняясь на вечер, добродушно пригревало сверху, мечтая о чём-то своём. А в моей голове больше не было странных мыслей. Родители и недородители, гараж, брат, киллеры? Что ж, это всё часть моей жизни. Разве плохо, когда она так богата? А проблемы… Буду думать о них лицом к лицу. Добро пожаловать в себя, что ли?

========== Отсчёт 0. ==========

Лучший способ вылезти из болота депрессняка - сесть за комп и начать писать. Спасибо за терпение.

19:45

Бухта, на берегу которой стоял наш город, была по весеннему сине-зелёно-серой, словно сама не могла решить, какого же цвета ей быть, встречая близкое лето. Бодрый пронзительно-синий вечер окружал нас чистой прозрачностью майского воздуха. И, как ни странно для такого времени, высокая гряда, по которой тянулась наша главная дорога, была пуста от любителей пройтись по видовым площадкам. Врезанная в сопки дорога тянулась довольно извилистой лентой, соединяя распадки соседних городских микрорайонов. И на протяжении двух километров склона рядом с трассой были обустроены пять обзорных площадок, с которых любой зевака мог полюбоваться видом на море. За безмятежной изогнутой бухтой, обросшей портовыми кранами, открывался рейд, на котором ждали своей очереди подойти к причалам десятки судов морского и океанского класса. А за искрящимся в лучах вечернего солнца простором открывался безумный вид, всегда заставлявший меня стоять на месте, молча впитывая ту энергетику, без которой не сможет существовать никто вдали от моря, если ему повезло родиться под плеск волн и крики чаек. Вот и сейчас я замер, вбирая взглядом бескрайнюю даль, способную в одночасье грозно исказить горизонт громадными волнами тайфуна, а ещё через час снова ласково шептать ветерками всякую глупость, от которой щемит сердце. И Тимур, и девчонки – замерли все. Не знаю, кто кому навязался, но мы всё ещё проводили время с неформалками из Венгрии. И я не мог не показать им эту картину, открывавшуюся с городских видовых. Даже если они уже всё это видели. Потому что по-настоящему проникнуться всем этим можно только в компании людей, для которых жить во всём этом – так же естественно, как для деревенского выпивать каждое утро кружку тёплого молока, пахнущего травой и чуть-чуть хлевом.

Мы стояли на центральной видовой площадке, огороженной леером из хромированной стали. По дороге в пятидесяти метрах за нами изредка проезжали автомобили. А перед нами был обрыв метров так в двадцать пять – тридцать, на дне которого тянулась железнодорожная ветка. Мы видели город. И город, возможно, видел нас. Вправо тянулся простор моря, оккупированный судами, слева высотками и пятиэтажками плавала в вечерней дымке низинная часть портового поселения, некогда бывшая скопищем бараков и перевалочных лагерей для заключённых. Трудно себе представить, что всего одну человеческую жизнь, каких-то шестьдесят или семьдесят лет назад, города здесь не было. Был портовый посёлок, парочка рыбацких колхозов и кусок ГУЛАГа. Всё это я рассказывал близнецам, слушавшим мои откровения с разинутыми ртами. Может быть, они притворялись, но делали это мастерски. И всё это время Тимур грел меня в своих объятиях. Если бы не эти беззастенчивые обнимашки, мы с ним давно бы уже околели от холода в своих футболках. Начало мая – это не середина лета. Возле моря это почти что зима. Когда я добрался в рассказе до истории про переименование одной из главных городских улиц, которое было сделано за одну ночь, в честь какого-то советского юбилея, Ева вдруг небрежным движением распустила скрутку зловещей цепи по брусчатке обзорной площадки. Она как-то растерянно повела вокруг взглядом серо-голубых глаз и спросила:

- Тебе не муторно, сеструха?

- Есть мало, увы, сеструха, - ответила Алекта.

Сбитый с мысли, я замолчал и недоумённо спросил:

- Вы о чём?

- Нам очень жаль, что ты такой, - почти виновато улыбнулась Ева.

- Какой? – спросил Тимур. Его сильные руки напряглись, да и сам он весь мгновенно стал каменным. Происходящее вдруг сменило знак вечера на не самый приятный. Можно сказать, филейная часть что-то учуяла. Я сглотнул, глядя на неуловимо изменившихся волонтёрок. Девушки переглянулись, и Алекта сказала:

- Ты мешаешь, млад по имени Иннокентий. И нам очень жаль, что ты оказался… такой.

- Нам жаль, что вы оба такие, - Ева шевельнула рукой, заставив цепь шумно извернуться на искусственных камнях. У меня в груди стало холодно. Что-то происходило, и это что-то было плохим. Очень плохим.

С шорохом змеиной шкуры скользнула цепь. Потемневшее небо надо мной закрутилось, А потом Тимур клацнул зубами и глухо зашипел. Оттолкнувшись от моего кавказца, я обернулся и обомлел, чувствуя, как холодная дрожь жадно впилась в конечности и куда-то в район желудка. Страшная цепь обвивала левую ногу Тимура, сам он медленно опускался на колени с перекошенным от боли лицом, а сёстры чёрными силуэтами замерли на границе яви. А потом этот стоп-кадр отмер.

Лёд в моём теле словно придал ускорения каждому движению, каждой мысли, каждому ощущению. Никогда не избегал уличных драк. Что такое две девки с мотоцепью? Не страшнее десятка парней с ножками от табуретов, брусками и битами. Я бросил взгляд на Тимура, чувствуя жалящую боль в сердце. Цель с мерзким рвущим звуком сползла с его ноги, оставив за собой тёмный след, и скрутилась на брусчатке перед новым броском. Тим застонал так, что чёрная боль человека, прикрывшего меня собой, отозвалась в каждом волоске на теле. Весь объём окружающего мира сошёлся на той части меня, которая сейчас, именно сейчас поняла – если с Тимом случится что-то непоправимое, я не смогу жить. Не смогу дышать, смотреть, прикасаться к чему-либо. Потому что без него всё это будет лишь прахом пустоты. Пеплом на сердце. Всё будет зря. Каждое мгновение старой и новой жизни, боль и радость, страх и растерянность, сны и кошмары – всё станет пустотой.

Сёстры стали расходиться в разные стороны. А я наблюдал за ними краем сознания, до остервенелой боли выламывая из себя нарастающую панику. Не время биться в истерике. Ведь ты, Тимур, этого никогда бы не одобрил. А значит, что я там себе говорил совсем недавно? Есть проблема? Решай её здесь и сейчас. Вспомнилось то, чему научил когда-то отец, после очередной драки возле школы, когда я пришёл весь в синяках и юшке из разбитого носа. Поймай драку, войди в неё, подчини её. Папа, ты научил меня главному. Не надо сопротивляться, надо стать с процессом единым целым и взять его под контроль. Мой взгляд, ещё секунду назад следивший за Тимом и девицами, отцепился от ориентиров. И каждое движение реальности стало вдруг конкретным. Больше не надо было вертеть головой. Я просто знал, что с Гиляровым всё не так страшно – он даже начал пытаться подняться. А близнецы не успели стать тенями в вечернем сумраке. Доли мгновений, отпущенных на жизнь, истекли, вплетя в тишину первые строки нашего с тобой, папа, любимого стихотворения. Под эти строки ты учил меня самому простому – жизни. Под эти строки ты показывал мне тропы в самое сложное – в жизнь.

Одни мы над миром владыки,-

Нам зверь подчинается дикий

И травы зеленых полей.

Я одним движением оказался на парапете, с холодком отринув факт пропасти за спиной. Алекта отработанным жестом метнула что-то в мою сторону. Ева дёрнула на себя цепь. Тимур стоял на четвереньках, глядя на меня белыми глазами.

Верблюды танцуют под нами,

Погонщики правят слонами,

И тигров сечет укротитель,

И змей усыпляет колдун.

Ветерком возле груди пролетело нечто, способное убить. Я побежал по лееру в сторону Алекты. Где-то за спиной Ева снова зашуршала цепью. Не достанет же… Тимур! Слабые ноги предательски скользят по хрому.

Весь мир - поглядеть не хотите ль?-

Весь мир заключился в зверинцы,

А вы - недовольные принцы,

И я - ваш придворный болтун…

Ветер принял меня, помогая приземлиться на брусчатку. Алекта была всего в двух шагах. И она почему-то замешкалась. А вот я – нет. Вцепившись в её косуху обеими руками, рухнул вместе с ней на камни, прижимая льдом своей ярости. Звон стали по лееру там, где я только что был, придал сил. Похоже, Ева решила всё-таки сначала расправиться со мной.

Но ближе, товарищи, к делу,

К тому голубому пробелу

В истории малой вселенной,

Где боги рассеяли тьму

Алекта небрежно избавилась от моей хилой хватки. Жёсткий удар под ложечку смял моё, и без того слабое после комы, тело. Холодный рукав косухи почти ласково обнял шею и превратился в стальную удавку.

И плетью, доныне нетленной,

Одетые в шкуры оленьи,

Поставили мир на колени

И властно сказали ему:

Шум в голове нарастал, нашептывая быть покладистым, прекратить брыкаться и смириться. Я упрямо возился, отвоёвывая ещё хоть один глоток воздуха. И тут меня подхватил холодный металл, со струящейся болью отрывая от земли. В темном шуме донёсся крик:

- Бес!

А потом мне показалось, что левая рука отлетает в сторону, погружаясь в пламя, осветившее сумасшедший вечер.

“Носи господину поклажу,

Расти ему волос на пряжу,

Предсказывай криком погоду

И брызгай в него молоком,

Я что было сил резко откинул голову назад, даже не особо надеясь, что получится хоть что-то путное. Но тупая боль в затылке, мычащий всхлип и на секунду ослабевшая хватка стали мне наградой за порыв. А потом в глаза ударил свет.

И бегай за ним на охоту,

Хвостом дружелюбно виляя,

И, хрипло и радостно лая,

В добычу вонзая клыком”*.

Кисть левой руки я уже не чувствовал. Смотреть же в слепящее сияние было больно. Но хватка на шее ослабела настолько, что я смог, наконец, вырваться из объятий Алекты и продышаться. Тимур сидел на брусчатке, молча баюкая окровавленную левую ногу. Но смотрел на меня. И в его глазах светилось что-то, чему нет названия. Как можно назвать то чувство радости и тревоги, счастья и гнева, стыда, что не смог защитить, и гордости, что твой парень способен на многое, жажды самому свернуть ему шею и при этом защитить от малейшей боли? Всё это вылилось на меня, наполнив сердце ветром, унёсшим вдаль последние крупинки серого пепла. Прохладный баритон неторопливо произнёс где-то рядом:

- Я не Адам, девочка. Ты хоть и Ева, но Тамаре не надо было присылать вас.

Мой взгляд успел увидеть силуэт в длинном пальто рядом с Евой. А потом две тени на миг сплелись и разлетелись в разные стороны. Девушка в рокерской косухе безжизненным кулем опустилась на камни. Обладатель пальто на короткий миг замер чёрным силуэтом в лучах света. Дальше всё произошло в одно мгновение. Алекта с диким криком бросилась на нашего с Тимуром спасителя. Откуда-то появился ещё один силуэт, вклиниваясь между девушкой и тенью. Блеснул металл, кто-то «хекнул», потом ещё одно тело опустилось на брусчатку. Оставшиеся на ногах слились в единое целое. Всё тот же голос тихо, но с безумно громкой нотой ошарашенной истерики, проговорил:

- Господи, зачем?! Дюха, блядь! Придурок!

Тени растворились в свете. Через пару минут я понял, что это светили фары автомобиля, въехавшего на газон, отделявший дорогу от видовой площадки. Потому что машина судорожно развернулась и скрылась в сторону низинной части города. И моих ног словно не стало. Пребольно приземлившись на пятую точку, я дрожащими руками потянул себя к Тимуру, который всё так же шипел, обхватив ладонями голень левой ноги. Добравшись до Тима, я обхватил его руками, прижался сбоку и зашептал:

- Всё хорошо, любимый. Всё просто отлично. Мы живы.

Он же просто стукнул меня по голове влажной от крови ладонью:

- Идиот… А если бы ты упал? Что бы я без тебя делал, бес?

- Не то, - ответил я, целуя его в висок.

- Идиот, - повторил Тимур. – Я тебя люблю.

- Вот теперь то, - я улыбнулся темноте, чувствуя щекочущее тепло в горле. Живой Тим снова шевельнулся в моих руках. Живой… Он дёргано вытащил из кармана джинсов сотовый телефон и сунул мне со словами:

- Звони Егорову, Кеша. А то мы тут кровью истечём.

Быстро пролистав список контактов, я нашёл нужный номер и нажал кнопку вызова. Пока в трубке монотонно звучали гудки, мой взгляд остановился на свидетельстве того, что всё произошедшее не было кошмарным сном. О, нет! Это была страшная реальность, в которой моя покалеченная рука кричала тянущей пульсирующей болью. Рядом с нами в сумраке позднего вечера, переходящего в ночь, по камням брусчатки безжизненно змеилась клёпаная мотоциклетная цепь, окружённая тёмными пятнами.

_____________________________

*Марк Тарловский, «Огонь», 1927 год.

========== Глава 18. Туман нашей глупости. (Фёдор) ==========

“Привлекательная девица входит в кабинет психиатра. Не успела она закрыть за собой дверь, как доктор срывает с нее одежду и овладевает ею. После этого он встает и говорит:

- Ну, так! С моими проблемами покончено, а какая у вас?”. (анекдот)

Бинтов отчаянно не хватало. Когда я вытащил едва живого Андрея из залитой кровью машины, стало понятно, что крашеная сука точно знала, куда бить. А ещё она даже перед смертью сумела сориентироваться и перенаправить лезвие ножа куда следует. Я всё ещё не мог поверить, что этот придурок сунулся между мной и венгеркой. Неужели он настолько не верил в меня, в мои способности, в мой опыт, в конце-то концов? Но все эти разумные доводы, приправленные злостью, отступали потому, что сердцем я понимал. По-другому царь просто не мог поступить. Слишком долго мы были врозь. Слишком сильно он тосковал. И даже мысли не мог допустить, чтобы со мной хоть что-то случилось. Он действовал на автомате, безжалостном и неизбежном. Но куда ему было тягаться с бабой, способной распотрошить дикого кабана за пару секунд. А я банально не успел. Ни крикнуть, ни оттолкнуть, ни остановить. Ничего. И теперь он истекал кровью на полу в пустой квартире. Вокруг валялись лоскутья моей подранной рубашки, какой-то старой простыни, оставшейся от прежних постояльцев, обрывки бинта из автомобильной аптечки. В ход пошло всё, что нашлось под рукой. Но этого было мало.

Я сидел на полу, положив его голову себе на колени, и зачем-то пытался загипнотизировать тусклую лампу в плафоне на потолке комнаты. Было безобразно страшно ещё раз посмотреть на Андрея. Он дышал громко, хрипло, с клёкотом во всём теле. Безобразная рана пересекала грудь и живот моего парня безмолвной трещиной улыбки всадника смерти. И видеть это было выше моих сил. Лампа над головой стала луной, на которую хотелось завыть от безысходности. Потому что сделать я ничего не мог. И от понимания этого темнело в глазах. Я вздрогнул, ощутив мокрые от крови пальцы на своём лице, и перевёл взгляд вниз. Царь смотрел на меня своими серыми глазами и улыбался. И рядом не было никого, кто бы мог помешать мне смотреть в самого себя. Пустота беспомощного гнева клубилась в душе, сжимая сердце. Губы Андрея, уже практически синие, шевельнулись. Я в три погибели согнулся, силясь услышать, что он пытался сказать.

- Волшебник…

- Что? – прошептал я, боясь даже дыханием потревожить жизнь, пребывавшую на самом краю. Но тут же забормотал, зачастил:

- Молчи, Дюха. Тебе нельзя говорить.

- Конец.

- Не говори, - взмолился я сухим шёпотом, - ничего не надо говорить.

- Скажи, - вытолкнул царь уже громче, - почему всё так?

- Что так? – мне захотелось тряхнуть парня, чтобы замолчал.

- Пятнадцать… - он замолчал, прикрыв глаза. Но я его прекрасно понял. Конечно же, он хотел знать, почему я водил его за нос так долго, позволяя думать, что валяюсь в коме.

Через два с половиной года после взрыва на той узкой улочке в Грозном я пришёл в себя посреди приборов, проводов и тишины. Лишь в полумраке палаты, на стуле, сидел человек, совершенно мне незнакомый. Словно почувствовав мой взгляд, он тут же встал, подошёл к койке и положил мне на грудь толстый конверт. Как я ни старался, лица разглядеть не смог. Только шёпот всё так же всплыл в памяти: «Господин Хёидяо желает с вами встретиться. В конверте инструкции, две фотографии и деньги, необходимые вам, чтобы исполнить приказ». После этого мужчина спокойно вышел вон, оставив меня в полном смятении. Только что грязным комом взорвалась улица, забирая в мутное ничто нелепую страшную войну, Андрея и саму жизнь. А тут, стоило продрать глаза, какие-то господа, деньги и приказы. Я как наяву увидел свои пальцы, отрывающие полоску от конверта. Два листа бумаги с отпечатанным текстом, веер очень странных банкнот и фотографии. Одного взгляда на которые хватило, чтобы понять – всё более чем серьёзно. На одной смеялся трёх-четырёхлетний мальчишка, за которым стоял улыбающийся парень, разряженный неформалом по самые гланды. И этот пирсингованый тип в одной руке держал пистолет, целящийся в голову мальцу. Указательный палец второй руки был прижат к губам неформала. В общем-то, фотография была странной, но ничего мне не сказала, пока я не взял вторую. На ней с тем же мальчишкой на руках стояла мама. И они были безумно похожи. На обороте второй фотографии были две строчки, написанные от руки печатными буквами. Дата и фраза: «Надеемся, вы поняли, что это ваш брат? Приказы не обсуждаются». Именно в тот момент я осознал, что пропадал из реальности на два с лишним года. И за это время кто-то решил, что имеет власть надо мной и моей семьёй.

Я ещё раз посмотрел на первую фотографию. И стал читать письмо, напрягая в полутьме мгновенно заслезившиеся глаза. Уже на второй строке голова отчаянно заболела. Поняв, что ничего толком не смогу понять, когда в мозгу завелись черви с острыми зубами, я старательно собрал содержимое обратно в конверт и спрятал его под матрацем. Отрубиться особого труда не составило. Утром же пришлось наорать на медсестру, лопотавшую что-то на искажённом испанском. Мама-папа не зря вложили столько труда в моё образование. И понять, что именно пыталась сказать чернявая девчонка, оказалось довольно просто. Что-то про болезнь, горную клинику и звонок кому-то в Россию, который надо обязательно сделать. Я тут же с воплями потребовал позвать врача. Потому что перед глазами стояла первая строчка письма: «Никто в России не должен знать, что Вы пришли в себя. Иначе Ваша семья пострадает». Когда же лечащий доктор примчался в палату, состоялся первый из тех тяжёлых разговоров, которых потом оказалось много.

Как мне рассказать тебе всё, Андрей? После стольких лет обмана. Когда мне приходилось срочным порядком прилетать в клинику и притворяться коматозником, чтобы ты, зайдя в палату, не заподозрил чего не надо. Иначе за тысячи километров от больницы мог раздаться выстрел. Всего один, а может два. Но это были бы выстрелы в самое моё сердце. В могуществе этого «господина Хёидяо» я успел убедиться ещё в первую неделю своей второй жизни. Когда доктор таки собрался позвонить в Россию. Он так и сказал, выходя из палаты. И не дошёл до своего кабинета. Мне потом сказали, что его внезапно разбил инсульт. Всего делов-то, правда, Дюш? Дюшка, Дюшка, ты мой царь, а я твой мертвый волшебник. Ты уже почти не дышишь, лишь иногда судорожно пытаешься что-то прошептать, выталкивая кровь из раны и рта. Да, Андрей, не зря мне тот парень, наш с тобой «объект», показался знакомым ночью, когда наши тропки пересеклись. Это ведь и был мой брат, Кешка, за которым на фотографии маячил неформал со стволом. Мой братишка, которого я, наплевав на приказ, вырвал спустя пару лет из лап того монстра, второго мужа матери. Знаешь, что самое странное, царь? Через неделю после того, как я привёз Кешку в детский дом далёкого городка на берегу моря, кто-то подбросил письмо под дверь квартиры, где я поселился, следуя инструкции очередного задания. В нём было всего два слова, Андрей. И они повергли меня в смятение. «Сочувствуем. Потерпите». И всё. И вот что я должен был думать обо всём этом? Не поверишь, царь. Я тогда не стал думать. Вредить здоровью не хотелось. Ведь уже всё было в порядке, насколько это было возможно. Так что я просто забыл о маме, брате, тебе. Это было больно, но так вы были живы. Господин Хёидяо не наказал меня за срыв приказа о неведении. Как будто это что-то могло изменить. Не могло. И не изменило. Потому что я знал – больше таких выходок допускать нельзя.

Вот я сейчас тебе рассказываю всё это, Андрей, и не знаю, слышишь ты меня ещё или уже совсем погрузился в темноту. Но ты ещё дышишь, так что я расскажу тебе всё. Я не хочу прощения. И сожалею только об одном – что ты тоже пошёл по этой дорожке. Я знаю, почему ты так поступил. Мне прислали видеозапись разговора, который состоялся у тебя в кафе через девять месяцев после того взрыва. Когда ты уже принял решение помочь мне выжить. И думал, где и как заработать денег на иностранную клинику. В тот день к тебе в кафе подсел неприметный человек.

Андрей с каменным выражением на лице посмотрел на подсевшего за его столик и глотнул из чашки остывший кофе. А полноватый мужичок приветственно склонил голову и сказал:

- Скворцов Андрей Валентинович?

- Да, вот только у меня здесь, вроде бы, встреч назначено не было, - вяло ответил парень.

- Меня просили передать вам этот конверт. И ещё, на словах, пожелание скорейшего выздоровления вашему другу.

Мужчина выложил на стол пухлый конверт, пододвинул его к Андрею, застывшему с недонесённой до рта чашкой. После чего наклонился вперёд и почти прошептал:

- И мой вам совет, молодой человек. Господин Хёидяо никогда не шутит. И всегда выполняет свои обещания. Всего вам доброго.

Человечек в неприметном сером костюме офисного работника средней руки встал и банально ушёл, оставив парня в некоторой прострации. Андрей посмотрел на конверт, словно в нём могла прятаться змея. Но спустя пару минут всё-таки вскрыл послание.

Так ты и попал на крючок корпорации «господина Хёидяо», царь. Ради того, чтобы лечить меня, ты продал душу. А я потом, когда пришёл в себя, не мог даже намекнуть тебе на то, что жив и мечусь в такой же ловушке. Поймали нас с тобой знатно, парень. И крепко. Так, что лишний раз пискнуть не было сил. Но никогда я не думал, даже в самом страшном сне, что однажды мне выпишут «заказ» на тебя. А ведь таинственный Хёидяо не мог не знать, что тем исполнителем, которого мне поручили «погасить», защищая мальчишку, вышедшего из комы, будешь ты. А тут ещё оказалось, что мальчишка – мой брат, про которого я не справлялся уже несколько лет. Мой адвокат просто перечислял деньги на счёт его приёмного отца. Откупался я просто, Андрей. Откупался от воспоминаний, от дрожащего в страхе пацана, от воющей под дождём матери, от крови, плеснувшей на ковёр в зале второго этажа коттеджа, от огня, милостиво сожравшего следы моего позора. Того позора, что толкнул меня всё-таки вернуться в семью, пусть и не на долго. Только, чтобы разорвать гордиев узел, о котором, опять-таки, я узнал ненароком. Все эти годы я бежал от воспоминаний, бежал от семьи, от тебя, моё солнце. Я просто хотел, чтобы вы жили. Наверное, надо было давно послать всё в задницу носорога, царь. И встретиться с тобой, повидать братишку, поговорить, в конце концов, с матерью по душам, а не только на встречах совета директоров её медиа-холдинга, где Инесса выделила мне львиную долю акций. Теперь же всё это делать поздно. Теодор, а по-русски Фёдор, Лобачевский лопухнулся во всём и везде. Пропустил свою жизнь через мясорубку вместо того, чтобы сломать этот грёбаный агрегат. И просто жить. Или так же просто умереть. Но сделать это так, чтобы икнулось небесам, мой царь. Впрочем, пока я жив, это никогда не поздно.

Перестав раскачиваться и нести всю эту чушь, я снова посмотрел на Андрея. Его белое лицо больше не несло в себе жизни. И от этого я мог только завыть, обхватив голову моего царя. Снова что-то говорил, говорил, говорил, не обращая внимания на слёзы. А он безмятежно смотрел мёртвыми глазами в потолок. Царь никогда меня не простит. Ему это и не было надо. Ведь парень считал, что сам виноват передо мной. И с этой виной ушёл, не дав мне возможности вымолить прощение. А сам я себя не смогу простить. Ещё не придумали ту индульгенцию, что способна отпустить настолько тяжёлый грех. Я прижал Андрея к себе, наплевав на всё. Кровь? Это моя кровь, моего сердца. Это пища для холодного бешенства, проснувшегося в душе. Пора заканчивать со всем этим. Иннокентию больше ничего не грозит. По-крайней мере, прямо сейчас. Я ведь знаю, кто нанял Андрея через посредника. А тут ещё и Тамара наняла снайпера. И потом прислала девочек-близняшек. Как много на одного пацана, пусть и наследующего половину холдинга. Вторая половина принадлежит мне. Видать, помощница матери спит и видит, как бы стать хозяйкой не только de facto, но и de jure. Очень всё запутано на первый взгляд. А вот на второй – проще простого. Нанимателем Андрея оказался посредник. Только так можно объяснить мою задачу «погасить» царя. Видимо, тот, кто нанял меня защищать парня, заплатил действительно много. И я даже знаю сколько. Борис Михайлович не поскупился ради парня. Итак, прикинем. Кто-то над Паганелем из личных побуждений нанял Скворцова. Задача – убрать парня, вышедшего из комы. Потом Семибратов-старший даёт заказ на защиту этого же парня, причём называет конкретное имя защитника – по моей же наводке. И этот «верхний» принимает решение отменить свой собственный заказ. Но почему он просто не отозвал киллера? Вот она, задача номер один. Так и спросим. Идём дальше, царь. Ты следишь за моей мыслью? Впрочем, не важно. Ты теперь свободен… Я медленно наклонился к Андрею и легонько поцеловал в остывающие губы. Прости, любовь моя. Но мне к тебе пока рано. Осталось столько дел тут, на земле. Ничего, наше время придёт.

Вторая линия событий. Цехаришвили наняла снайпера. Я его убил на крыше высотки в ночь, когда встретился с Андреем после стольких лет. И что происходит дальше? Сначала разборка с китайцем в спортклубе. Эта нить идёт к санитару, так что пусть их. Сами разберутся. Почему-то мне показалось, что Тимур защитит Кешку от этой маленькой проблемы. На этой мысли во мне проснулось какое-то сомнение. Но серьёзных опасений ситуация не вызвала и на этот раз. Я продолжил анализировать события последних дней. После разборки приехали сёстры из Венгрии, старые мои знакомые и соперницы ещё с тренировочного лагеря. Всегда знал, что придётся с ними столкнуться накоротке. Вот и встретились. Мой царь умер. Киллеры, посланные за братом, тоже все мертвы. Значит, что? Заказ выполнен, братья и сёстры. Так и скажем.

Я продолжал крутить в голове некоторые мысли. Что же двигало Тамарой? Жажда денег и власти? Она всегда была беспринципной сукой. Это только мать слепо верила в искренность Цехаришвили. Я не вмешивался. А потом мамы не стало. Автокатастрофа случилась так внезапно и так естественно, что поначалу у меня даже мысли не возникло, что Тамара может быть к этому причастна. Но через месяц после аварии в мои руки попали кое-какие бумаги, заставившие усомниться в честности ближайшей помощницы Инессы Лобачевской. Очень сильно усомниться и предпринять кое-какие меры. Также пришлось завести с Тамарой более тесные отношения. Благо она давно метила в мой паспорт. Вроде бы, всё укладывается в картинку, нелицеприятную и мерзкую. Что ж, пора навестить суженую-ряженую. И расставить точки над «ё». Это у нас будет вторым пунктом в списке неотложных дел. Ну а третьим станет, наконец, встреча лицом к лицу. И будь что будет. Я должен посмотреть в глаза чудовищу своей вины.

Аккуратно положив на пол голову мёртвого Андрея, я встал с колен, достал из кармана стильных брюк влажный от крови сотовый телефон, кое-как протёр его о рукав и набрал знакомый номер. На пятом гудке в трубке что-то щёлкнуло и бодрый голос раздражённо спросил:

- Вы нарушаете одно из основных правил…

- Заткнись, - ровно выдохнул я, подходя к окну, - и слушай меня.

- Э-э-э… - голос выразил растерянность. – Кажется, вы потеряли над собой контроль. Рекомендую…

- Передай господину Хёидяо, что его волк сорвался с цепи.

- Что, простите?

- Заказ выполнен. Контрмеры по исполнителям приняты. Конкурент мёртв. Объект цел и практически невредим.

- Простите, - голос тревожно задрожал, - что вы имели в виду, когда сказали про волка, сорвавшегося с цепи? Я вас правильно понял?

- Более чем. Я жду.

За окнами чёрным маревом плыла ночь, порезанная на лоскутья кинжалами автомобильных фар. Виселицы фонарей покачивали тусклым светом над дорогами. Я действительно ждал. Условная фраза, оговоренная на случай форс-мажора, прозвучала. Ею можно было пользоваться только, если вопрос стоял о жизни и смерти. Причём, не моих, нет. О жизни и смерти господина Хёидяо. В трубке пронёсся треск, а потом хрипловатый баритон лениво поинтересовался:

- Слушаю.

- Привет, господин Хёидяо, - ответила через меня безмятежная пустота майской ночи. – Просто ответь на один вопрос.

- Ты зарвался, мальчик.

Холодный смешок вырвался из меня против воли. Ну да, мальчик – тридцать восемь лет. Я усмехнулся в никуда и сказал:

- Тогда я могу спросить у Олега, не так ли?

- Чего ты хочешь? – в баритоне проросла изморозь, пока не смертельная, но уже на грани.

- Ты знал, кого мне надо «погасить»? Кто именно был моим «конкурентом»?

- Разумеется, - а вот теперь в голосе «хозяина» выкристаллизовались нотки равнодушия. И это было приятно. Он принял вызов. Холодный озноб пробежал по моей спине. Во всей красе встала альтернатива – пан или пропал. И я выдал:

- Тогда мы обоюдно сняли с себя обязательства, не так ли?

- А ты наглец, - голос Хёидяо потеплел, словно он ждал, что же именно я скажу, и услышал правильный ответ, - Хорошо, я слушаю.

- Мы больше не услышим друг о друге, - теперь стылое равнодушие охватило меня, - если поведём себя правильно. Я вернусь в привычную жизнь и буду изображать придурка на бизнесе. Молча и степенно. Ты меня знаешь. Это будет правильно. Но требуется и ответный шаг. Если с пацаном что-то случится. Или с кем-то из его окружения. Я вернусь.

- Это угроза? – баритон изобразил безграничное уязвлённое удивление.

- Да, - проявил я патологическую честность, - но не тебе. Передавай привет Олегу и его другу. Очень приятные люди.

- Даже так, - наигранность буквально сдуло по ту сторону телефона. – Ты серьёзно подумал? Говорить мне такое…

- Я всегда выполняю свои обещания. Как и ты.

- Знаю, - чеканно отрезал голос «хозяина». – Я тебя понял. С этой минуты мы ничего друг другу не должны. Но и ты помни. Если что-то всплывёт, через сутки ты и твоя семья исчезнете с лица земли. Я не люблю, когда угрожают моему сыну. И Сашку я предупрежу. Надеюсь, ты понимаешь, что это неизбежно.

- Зачем тебе были нужны образцы ДНК этого мальчишки?

- Хотелось убедиться, что он действительно твой брат. Так интереснее.

Я не стал говорить ему про «мразь, урод и полный придурок». Подозревал, что этот человек и без меня в курсе того, кто он есть на самом деле. Послал моего любимого убить моего брата, а потом натравил меня. Для чего? Неужели причина всему настолько банальная и простая?

- И последнее, господин Хёидяо, - я не мог не спросить, хотя и знал ответ заранее. – Неужели ты действительно собирался мстить моему брату за ту давнюю историю?

- Это был минутный порыв, - честно ответил «хозяин», - Но я не привык менять свои решения просто так.

- То есть, если бы не дорогой заказ на защиту, мальчика бы убили?

- Да.

Не могло всё быть настолько безумно. Нет логики, а значит – это лишь поверхность. Не такой человек этот Хёидяо, чтобы играть в сумасшедшие игры. Что-то тут было ещё. И с этим тоже надо будет разобраться. Когда-нибудь потом.

- Деньги тебе настолько важны?

- Почему нет? – тип по ту сторону явно пожал плечами. – Ведь тогда всё кончилось более-менее благополучно. Для другого мальчишки.

- Беспринципный ты тип, - я проводил взглядом какую-то машину, растерянно метнувшуюся куда-то в ночь по внутридворовой дороге. – Прощай.

- Прощай, Теодор, - в последний раз треснул холодом баритон, и в трубку толкнулись короткие гудки. Я убрал телефон в задний карман брюк, отошёл от окна к своему пальто, час назад брошенному на пол. Оно тоже было в крови. Наверное, я теперь везде буду видеть эти тёмно-красные пятна. Прости меня, мой царь. И дай мне сил совершить то, что должно. В кармане за пазухой нашлась единственная граната. Почти талисман. Я таскал её с собой последние три года после того случая, когда мне её бросили под ноги, и она не взорвалась. Починить смертоносный плоский прямоугольник было легко. И с тех пор она каталась со мной по всей Европе и по России. Похоже, пора тебе выполнить своё предназначение, подруга. Надо завершить первый пункт программы до конца.

Когда я через три минуты уселся в машину, где-то наверху, в доме, глухо ахнуло, что-то со звоном посыпалось на асфальт, а ночь осветили оранжевые сполохи. Всего лишь неосторожное обращение с нелегальным оружием. Пусть будет так, царь. Где-то в груди тяжело кольнуло, и я со вздохом потёр рёбра под пальто. А наверху разгорался пожар, сметая самые важные следы. Пусть полиция ломает голову, что к чему, строит предположения. Главного им не раскопать. Можно ехать. Я снова достал телефон. И уже через несколько секунд заказывал билет на самолёт. Пусть и с пересадкой в Москве, но уже завтра к вечеру, точнее уже сегодня, я буду в славном городе короля Карла. И увижу свою дорогую невесту. Рычаг автоматической коробки передач бодро щёлкнул, вставая на «дэшку». Повинуясь моей воле, машина вырулила из двора. Отныне всё в моей жизни будет повиноваться только моей воле. Это я тебе обещаю, царь Андрей. Мы ещё обязательно с тобой встретимся, парень. И вспомним тот морозный воздух в сарае на окраине Ханкалы.

========== Глава 19. Прикусить язык и умереть. ==========

“Бизнесмен психиатру:

- Доктор, помните, прошлым летом вы посоветовали: чтобы отвлечься от работы, нужно развлечься девочками?

- Да.

- Так посоветуйте, как мне теперь отвлечься от девочек и вернуться к работе!”. (анекдот)

Войтех то и дело закусывал побледневшие губы, фланируя по холлу первого этажа медиа-холдинга. Тамара отправила его сюда, чтобы встретить приезд Теодора. И вот именно это заставляло мужчину мечтать о подполье. Последний разговор с Лобачевским по телефону оставил в душе встречающего очень неприятный осадок. Вроде бы всё, как обычно. Обмен дежурными фразами, лесть и снисходительное согласие с нею, пара фраз о погоде. Ну что здесь такого? Но Войтех слишком долго и хорошо знал этого мужчину. То, что из реплик Теодора пропали некоторые фривольные словечки, тоже ни о чём таком не говорило. А вот небрежное «вы» вместо приятельского «ты» словно распахнуло форточку. «Вы будете довольны моим предложением». Это была последняя фраза по телефону. Раньше Теодор никогда не говорил с ним во множественном числе. Что он имел в виду? Простую вежливость равного к равному? Вот уж не надо смешить тапочки клоуна – их и без того от жизни скрючило. Значит, фраза относилась ко всем, кто сейчас находился у руля холдинга? Вполне возможно. Но при чём тогда тут он, Войтех? Вот уж никогда не претендовал на руководство. Ему всегда хватало выполнения особых поручений сначала Инессы, а потом Тамары. Тогда это что-то личное, раз Теодор связал во фразе разных по положению людей? Войтех никогда не страдал паранойей, так – лёгкой профессиональной версией. И сейчас в нём тревожно звенели сотни колокольчиков.

Самолёт должен был приземлиться уже час назад. И Теодора никогда не останавливали мелочи типа позднего времени визита в холдинг. Так что надеяться на то, что визит состоится следующим утром, не приходилось. Войтех немигающим взглядом уставился на входную крутящуюся дверь, уже в третий раз зашипев на чересчур навязчивого офисного портье. И почти сразу же в помещение с улицы быстрым шагом вошёл высокий мужчина в дорогом чёрном пальто. Весь его облик говорил о высоком достатке, разве что излишняя бледность аристократического лица вносила диссонанс в лощёный образ. Холодные голубые глаза уставились на Войтеха, заставив того сглотнуть. Помощник Тамары излишне торопливо двинулся навстречу хозяину компании, протянув в приветствии руку:

- Наконец-то, Теодор! Мы тебя тут уже заждались! Прямо изнервничались.

- Не стоило так переживать, - равнодушно ответил мужчина, пробежав взглядом по богатому фойе холдинга. – Смотрю, вы тут развернулись. Моя мать себе таких трат не позволяла.

- Новое руководство смотрит на имидж компании несколько иначе, чем это было принято у госпожи Лобачевской, - надо было сказать хоть что-то, и Войтех не нашёл ничего лучше, чем начать оправдываться.

- Пустое, - отмахнулся Теодор. – Давно пора кое-что изменить в компании.

При этих словах ледяной взгляд Лобачевского остановился на мгновенно вспотевшем Войтехе. В холл с улицы проникли ещё два человека, очень похожих друг на друга. И одного из них Войтех знал. Это был старший комиссар пражского окружного управления полиции. Его спутник отличался от комиссара абсолютно спокойным взглядом, разом охватившим весь объём помещения. Увидев, что нёс в руках второй полицейский, Войтех почувствовал вату вместо коленей. Эту серую папку с вензелем холдинга и надписью от руки он лично полтора года назад принял из рук Тамары и спрятал в надёжном, как он полагал, месте. Когда Цехаришвили узнает, что документы, вложенные в папку, не были уничтожены, вороний крик над его могилой будет обеспечен. Но возможны варианты. Войтех взял себя в руки, заслужив неожиданный взгляд одобрения от Теодора, внимательно наблюдавшего за сменой эмоций на лице помощника генерального директора. Старший комиссар подошёл к Лобачевскому и поинтересовался вполголоса:

- Вы уверены, что всё необходимое вами предпринято?

- Есть какие-то сомнения и препоны, пан старший комиссар? – Теодор вскинул левую бровь.

- С нашей стороны нет, - ответил за комиссара его спутник, также появившийся рядом с Лобачевским и Войтехом. Теодор отрывисто кивнул и сказал помощнику Тамары:

- Позволь представить тебе пана полковника из регионального управления. Он любезно согласился курировать всё, что происходит в этом здании. Пан советник, - Лобачевский перевёл взгляд на представителя верхнего эшелона полицейской власти Чехии, - если всё готово, то пора начинать. Заводите людей.

Войтех не смог выдавить из себя ни слова. Всё его существо понимало, что этим вечером холдинг ждут перемены. Для кого-то к лучшему, для других – к худшему. А у них с Тамарой – к совершенно непредсказуемым последствиям. Полковник извлёк из кармана форменной куртки сотовый, набрал какой-то номер и сказал в телефон:

- Вацлав, начинаем. Здание оцепить, выходы перекрыть. Ждать команды. И ещё, троих давай к нам, на поддержку штанов. Жду.

Войтех посмотрел на него, как купальщик у берегов Тайваня на большую белую акулу. Когда в фойе вошли ещё трое полицейских, все семеро отправились к лифтам. Войтеху пришлось ехать наверх вместе с Теодором, комиссаром и советником. Главный управленческий этаж встретил гостей довольно сильным шумом. Рабочий день ещё не кончился, и люди занимались каждый своим делом. Секретарша на ресепшене уставилась на Лобачевского, что-то пискнула и бросилась навстречу, тараторя со скоростью швейной машинки медовые слова приветствий. Войтеху стало аж тошно от такой картины. Теодору, похоже, также поплохело. Зато полицейские, как были истуканами, так ими и остались, лишь стреляя взглядами по сторонам. Освободившись от назойливого внимания девушки, в чьи обязанности входила встреча посетителей, пан хозяин уверенными шагами двинулся по коридору, не обращая внимания на поднявшуюся суету. Большая дверь кабинета генерального директора распахнулась навстречу, пропуская хозяйку всех девяти этажей холдинга. По-крайней мере, таковой она себя считала, мрачно подумалось Войтеху. Тамара величаво подплыла к своему жениху и спросила:

- Как долетел, милый?

- Превосходно, дорогая, - вежливая улыбка на лице Лобачевского на долю секунды показалась Войтеху хищным оскалом.

- Кто это с тобой? – пани Цехаришвили с легким беспокойством кивнула в сторону полицейских.

- Надо решить парочку формальностей, Тамара, - пожал плечами Теодор, - потому что на таможне я там что-то напутал. И теперь они хотят удостовериться в том, что я это я.

- Прошу в кабинет, панове, - девушка гостеприимно махнула рукой в сторону двери. Копы тут же застыли в проёме, продолжая играть восковые экспонаты музея мадам Тюссо. Двери лифта позади распахнулись, выпуская из кабины ещё троих представителей охраны правопорядка. Тамара нахмурилась и посмотрела на Лобачевского:

- Что происходит, солнце?

- Нам с тобой надо поговорить, дорогая, - снова улыбнулся сын Инессы. Войтех почувствовал озноб – так напугала его эта улыбка. Теодор протянул руку к советнику со словами:

- Разрешите?

Полицейский молча отдал папку, и Лобачевский вытащил из неё распечатку каких-то счетов. Войтех сглотнул, беспомощно отведя взгляд в сторону, но тут же спохватился и с прежним вниманием уставился на происходящее. От этого зависела вся его дальнейшая судьба. Теодор держал лист двумя пальцами, показывая его Тамаре. Девушка потемневшими глазами уставилась на документ, словно это была бомба с таймером. Лобачевский ровным голосом спросил:

- Как ты это объяснишь?

- А что в этих счетах не так? – Цехаришвили поджала губы. – Ты мне не доверяешь? После всего, что между нами было?

- Кому и за что ты перечислила эти семьдесят тысяч долларов? Да ещё через день после смерти моей матери, кстати… Просветишь? – на лице Теодора проступила скука. – Дорогая.

- Я уже не помню, - Тамара с прищуром глянула на жениха и вскинула подбородок, - кому и за что тогда перечислила эти деньги. Работы всегда так много.

- То есть, ты хочешь сказать, что не знаешь пана Эмила Злотеску? – спросил Лобачевский. Войтех вздрогнул, услышав знакомое имя, и только теперь обратил внимание на то, что в офисе воцарилась полная тишина.

- Не знаю, - Тамара экспрессивно тряхнула волосами, - и даже вспоминать не хочу.

- Позвольте мне, - подал голос советник, - объяснить кое-что, пани Цехаришвили. Пан Злотеску, в отличие от вас, утверждает, что очень хорошо знаком с вами. И утверждает, что именно вы заплатили ему за внесение некоторых изменений в состояние автомобиля пани Лобачевской незадолго до аварии, в которой оная пани погибла.

- Что за бред! – воскликнула Тамара и вцепилась в рукав пальто Теодора. – Да скажи ты им, что я не могла иметь ко всему этому отношения! Я любила Инессу, и помогала ей во всём, Теодор!

- Разумеется, - согласился Лобачевский, вызвав у молчавшего Войтеха приступ оторванности от реальности, - ты помогала моей матери во всём. А заодно помогла ей уйти из жизни. Тамара, ты действительно считаешь меня таким идиотом?

Вопрос Теодора повис в воздухе. Побледневшая девушка гневно топнула ногой:

- Как ты можешь, Теодор! Я столько сделала для холдинга, для тебя, для семьи, в конце концов!

- Для чьей семьи? – Лобачевский скривился. – Лобачевских? Цехаришвили? Или венецианских Каталаров?

Генеральный директор холдинга стремительно побледнела и картинно заломила руки, собираясь разразиться слёзной тирадой, но Теодор жёстко схватил её пальцами правой руки за подбородок, отпустив лист, который спланировал под ноги комиссару. Лобачевский подался к Тамаре и вкрадчиво сказал:

- У меня есть всё, дорогая. Твоя переписка с партнёрами, переводы, счета, несколько часов видео с ваших встреч. Ты, такая умная и дальновидная, почему ты не потрудилась узнать, какие у меня возможности? Почему ты решила, что меня так легко обмануть? Собиралась вертеть мной?

Тамара резким движением отбросила от себя руку Теодора. Тот снова усмехнулся:

- Я бы всё простил. Понимаю твои желания и амбиции, признаю за тобой право на них. Но одно я тебе не прощу, девочка…

Войтех усилием воли подался вперёд со словами:

- Пан Теодор…

- Цыц, - словно выстрелил Лобачевский. – Твоя преданность похвальна, Войтех. Я понимаю, ты подневольный человек. Возможно, у нас получится найти выход для тебя.

Пан хозяин вернул своё внимание пани Тамаре:

- Ты посмела решать, кому из моей семьи жить, а кому умереть. И теперь ответишь за всё.

Девушка выслушала всё это, безвольно опустив руки. Войтех знал, что в её жизни слишком многое зависело от холдинга и некой итальянской мафиозной семьи. Весь её мир сейчас смялся под ударом, словно Помпеи под пеплом Везувия. Теодор благодарно кивнул комиссару, подобравшему лист бумаги, убрал документ в папку и передал её советнику. Взгляд Тамары обрёл сосредоточенность, и она сказала:

- Знаешь, дорогой, возможно, я и просчиталась с тобой. Но, как говорят русские, ещё не вечер.

- Прошу вас, - Теодор отступил на шаг, глянув на полицейских. Высокие следственные чины привычно встали по обе стороны от девушки, и старший комиссар вежливо протянул руку в сторону лифта:

- Прошу пани следовать с нами.

Тамара словно не услышала его. Её взгляд остановился на Войтехе, и она с кривой усмешкой проговорила:

- Так вот какова твоя преданность. Ты ведь знаешь, что ничего не остаётся без оплаты.

Помощник испуганно отвёл свой взгляд в сторону. Вместо него заговорил Лобачевский:

- Войтех предан своим интересам, Тамара. Он, в отличие от тебя, не поленился узнать, что я могу на самом деле. Когда я вышел на него с вопросом о содержимом этой папки, он сразу понял, чем всё закончится. И сделал правильный выбор. Пан советник, пан старший комиссар, пора заканчивать эту тягостную сцену.

Копы корректно подхватили девушку под локти и повели к лифту. Войтех облегчённо выдохнул, сообразив, что всё закончилось. Когда Тамаре и её сопровождению осталось всего несколько метров до лифта, Теодор вдруг стремительно развернулся к своей бывшей невесте и громко сказал:

- Я разговаривал с Леонардо Каталаром. Он пообещал, что о тебе позаботятся.

Войтех недоумённо перевёл взгляд с Лобачевского на Тамару. Девушка смертельно побледнела, уставившись большими чёрными глазами на пана хозяина. А потом просто и бесконечно буднично выхватила из кобуры стоявшего рядом полицейского штатный воронёный пистолет. В следующее мгновение Войтех услышал три выстрела. Что-то легко толкнуло его в грудь, а потом перед глазами появился потолок. Помощник низложенной хозяйки холдинга удивлённо приподнялся на локте, чувствуя в груди странное горячее жжение. Оказавшийся рядом Лобачевский холодно обронил:

- Не дёргайся. Сейчас вызовем скорую.

Зачем звать врачей? Войтех недоумённо поморгал – всё вокруг странно поплыло, словно он собрался плакать. Теодор посмотрел в сторону лифта и с мрачным удовлетворением сказал:

- Что и требовалось. В меня не попала, так решила не утруждать Каталаров. Всегда знал, что она умница… Была.

Войтех посмотрел туда же и увидел, что Тамара лежит на полу, а над ней склонились давешние копы. И в ногах у них было красно. Потом всё стало почему-то чёрным.

========== Глава 20. Иногда они пропадают. (Тимур) ==========

“У психиатра:

- Доктор, я все время боюсь. - Чего же именно?

- Например, когда я выхожу из комнаты, мой ребенок выпадет из кроватки, а я не услышу.

- Так уберите с пола ковер!” (анекдот)

Этим утром, 15 мая, я осознал, что мы, со всеми этими треволнениями, пропустили мимо себя праздник 9 мая. Точнее, мы с Кешкой его отметили. Войной на квартире у доктора. При мысли о бесе я остановился посреди парковой дорожки, прекратив бесцельное блуждание, которым занимался уже битый час. Похоже, правы те, кто утверждает, что чувства, рождённые в опасности, долго не живут. Особенно у молодых. Грудь сдавило. Возможно, я себя накрутил. Надумал всякой чепухи, но за трое с лишним суток, прошедших с того дурного вечера на видовой площадке, изменилось многое. И прежде всего, поведение мальчишки, который уже стал частью меня, частью моего мира. Первый день, проведённый в суете полицейских и медиков вокруг нас, был странным, белым и прохладным. Мы вдвоём словно просыпались от тяжёлого сна. И часами говорили о всякой чепухе, на что способны только очень близкие люди. Но уже к вечеру того дня Кешка снова посмурнел, впал в обычную свою задумчивость. Отвечал, конечно, на мои реплики, но как-то невпопад. А к ночи с бледной улыбкой дал понять, что возвращает назад ту дистанцию, на которой так часто держал меня. Он снова дёргал плечами на мои прикосновения, бурчал скабрезности и постоянно о чём-то думал. А мне становилось всё хуже и хуже. Словно по кирпичику вынимали из души то, что успели в ней возвести. И с каждым часом крепла уверенность, что я теряю своего беса.

Любые попытки как-то разговорить его упирались в нейтральную улыбку. Парню явно было не до меня. Баринцев, у которого мы по прежнему обитали, тоже видел, что происходит нечто странное. Но его это не удивило. Когда он попытался мне что-то объяснить, я лишь махнул рукой:

- Пусть. Завтра посмотрим, что да как.

А потом пришло это завтра. И всё продолжилось. Пока мы давали показания Егорову, я ещё держался. Но когда мы вышли из здания Следственного комитета…

Я остановился у входа, перекрыв выход. Бес недоумённо уставился на меня, словно увидев в первый раз. Это стало последней каплей:

- Что происходит, Кеша?

- Ты о чём? – невинно хлопнул глазами парень.

- Да всё о том же, - горячее раздражение плеснуло в горле, но вырваться я ему не дал. – Ты больше не хочешь со мной знаться?

- С чего ты взял? – бес явно оторопел. – Не сходи с ума, Тим. Просто столько всего навалилось.

- Чего – всего? – упрямо спросил я, глядя ему прямо в глаза.

- Я обязательно тебе расскажу, Тим, - Кешка поджал губы. – Но не сегодня.

- Ты мне больше не доверяешь? – растерялся я.

- Что ты! – серые глаза беса распахнулись. – Просто мне действительно надо подумать. Сейчас за мной приедут…

- Кто? – жгучая злость поднялась волной и разбилась о всё ещё крепкую дамбу самоконтроля.

- Отец приедет, - объяснил бес, задумчиво уведя взгляд в сторону, - чтобы забрать. Он хочет со мной поговорить. Да и дома надо, наконец, появиться нормально. Мама скучает.

- Понятно, - выдохнул я, соображая, что едва не перешёл некую грань. Ещё не хватало ставить мальчику ультиматумы.

- Вечером увидимся? – спросил я с надеждой.

- Извини, - улыбнулся Кешка, - но я буду ночевать дома.

Он, наконец, сдвинулся с места, легко проскользнул между мной и стеной, после чего вышел на улицу. Я последовал за ним. Внушительного вида серая «Ниссан-Тиида» разразилась сигналом, и Кешка почти бегом добрался до неё, распахнул заднюю дверцу и исчез в салоне. Автомобиль тронулся с места, помаргивая жёлтым поворотником. Я проводил взглядом машину кешкиного отца и пошёл в сторону автобусной остановки. Хотелось просто разреветься. Здоровый мужик тридцати лет от роду медленно побрёл по тротуару, с трудом сдерживая расплывающийся мир в глазах. Я с усилием расправил плечи и, здорово прихрамывая на левую ногу, зашагал вперёд.

В это время в парке всегда было малолюдно. Вот и сегодня по дорожкам гуляли всего парочка мамаш с колясками да стайка нахохленных малолетних гопников тоскливо провожала редких гуляк грустными взглядами. Я поёжился, снова почувствовав себя в салоне удивительно уютной машины. Но это было уже потом. После моих тщетных попыток поговорить с бесом хотя бы по телефону. Он отделывался дежурными фразами. Создавалось впечатление, что парень действительно погружён в решение какой-то непосильной задачи. Что это была за теорема, я понял во время разговора с кешкиным отцом, на следующий день после нашего с бесом визита к следователям.

Похоже, он просто ждал, пока я появлюсь на улице. По-другому я объяснить произошедшее не смог. Когда я вышел из подъезда, чтобы пройтись до магазина за хлебом и чем покрепче, на глаза попалась уже знакомая «тиида». Автомобиль тут же разразился сигналом. Это было очевидное приглашение. Сердце стукнуло в рёбра, словно хотело убежать. Но я подошёл к авто со стороны водителя и остановился. Гильотина стекла опустилась, открывая немного отрешённое и хмурое лицо Бориса Михайловича. Семибратов-старший был при полном параде: костюм, галстук с золотым «крокодилом» и всё такое. Я в полном спокойствии сказал:

- Здравствуйте.

- Нам надо поговорить, Тимур Олегович, - голос у кешкиного отца был какой-то тусклый, словно надломленный. – Вы не против, если я приглашу вас в машину?

- Конечно, нет, - я пожал плечами, обошёл «тииду» и открыл пассажирскую дверцу. Нормально усесться в кресло было не так-то просто. Ощущения внутри были сродни тем, что мог бы испытывать шпагоглотатель – спина до боли прямая, руки на коленях, ни вздохнуть, ни охнуть. Борис Михайлович явно уловил моё состояние и не стал мучить неопределённостью. Просто сразу припечатал:

- Вы должны оставить Иннокентия в покое.

- В смысле? – оторопел я.

- Глупый вопрос, вам не кажется? – Борис Михайлович вскинул бровь, изображая некоторое сомнение. – Кеша мне рассказал, что вы переспали. Я всё понимаю, дело молодое. Но неужели вы думаете, что мой сын так и останется в этих ваших «голубых» пенатах?

- Насколько я понимаю, - моя правая щека начала медленно неметь, - решать это может только Кеша.

- Не спорю, - мужчина протяжно вздохнул, - что это его выбор. Но мне почему-то кажется, что вы умный человек.

- И что? – поинтересовался я, услышав такую сентенцию.

- Защищать Кешу больше не надо, - Борис Михайлович неловко переложил руки на руле, - ни от кого. Теперь я могу это утверждать с гарантией. Человек, которого я нанял защищать сына, сделал свою работу на «отлично». Посредник сообщил о том, что все «проблемы» решены.

- Так этот парень в пальто, - я даже немного обомлел, - был нанят вами?

- Естественно. А вы как думали?

- Думал, что вам плевать на сына. В тот вечер, когда я вам звонил, чтобы сказать о том, что Кешка переехал ко мне, вы так холодно отреагировали и оборвали разговор, что сложно было подумать по-другому.

Возле машины, с моей стороны, проскакал футбольный мяч, а за ним галопом пронеслись двое пацанов лет десяти-одиннадцати. Невольно проводив их взглядом, я вздрогнул от прикосновения к руке. Борис Михайлович смотрел на меня тяжёлым взглядом злого ротвейлера, отчего даже мурашки побежали по телу, а внутри появилась слабость. Почему-то я знал, что он сейчас скажет. Но ошибся.

- Сегодня утром позвонил его брат, Фёдор Лобачевский, - Борис Михайлович замолчал, словно ожидая ответа, но я не издал ни звука, только снова уставился через лобовое стекло на пацанов, гонявших мяч. Кешкин отец продолжил:

- Судьба иногда играет странными путями. Спасатель в пальто и брат Иннокентия – это один человек. Фёдор упомянул несколько моментов, о которых мог знать только нанятый «исполнитель». Завтра он прилетает из Чехии, правда, через Москву. Но…

В салоне автомобиля повисла свинцовая тишина, заставив даже воздух превратиться во влажный кисель. Духота сдавила моё лицо потными лапами, заткнув на миг рот. Борис Михайлович снова заговорил, и его слова доносились словно сквозь вату:

- Кеша вступает в права наследования. Ему выпал редкий шанс начать жизнь заново, поехать учиться в западный университет, а потом войти в правление сильной компании…

Сильный мужчина слева от меня как будто споткнулся голосом, кашлянул. Нам обоим происходящее не нравилось. И от ощущения собственной беспомощности я потерянно уставился на мужика, старавшегося разрушить всё, что мне стало так дорого за эти полмесяца. Словно эти гляделки могли что-то изменить. Кешкин отец, наконец, произнёс то, ради чего затеял такое долгое вступление:

- Не ломай мальчишке жизнь, Тимур. Я тебя очень прошу. Пойми…

К горлу подкатил колючий ком. В голове возник вопрос и забился пленённой птицей… Какого чёрта? Я так устал понимать всех вокруг, быть чутким к чужим проблемам, сочувствовать и уступать. Однажды ведь уже уступил, убравшись подальше с дороги Ли Хона. Сейчас уступил бесу, позволив мальчишке удалиться в сторону. Как долго ещё предстоит понимать? Больше не хотелось ни минуты. Семибратов-старший снова заговорил, роняя капли слов в пустоту:

- Он ещё очень молод. Тебе тридцать, ведь так?

То, что он перешёл на «ты», сделало разговор легче, что ли, понятнее. Мужчине тоже было нелегко. Но это не имело значения – он пытался забрать у меня огромный кусок сердца.

- Иннокентий станет старше. Подумай о будущем. Представь, что ему тридцать. Тебе сколько будет, боксёр? За сорок?

Доля правды в его словах была. Эти же мысли иногда посещали и мою бедную голову. И червячок сомнения заглотил наживку, не подавившись. Стало горько при одной мысли, что однажды увижу беса с кем-нибудь другим. Я оскалился, прогоняя предательский образ. Ну уж нет, просто так не отступлю. Голос Бориса Михайловича не унимался:

- Ты взрослый человек, Тимур. И умеешь принимать правильные решения. Непростые решения. Я очень тебя прошу, отпусти пацана, дай ему шанс.

А кто даст этот шанс мне? Мысли бегали по кругу, катаясь стальными шариками по вбитым в голову сомнениям. Сколько раз я думал о том же самом. Разве что без наследства и кешкиной учёбы за границей. Похоже, именно об этом последние дни думал мой бес, именно этот вопрос решал – что для него важнее? Я или все эти перспективы…

- Да скажи ты хоть что-нибудь! – почти взмолился кешкин родитель. Я внезапно успокоился, повернулся к нему и ответил:

- И всё-таки решать Иннокентию. Это его жизнь.

После чего выбрался из машины, захлопнул дверцу и пошёл в сторону магазина. А в голове билась простая до безобразия истина: это и моя жизнь тоже. И я имею право решать, кому идти рядом со мной по жизни.

Солнце уже почти добралось до полудня. В парке начал скапливаться народ. Я уселся на лавочку, стоявшую в тени кучки берёзок. Достав из кармана мобильник, набрал заветный номер и стал слушать гудки. Бес снова не отвечал. Как и вчера. А потом раздался его далёкий голос, наполненный странным раздражением:

- Алло, Тим! Мне сейчас некогда! Брата встречаю в аэропорту! Давай я потом перезвоню?

И отключился. Кривая усмешка наползла на лицо. Я зажмурился, подставив лицо солнечным лучам, пробивавшимся сквозь кроны деревьев. Надо же, теперь ему некогда. До чего же кривой стала моя жизнь. А сегодня утром даже вывела к Ли Хону. Вот только этой встречи не хватало для той бури, что царила в душе.

С утра мы с доком решили позавтракать в китайской забегаловке. Баринцев заставил меня приодеться в собственные шмотки, заявив, что неприлично приезжать в такое место по-босяцки. Через какое-то время, когда его «инфинити» подкатила к большому ресторану с громким названием «Император», я понял, что забегаловка отменяется. Анатольевич привёз меня туда, где без костюма появляться себе дороже.

Через пять минут, оказавшись за столиком, я принялся вяло водить взглядом вокруг, снова ощутив пустоту где-то в области сердца. Вот бы сюда с Кешкой прийти, посидеть, просто побыть вдвоём посреди такого зала. И чтобы никто не дёргал, не решал за нас, как нам быть. Док настойчиво окликнул:

- Тимур, тебе чего заказать?

- Что хочешь, - отмахнулся я. А потом краем глаза уловил движение возле нашего столика. Оглянувшись, я увидел до боли знакомое лицо, малость опухшее и покрытое желтушными следами от синяков. Почти копия моей, что называется. Ли Хон стоял практически навытяжку и сверлил взглядом Баринцева. Док тоже заметил такое повышенное внимание к своей персоне и с интересом уставился на азиата. Тот сверкнул глазами, стремительно подлетел ко мне и наклонился к самому уху:

- Я рад тебя видеть. Даже в компании с этим старым ушлёпком.

Я дёрнулся и уже открыл рот, собираясь как можно грубее отшить китайца, но тот вдруг прижал к моим губам свою ладонь и сказал:

- Я ничего и никогда не просил для себя лично, Тим. Не просил ни у кого. Ни прощения, ни понимания, ни славы, ни денег. Но сейчас, увидев тебя здесь…

Он замолчал и убрал пальцы от моего лица:

- Люблю тебя… И всегда буду ждать. Если ты однажды вернёшься, я буду знать, что смог исправить самую большую глупость в моей жизни.

Я ничего ему не ответил. Да и вряд ли успел бы. Ли Хон порывисто наклонился, и мои губы обожгло его дыхание. Поцелуй был внезапным, острым и немного болезненным. Спустя секунду азиат оторвался от меня, развернулся и ушёл так же стремительно, как и появился. Словно привидение из прошлой жизни. Доктор задумчиво произнёс где-то на задворках сознания:

- Вот это я понимаю…

А я всё так же сидел и смотрел куда-то в пространство, ощущая на губах горький вкус полыни.

Сидя на скамейке, я смотрел на экран мобильника. Палец игрался с кнопками, прокручивая список контактов, но постоянно возвращая на глаза один и тот же номер. Кешка, бес ты мой странный. Как мне быть, парень? Я полюбил твои тёмные волосы, такие непослушные ото сна, твои глаза, в которых иногда просыпаются искры, способные поглотить жарким огнём, твои плечи, такие худые и манящие белизной тонкой кожи… Всего тебя полюбил. Но любишь ли ты меня? То говоришь, что любишь, то держишь на холодной дистанции, о чём-то думая и занимаясь неведомыми делами. Две недели всего прошло, как ты открыл глаза, а уже завязал на себя всю мою жизнь. Будешь ли ты со мной счастлив? Согласишься ли, чтобы я тебя сгрёб в охапку и уволок на край света, где не будет сомнений, отцов и прочих киллеров? Ответов на эти вопросы я не знал. Но очень хотел услышать.

Может быть, Борис Михайлович прав? Тебе надо учиться, жить, быть со сверстниками. Зачем тебе списанный боксёр, только и умеющий, что навязывать своё присутствие? Пройдёт время. И, если ты меня бросишь, уйдёшь к кому-то другому, я просто не вынесу этого. Три года назад едва хватило сил пережить разрыв с Ли. А теперь, похоже, всё идёт к новому обрыву. За которым будет пропасть. Наверное, действительно надо самому принять решение. Правильное, взвешенное, полосующее нутро, но единственное. Пока всё не зашло слишком далеко.

Я с огромным трудом выпрямился, сообразив, что ссутулился и прячу лицо в ладонях. Слёз не было. Лишь плачущий холод стыло пробуравил нутро, и странно тяжелела с каждой секундой голова. Зелёный солнечный парк постепенно потерял яркие цвета. И люди словно крались вокруг, перестав бегать.

Писк мобильника в руке впился в эту муть ржавой пилой. На экране засветилось сообщение о получении sms’ки. Нажав кнопку «ок», я прочитал: «Приезжай к адвокату через час. Адрес…» Отправителем был бес. К адвокату? Зачем? Впрочем, почему бы не съездить. Хоть посмотреть на Иннокентия ещё раз. И, может быть, сказать ему, что я всего лишь хочу уйти с дороги. Нет, ничего уже не хочу. Но съезжу. Я встал со скамейки и медленно побрёл по дорожке к одним из парковых ворот. Грустная горечь лежала на сердце, согретая майским солнцем.

========== Глава 21. Каменная поступь командора. (Иннокентий) ==========

“На приеме у психиатра:

- Доктор, вчера я окончательно понял. Я - стеклянный!

- не волнуйтесь, сейчас мы Вас осмотрим.

Медицинским молоточком врач стукнул пациента по коленке. “Дзинь!” - сказал пациент и разбился”. (анекдот)

Похоже, контора «Шелехов и Шелехов» скоро станет нашим вторым домом. Всё тот же молодой юрист по-прежнему копался в бумагах. Но теперь в зале находились не только мы с родителями и Тимур. Здесь были ещё адвокат, носивший фамилию Шелехов, и высокий брюнет с бледным лицом и отсутствующим взглядом голубых глаз. Последний с самого аэропорта вызывал во мне глухое раздражение. Брат… Это было дико, непривычно и вызывающе. Вообще, последние дни я много думал о том, что произошло за эти две недели. И в душе дрались кошки. Словно я залитый солнцем пустырь, на который претендуют два драных дворовых бойца. Один постоянно лезет с заботой и уверяет, что защитит от любого. Второй просто треплет первого. А достаётся пустырю, изрытому когтями. Тимур, он боец, каких поискать. Но такой ранимый. Мой взгляд упал на его лицо, местами ещё носившее на себе следы боя на ринге. И я знал, что его левая нога сейчас туго перебинтована из-за раны от цепи той бешеной девчонки из Венгрии. Надо было, конечно, поговорить с ним о том, что творилось на душе. Но со всеми этими заботами о приезде брата, с допросами у следователя, было не до того. Потом поговорю, позже.

Потому что в один момент мне хотелось схватить его за руку и идти куда-нибудь подальше от всего, а в другой – бежать от него сломя голову, от этой удушающей заботы, от постоянной тревоги в его глазах, от хрипловатого голоса, шепчущего пугающие слова. А я ведь отвечал на них, и даже сам говорил. Да, Тимур, я тебя люблю. И всё ещё не могу поверить в это. Я, устроивший такое изуверство полтора года назад. Я, который громогласно вещал о «пидорах» о том, как я их буду «пиздить». Тот, который на самом деле растоптал человека только за то, что он позволил себе быть тем, кем является, не прячась за маски. Как ты вообще можешь смотреть на такого придурка? Почему ты так заботился обо мне? Зачем ты испачкал свои руки в моей грязи? От таких, как я, надо держаться подальше. Я не мог позволить тебе, такому светлому, быть со мною рядом. Сначала надо разобраться в себе до конца. Твои сегодняшние звонки, особенно последний, когда мы с отцом подъезжали к аэропорту, выбили последние островки почвы из-под ног. Я даже сам не сразу понял, КАК ответил тебе. Прости меня, мы обязательно поговорим. Чуть-чуть попозже. Осталось последнее дело. Нет, два.

Адвокат нарушил повисшую тишину:

- Итак, здесь сегодня собрались все заинтересованные лица процесса наследования. Лобачевский Теодор Кшиштович?

- Разумеется, - лениво кивнул холодный пришелец из другой жизни. Я вздрогнул, поймав на секунду его холодный скользящий взгляд.

- Семибратов Иннокентий Борисович?

- Что? – вздрогнул я и тут же поправился:

- Здесь.

- Есть ли здесь те, кто может озвучить причину приостановить процесс передачи права? Нет. Согласно процедуре протокола, я обязан зачитать вам содержимое завещания Лобачевской Инессы Генриховны, в девичестве Гуревич, - адвокат ракрыл лежавшую перед ним синюю папку, взял в руки первый лист бумаги и стал зачитывать:

- Я, Лобачевская Инесса Генриховна, в девичестве Гуревич, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю…

Что там кому причиталось, мне было до лампочки. Фёдор ещё по дороге из аэропорта, занявшей около трёх часов, просветил меня по этому поводу. Говорил он таким тоном, что даже сейчас, при одном воспоминании, мурашки проступили по всему телу. Словно этот невозмутимый мужчина за что-то ненавидел меня. Адвокат читал, а я снова посмотрел на Тимура. Боксёр был одет в дорогой костюм, который был ему немного тесноват, но это в глаза не бросалось. Похоже, доктор взял над моим санитаром шефство. Доктор, доктор… Раздражение вновь окутало меня, заставив перевести взгляд на родителей. И я замер, поймав взгляд отца. Тот сидел в кресле безупречно прямо, словно учился этому несколько лет. И в холодном блеске его глаз тлели огни злости. На что я мгновенно ответил закипевшим бешенством, белой мутью хлынувшим в голову. Тот разговор, папа, я не забуду.

Голос отца был спокоен, а вот слова поразили меня до глубины души:

- Значит, он тебя изнасиловал?

Не это я ожидал услышать от него после признания в том, что мы с Тимуром переспали. И с обидой вскинулся, соскочив со стула на нашей кухне:

- Нет!

- Значит, это было по любви? – почему-то тише спросил папа.

- Какой ещё любви? – я начал заводиться.

- Если не по любви, тогда это насилие, Кеша, - сказал отец, сцепив дрожащие пальцы рук в замок. – И ничего более. Ты хочешь подать на него в суд?

- Ты чего несёшь? – вырвалось у меня прежде, чем мозги успели за языком.

- Сядь! – отец подскочил следом за мной. – Зачем тогда?!

- Что зачем? – не понял я. Жар охватил всё тело, начиная вибрировать в конечностях.

- Зачем тогда ты мне это рассказал? – тихо спросил папа. Его голос стал безмерно уставшим.

Я не знал, что ему ответить. Хотелось поделиться теплом, поселившимся внутри? Тем, что вокруг стало светло? Что птицы в голове перестали шуметь крыльями и больше не гонят меня во мрак, где висит под тусклым небом чёрный нож? Поделился, твою мать! Отец тяжело опустился на стул и спросил:

- Значит, ты хочешь, чтобы я помог тебе решить эту проблему? Он тебе неприятен?

- Да нет, что ты, пап, - тихо ответил я.

- Зачем тебе вообще всё это, сын? – взгляд отца стал каким-то… ровным, что ли.

- Не знаю, - честно сказал я. А в пальцах вдруг появилось ощущение прикосновения к тёплой плотной коже. Как она мялась под ладонями… И какая нирвана жила во взгляде Тимура. Откуда она хлынула и на меня в ту ночь. Это было упоительно и холодило жаждой повторения. Отец вдруг криво усмехнулся и покачал головой:

- А ведь ты его любишь, Кешка. Видел бы ты свой взгляд.

- Что? – не сразу понял я его слова, а потом со злостью сказал:

- Чушь! Да я… - слова закончились. Что я? Ну да, теперь я тоже из «этих».

- Вот именно, - отец снова усмехнулся, - что ты. Хорошо, я помогу. Тем более, что тебе надо подумать о будущем. Тимуру тридцать, а тебе девятнадцать. Ты же пацан ещё. Он поиграет, и бросит. Понимаешь своим куцым умом?

Я слушал его и не мог поверить своим глазам. Тимур не такой! Он никогда так не поступит. Другое дело, достоин ли такого человека я?

- Скоро приедет твой брат. И вы подпишете договор. Ты вступишь в наследство. Холдинг, деньги, престиж. Это ты понимаешь?

Гадливое чувство наступившего в дерьмо человека шевельнулось во мне. С каких это пор, папа, ты стал думать о престиже? С тех, когда купил себе новенькую «тииду»? Или раньше? Меня охватило такое разочарование, что захотелось плакать. Хорошо, хоть мама не стала свидетелем моего позора. А отец продолжал говорить:

- У тебя появился шанс получить настоящее образование. Да всю жизнь построить правильно. Тимур взрослый человек. Пока ты не увяз окончательно, я постараюсь разрулить ситуацию к твоей же пользе.

- Не смей! – крикнул я, снова вскочив и сжав кулаки. – Слышишь?!

- А то что? – прищурился отец. – Что ты сделаешь? Побежишь к нему? Такому большому, заботливому, который защитит и обогреет? А потом трахнет?

- Ублюдок! – сил сдержаться больше не было. – Не лезь, ты!

Звонкая обжигающая пощёчина была мне ответом. В глазах поплыли светящиеся круги. Впервые в жизни я испытал такое унижение от отца. И теперь уставился на него сухими от жаркого бешенства глазами. Что-то отец в них прочёл. И его взгляд стал режущей сталью. Он сказал:

- До приезда брата ты сидишь дома, Иннокентий. Общение с Тимуром сводишь на нет. Тебе всё ясно?

- Яснее не куда, - с кривой усмешкой ответил я. – Даже с таким куцым умишком, как мой. Яснее не куда.

- Вот и хорошо, - кивнул человек, разом ставший совершенно чужим. – Сейчас иди в комнату.

В моей жизни образовалась новая проблема.

Подписать пришлось настоящую кипу бумаг. Теодор тоже замучился. Это было заметно. Но холодному гаду удалось, в отличие от меня, сохранить невозмутимость. Я же под конец начал просто стонать. Но вот адвокат убрал все бумаги обратно в папки, которых теперь на столе было три. Одну из них он вручил мне, вторую Теодору, а третью убрал в сейф. Поняв, что пытка закончилась, я немного расслабился. И через секунду понял, что зря. Потому, что отец как-то странно переглянулся с Тимуром, который всё время так и просидел истуканом, поглядывая на меня потухшими глазами. Дурное предчувствие закралось в сердце, но я отмахнулся от него. Фёдор-Теодор, сидевший рядом, вдруг сказал заметно потеплевшим голосом:

- Ну вот, а ты боялась, только юбочка помялась.

- Ты о чём? – спросил я.

- Кто мне там плакался на кухне сегодня, как всё хреново? – Фёдор подмигнул. Мои родители встали с кресел и подошли к нам. Отец широко улыбнулся и пожал руку Лобачевскому со словами:

- Спасибо вам за всё, Теодор.

- Это вам спасибо, - ответил мой брат, с которым я пока так толком и не познакомился. Мама порывисто обхватила руками мои плечи, прижалась щекой к волосам и прошептала:

- Мы тебя очень любим, сынок. Ты теперь совсем большой. Отец сказал, что ты теперь уедешь в Европу. Поэтому хочу сказать тебе кое-что, Кешка.

Я замер, вбирая тепло её дыхания. Мама вздохнула и сказала:

- Делай только то, что считаешь правильным сам. Никто другой, только ты можешь знать, что для тебя хорошо, а что – плохо.

Она оторвалась от меня и уже громко проворковала, стряхивая невидимую пылинку с костюма отца:

- Всё, Боря, пошли. Дальше мальчики сами разберутся. Вечером увидимся.

Мама твёрдой рукой увела опешившего отца из кабинета. А я переглянулся с Фёдором. Тот смотрел так же удивлённо. Впрочем, нам это было на руку. В этот момент ко мне подошёл Тимур и глухо обронил:

- Я хочу с тобой поговорить, бес.

- Давай не сейчас, а? – умоляюще посмотрел я на него. – Тим, у меня тут ещё дело есть. А потом поговорим, да?

Взгляд Гилярова не изменился ни на йоту, но почему-то показалось, что где-то внутри него что-то выключили. Тимур чуть заметно улыбнулся и ответил:

- Хорошо, Кеша. Не сейчас.

Он наклонился ко мне, коснулся губами уголка моего рта, выпрямился и ровным шагом вышел из помещения. Я облегчённо вздохнул. А Фёдор, проводив Тима странным взглядом, посмотрел уже на меня с каким-то налётом отстранённости, чего не было ещё совсем недавно.

Адвокат извлёк из стола ещё одну, теперь красную, папку, достал из неё два документа и положил перед нами:

- Я всё сделал, вам надо только расписаться на каждом экземпляре. Потом я завизирую договор. И всё. Ваша проблема будет решена наилучшим образом.

Теодор посмотрел на свою бумагу, повернул ко мне голову и спросил:

- Ты уверен, что хочешь этого? Всё-таки мы чужие друг другу.

- Более чем, братишка, - ответил я и взял ручку, чтобы расписаться.

По возвращению из аэропорта отец был странно доволен. Словно провернул хорошую сделку. Я раздражённо смотрел, как он суетится вокруг гостя, покрикивая на мать. А потом заметил, с каким выражением смотрел на происходящее Теодор, и испытал некий приступ внезапной симпатии к новоявленному брату. Похоже, ему тоже не понравился этот цирк. Словно он ожидал чего-то другого. И я решился поговорить с ним о том, что хотел предложить. Дождавшись, когда родители уйдут в зал, оставив нас «знакомиться», я без особых хождений вокруг да около, выложил этому мужчине с голубыми глазами свой план. Теодор молча выслушал меня, после чего просто кивнул и сделал один звонок. В тот же миг я понял, что проблема, объявившаяся позавчера, будет решена сегодня, сразу и бесповоротно.

Обсуждение оставшихся деталей заняло примерно полчаса. За окном начинало темнеть, что неудивительно. У адвоката мы проторчали около семи часов. Не так просто вступить в наследство, оказывается. Теодор посмотрел на свои дорогущие часы и сказал:

- Пора закругляться, Иннокентий. Твои родители заждались уже.

Я хотел было уже кивнуть, но тут словно кольнуло в сердце. Тим! Блядь, я же должен с ним обязательно поговорить! И всё рассказать! Выхватив из кармана сотовый, я набрал номер боксёра и услышал ошеломившие меня слова: «Абонент отключил телефон или находится вне зоны доступа. Пожалуйста, перезвоните позже». Тут же вспомнился странный взгляд Гилярова. Он хотел о чём-то поговорить. И, похоже, я опять облажался… Теодор безо всякого удивления спросил:

- Что? Не отвечает? Ничего удивительного. Ты же его оттолкнул, да ещё так больно. Отмахнулся, словно он муха.

Я уставился на брата, ощущая нарастающую пустоту. И тихо спросил:

- Он теперь уйдёт?

В этот момент мне показалось, что Федька – единственный в мире человек, способный ответить на мой вопрос. Голубоглазый мужчина устало пожал плечами:

- А это зависит от того, что ты к нему чувствуешь. Если любишь, то сейчас найдёшь его и всё объяснишь. Если нет, то помучаешься немного, и всё пройдёт.

Его глаза показались мне бездонными колодцами глухой боли. Которая словно надавила на кнопку в моей груди. Сдавило так, что стало невыносимо тяжело. Тим ушёл… Просто взял и ушёл. Даже не захотел выслушать. А чего я ждал? После того, как несколько дней сам избегал встреч и разговоров. И ведь мог сегодня найти время и поговорить, всё объяснить, рассказать про отца, про условие и план, составленный с Теодором. Так нет же, мы, блядь, гордые! Сами справимся! Справился, недоумок… Горло перехватило. Нет уж, просто так я тебя не отпущу, боксёр! Резко развернувшись, я схватил со стола графин с водой и залпом выпил почти половину. Потом сказал Фёдору:

- Едем. К нему домой. Пока не поздно.

Вскоре мы уже сидели в такси. Я отлично запомнил улицу и дом Тимура. Когда машина остановилась у подъезда, Фёдор стал о чём-то говорить с водителем. Слушать я не собирался, рванул дверцу и выскочил наружу. Пролетев подъезд, вызвал лифт и в нетерпении затоптался. Мимо прошёл брат, глянул на меня и ободряюще улыбнулся, двинув наверх по лестнице. Наконец, двери лифта распахнулись. И спустя минуту я был на седьмом этаже, перед знакомой дверью. Но, ни на звонок, ни на удары никто не отреагировал. Вот теперь я запаниковал. Сердце зашлось в безмолвном стоне. При одной мысли, что я его, возможно, больше не увижу, этого придурка с разбитыми руками, не почувствую его объятий, да просто не загляну ему в глаза, такие «свои», стало безмерно дурно. В голове взорвалось что-то давно сдерживаемое. Я просто рухнул у двери на колени и молча заплакал, покачиваясь. Где мне теперь тебя искать, Тим? Не бросай… Пустота отразилась от стен звуком тихих шагов. И я опять получил пощёчину. Надо мной стоял брат и с холодом смотрел сверху вниз:

- Вставай!

Он схватил меня за руку и буквально вздёрнул, вывернув локоть:

- Ты сам себе враг. Хватит ныть. Любишь?

- Больше жизни, - ответил я чистую правду ему и себе.

- Тогда думай, пацан. Включи мозги и подумай, где он может быть. Иначе ты его потеряешь. Может быть, навсегда, - сказал Теодор.

========== Глава 22. Не нервируй меня! (Тимур) ==========

Настоятельно рекомендую включить Apocalyptica. Альбом Cult. И начать с незабвенной Nothing else matters. Правда, я туда ещё добавил Nobuo Uematsu – Liberi Fatali. Это на любителя.

“- Ну что ты смотришь, что ты смотришь на меня?! Что ты зенки вылупил?! Ты что, хочешь меня на понт взять?!! Что ты смотришь, я спрашиваю?!!

- Больной! Положите зеркало, идите на укол!”. (анекдот)

Обмотанный лентой кулак врезался в спортивный мат так, что с полок, прикрученных к стене метрах в пяти от мата, посыпались боксёрские перчатки. Я почувствовал каждую косточку в руке, каждый щелчок сместившихся суставов. Но никакой трезвости уму боль не принесла. Глухой к воплям разума медведь, сотканный из стальных когтей обиды, леденящих клыков ярости и режущих в лохмотья шипов вины, ворочался в душе, ломая мозаику пошатнувшегося мира. Всё шаталось перед глазами, падая осколками прямо на сердце.

Кешка, Кешка, ты мой бес!

Ангел, рухнувший с небес!

Сердце мне порвав крылом,

Разделил ты нас стеклом.

А за этой злой преградой,

За прозрачной смертью той,

Нам не слышно ничего.

Ведь сказать нам нечего.

Я безмятежной улыбкой скривил лицо, медленно отвёл вторую руку назад и с не меньшей силой нанёс второй удар по обшитому кожей мату. Снова дрогнули полки. Наивно… Зачем сложились эти слова? Когда я смотрел на тебя, такого взъерошенного, тонкого, одетого в серый костюм, подписывающего бумаги, забравшие тебя у меня окончательно и бесповоротно… Именно тогда я понял, что действительно потерял тебя. Но просто уйти я не смог. И подошёл, хотел сказать последние слова. Нет! Нет! Нет! Нельзя было этого делать! Мальчишка, ты действительно так ничего и не понял. Просто пережил наше общение, как пережил все покушения. Возможно, ты действительно воспринял мои чувства, как ещё одно покушение в череде прочих. Но поверь, бес, я лишь хотел быть рядом, чувствовать тебя, видеть, дышать с тобой одним воздухом, бродить по весеннему парку, плескаться в летнем море, смотреть на осень из окон кафе, согревать зимой чашкой горячего чая. И просто любить. Возможно, я перестарался с заботой. Не знаю. Это всегда видно только со стороны. Ты мог бы просто сказать мне об этом. Я ничего не знаю о тебе таком, каков ты есть на самом деле. Просто мальчишка, раненый в душу, с пеплом на сердце, с горем в глазах. Мальчишка, которого я год носил на руках, прирастая к каждому вздоху, к каждой мелочи. Люблю тебя безумно. А теперь должен уйти.

Оставить в прошлом бледное чудо, согревшее мою пустоту. Я заплатил за это кровью, размазанной по коже спортивного мата, закреплённого на стене. Удары сыпались один за другим, по кистям рук безмолвно катились капли крови из раскроенных костяшек. И летели на стену.

Оставить в прошлом нож в твоей руке, когда ты смотрел на меня теми глазами во мраке квартиры, где я отчётливо услышал вместе с тобой шелест бесчисленных крыльев в ночи. Расплатился за это раскалёнными потоками боли в запястьях, уже не способных удержать кулаки прямо. Пусть их. Я бил свою память жестоко и беспощадно.

Оставить в прошлом запах моря и свет в твоих глазах, когда мы осознали, что жизнь продолжается, а рядом лежала змея окровавленной цепи, вкусившей моей крови. И за это расплата – в лохмотья содранная кожа. Никаких перчаток. Пусть память уйдёт… Господи, пожалуйста… Пусть она уйдёт. Я не хочу вспоминать каждую секунду жаркое дыхание. Помнить туман твоей страсти, юной и плавящей воск моего тела. И за эту память я тоже сейчас расплачусь. Вот только немного протру запястьями, обмотанными бойцовскими бинтами, разводы алой боли на чёрной коже мата.

Мне некуда уйти, Кеша. Вот так просто, оказывается. Только из боли настоящей в боль прошлую, которая замаскировалась под воспоминания, за которые я ведь тоже заплатил ради тебя, мой бес. Ради твоих рук, глаз, губ. Ради себя самого. И снова память терпит мои удары, не сдаваясь и не уходя. Теперь она будет со мной постоянно, бес. Сейчас, ещё немного. Я всё ещё чувствую свои руки, которые посмели прикоснуться к тебе, вдохнуть нежность бледной кожи, пройтись гребнем в твоих волосах, узнать твои сокровенные тайны.

Я просто ушёл, сбежал от тебя, Кешка Семибратов. И пламя осознания нового одиночества, больного и удушающего, вспыхнуло в сердце. Зачем я тебе, бес? Конечно, не нужен. И не был нужен. Ты лишь говорил слова, за которыми не было сути. А я поверил в эти слова, чтобы потом разбиться в кровь о стену. Не было смысла спрашивать «за что». На такие вопросы никогда нет правдивых ответов. Нигде нет. Ни в ком нет. Нет его и в тебе, мальчик мой. Просто и банально. Так получилось. Давай обсудим это потом? Если это самое «потом» когда-нибудь наступит. Острая боль пронзила левую руку. Она повисла плетью, надсадно плача кровью на вымытый пол. Но я ещё чувствовал тебя, парень. А значит, продолжил. Наше дело – правая рука. Пока что она заплакала скупыми слезами. Я же захотел потока стылых слёз, дымящихся яростью.

Никто не виноват, парень. Просто надо отпустить тебя. Вот я и разбил оковы, привязавшие меня к тебе. Память прикосновений, сладких, дрожащих, проникающих в самую суть. Пошла прочь!

Я молотил кулаком по скользкому от крови мату и слёзы стекали по лицу, капая на пол, туда, где смешивались с красным. А потом, вечность спустя, что-то каменным грузом повисло на мне, потащило прочь. На грани безумия возникло чьё-то лицо. Бледное, кричащее какие-то банальности. Ли, дурак и убийца, дай мне добить память. И я прощу тебя за всё. Потому что знал, что ты придёшь. Целых полчаса знал.

В тренировочном зале «Гладиатора» никого не было. Лишь старый неприятель Эдька Перевалов околачивался в фойе, строя из себя сторожа. Двадцатипятилетний чемпион города по муай-тай, увидев меня в дверях спортклуба полчаса назад, уже хотел буром выпереть вон, но остановился. Мы долго смотрели друг на друга, после чего Эдик молча дал ключи от зала и легонько подтолкнул в сторону заветной двери. В его взгляде шевельнулось что-то, похожее на сочувствие. Все, кто так или иначе имеют в жизни отношение к боли и крови, знают, что бывают такие моменты, когда жизненно необходимо побыть наедине с самим собой там, где боец может позволить себе сумасшедший «бой с тенью». Там, где спецназовец может выплакать на мишенях свинцовые слёзы по убитым в боях с боевиками друзьях. Там, где спасатель может помолиться окровавленными пальцами на скалолазном тренажёре за души тех, кого он так и не смог спасти… И Эдик, способный одним ударом ноги переломить бетонный фонарный столб, увидел в моей распахнутой, вскрытой невесомой чёрной болью, душе это состояние. Никаких слов благодарности ему не требовалось. А ещё, я знал это, он обязательно позвонит Ли. Китаец примчится сразу. Но что я ему скажу, Кешка? Что я пришёл сюда поломать воспоминания? Что хочу в кровь разбить руки, помнящие каждое прикосновение? Стереть память о мальчишке, способном одним движением пушистых ресниц опустить меня на колени? О том, что я рад? Рад тому, что ты сделал выбор, пусть это и ударило так обжигающе в офисе адвокатов?

Ли Хон крепко держал меня за плечи, не давая отмахнуться, а перепуганный Эдик очень осторожно лил воду на то, что недавно было моими руками. В тазик текла розовая влага, забирая с собой остатки бури. В душе царила тишина, глядящая на меня серыми глазами. А я смотрел в неё, эту плотную глухую тишину, усыпившую медведя. Очень хотелось спросить у неё, для чего жить дальше? Для кого? Разве что для себя. Кто-то скажет, что так нельзя. Я же отвечу:

- Господи, позволь мне увидеть Гоморру.

- Что он несёт? – спросил кто-то рядом голосом Эдика.

- Он бредит, - ответили голосом китайца. – Продолжай промывать. Как же я вовремя подоспел! Ещё немного, и этот сумасшедший просто искалечил бы себя!

- Шеф, я не знал, что всё настолько плохо! – оправдался Эдик.

- Никто не знал, парень, - с тоской в голосе сказал Ли. – Никто не знал.

Я повернул голову и посмотрел ему в глаза. Хон почти с ужасом ответил мне взглядом, в котором звенела боль. У тебя тоже надо попросить прощения, азиат. За всё. Я сказал:

- Сейчас уйду, Ли. Я не хотел, чтобы так получилось.

- Ты меня никогда не простишь? – прошептал бледный азиат.

- Мне нечего тебе прощать. Однажды ты сковал меня. Однажды ты разбил оковы, - я улыбнулся. Ли почему-то побледнел ещё больше.

- Но оставил ошейник, - я сам не особо понимал, что несу, но знал, что говорю правду, - который я уже сам снял с себя.

- Псих, - коротко прокомментировал Эдик и ушёл за новой порцией воды. Ли Хон вдруг отпустил мои плечи, встал передо мной и осторожно взял в ладони кисть моей левой руки, окончательно растворившейся в пустоте. Я с удивлением заметил, как блеснули влагой его глаза. Ли прошептал:

- Прости меня за всё.

Сзади раздался топот лёгких ног, и чьи-то руки поймали в кольцо. В моей груди зашлось болью сердце. Эти руки я узнал бы из всех. Голос, несомый горячим дыханием, с плачущим надрывом прошептал:

- Не отпущу, сволочь.

Зачем ты пришёл? Снова дать надежду, а потом отбросить?

- Совратил, а теперь в кусты?

Улыбка робко коснулась моих губ:

- Это ещё вопрос, кто кого совратил, бес.

Кешка, всё в том же сером костюме, расцепил руки, обошел меня и остановился перед китайцем. Эти двое были разными, как небо и земля. Бес почти прошипел, глядя в глаза Ли Хону:

- Отойди от него!

- Пришёл полюбоваться на дело своих рук, мальчик? – губы китайца сжались в белую линию. – Ну, так смотри.

Кешка медленно повернул лицо ко мне. Его взгляд скатился с моего лица вниз, на руки, лежавшие на коленях. Мой мальчишка побелел, как саван. Ли почти закричал:

- Доволен?!

Бес вздрогнул и ответил, не оборачиваясь:

- Уж кто бы говорил.

Китаец скрежетнул зубами, а потом обратился к кому-то ещё за моей спиной:

- А ты кто такой?

У него там портал, что ли? Кто ещё там? Вертеться не было ни сил, ни желания. Абсолютное бессилие придавило к стулу плитой весом в тысячу солнц. Ещё один знакомый голос холодно сказал:

- А я брат этого мальчика, господин «охранитель».

Ли подобрался, словно борзая при виде лисицы. А голос продолжил:

- Мы забираем господина Гилярова. Надеюсь, возражений нет?

Теодор? А он что тут делает? Привёз Кешку? Я всё-таки попробовал сдвинуть себя с места. Как ни странно, получилось. Но бес тут же поймал меня за плечи, останавливая. Кешка упал на колени, задев тазик. Тот со звоном встал на ребро, обрушив на его ноги воду, смешанную с моей кровью. Парень словно не заметил этого. Его руки невесомо ухватились за мою правую ладонь:

- Идиот! Кретин! Я тебя люблю! Слышишь?!

По его щекам побежали слёзы. Я не мог выдавить из себя ни звука. Просто смотрел на мальчишку. А он говорил что-то, говорил, говорил. Мне было плевать, что именно он там нёс. Достаточно того, что вот он, здесь, сейчас, со мной. И плевать на весь этот грёбаный мир со всеми его заморочками. Ты здесь, мой бес. Ты нашёл меня, ангел. А знаешь, парень, если ты снова меня оттолкнешь, я просто умру. И не буду… Просто – не буду. Кешка вздрогнул всем телом, словно я сказал это вслух. После чего замолчал и прикоснулся губами к моей разбитой руке. И боль странным образом отступила. А голос за спиной сказал с некоторой долей цинизма:

- А теперь такси, гостиница и в кроватку. Ясно, братишка? Только так.

- И никак иначе, - ответил бес, глядя горящими глазами в мою душу. А дальше… Дальше не было никакого тумана в голове. Кристальная ясность, хрустальная вечность… И ничего менее.

========== Глава 23. Великая правда вселенной. ==========

«Медсестра - больному:

- Хватит смотреть телевизор! Пора в кровать!!

- А нас не застукают?» (анекдот про любую больницу)

Гостиничный номер, куда они вошли, оказался номером для новобрачных. Когда внизу Теодор отобрал ключи у портье и передал их парням, девушка уставилась на Кешку с Тимуром огромными глазами, а потом мило покраснела и уткнулась в журнал посещений, всеми силами делая вид, что «она тут мимо крокодил». Когда Кеша поделился сравнением с Тимуром, сделав это до мурашек щекотно и шёпотом, в самое ухо, Гиляров фыркнул так, что уже выходивший из фойе на улицу Теодор оглянулся и строго погрозил пальцем.

Лобачевский вышел на парковку возле гостиничного крыльца и вздохнул. Засунув руки в карманы неизменного чёрного пальто, он натянуто улыбнулся. Зависть к этим двоим в нём была, но совсем не гнетущая. Став свидетелем сцены в спортклубе, Теодор понял, что поступил абсолютно правильно. И с договором, и с братом. Чужое счастье наполнило его странным ощущением той самой банальной правильности, которую по-другому не назовёшь. А сейчас, в ночи, при взгляде на фонари и светящиеся окна соседних с гостиницей домов, Лобачевский ощутил, что его Царь всё-таки где-то рядом и оберегает от лишних тревог. Теодор подошёл к ожидавшему его такси, расплатился с водителем и спокойно отошёл в тень. Уходить отсюда он не собирался, пока не убедится, что всё действительно в порядке. Его взгляд нашёл окна номера, заказанного им по пути в «Гладиатор». В тот же миг в них засиял свет, и Теодор снова улыбнулся. Его рука нырнула за пазуху, нащупала рифлёную рукоять пистолета и вернулась на место. Бережёного бог бережёт, так, кажется, говорят в этих краях?

Тимур остановился посреди огромной комнаты. Всё было до безобразия романтично и совсем не розово. Гиляров улыбнулся, рассмотрев узор из цветов на здоровенной кровати, застеленной чёрным шёлком. Лежбище стояло на чёрном же ковре, покрытом серебряным узором. Сзади стукнули ботинки, и его за талию обхватили кешкины руки. Чуть хриплый голос парня отозвался дрожью в позвоночнике:

- Прости меня за всё, Тим.

- Прощаю, - бодро отозвался кавказец, удивлённо поймав себя на том, что дрожит. Странное нервное tremolo охватило его тело, отозвавшись в ноющих руках горячей пульсацией. Кеша отпустил его торс и зашёл спереди. Тимур с прищуром глянул в глаза своему бесу. В них не было смятения, вины или решимости. Какой-то мягкий свет горел в глубине серых глаз. И это сияние волной проникло в сердце боксёра. Гиляров сглотнул, а Кешка подался вперёд и неожиданно требовательно впился в губы поцелуем. Страстным, тёплым, с привкусом меди. Словно парень успел искусать себе губы в кровь. Тимур откликнулся на порыв беса со всей страстью. Словно дорвался до тёплого костра в зимнем ночном лесу. Кешка оторвался от боксёра и выдохнул срывающимся голосом:

- Побереги руки, Тим. Просто позволь мне всё сделать самому.

Гиляров кивнул, разглядев их обоих в большом зеркале, оказавшемся слева от входа в номер. Картина была супер. Один – в костюме с мокрыми до колен брюками, второй – тоже ещё с утра был в костюме с барского плеча Анатольевича. Но теперь… Его, Тимуров, пиджак безнадёжно забыт в спортклубе, голубоватая рубашка забрызгана кровью, руки беспорядочно перемотаны бинтами с брендом «от Ли Хона». И оба бледные и какие-то светящиеся. Тимур снова посмотрел на притихшего Кешку. Тот тоже смотрел в зеркало. И улыбался. Гиляров требовательно положил руки ему на плечи, свесив ладони за спиной беса. Парнишка тут же повернул голову и обнял за талию своего санитара. Несколько секунд прошли в полной тишине. А потом Кешка сказал:

- Ты мне веришь?

- Конечно, бес, - голос у Тимура оказался охрипшим и почти мурлыкающим. Иннокентий немного нервно снял пиджак, растерянно осмотрелся и бросил его просто в сторону, на пол. После чего начал расстёгивать пуговицы на рубашке Тима. Он делал это так сосредоточенно, что даже высунул кончик языка наружу. Гиляров впитывал в себя прикосновения, завороженно глядя на парня. И в какой-то момент, когда Кешка добрался до пуговицы возле самого ремня брюк мужчины, кавказец не удержался. Он властно впился в губы своего беса, словно стараясь слиться с ним в единое целое – настолько всепоглощающ и горяч оказался этот поцелуй. Кешка тихо застонал, крепко сжав бока Тимура под раздраенной рубашкой. Наконец, оба отпрянули друг от друга, тяжело дыша и витая где-то друг в друге. Иннокентий выскользнул из-под рук Гилярова, вытянул его рубашку наружу полностью и расстегнул до конца.

Тимур вздрогнул, когда прохладные пальцы парня проникли под рубашку к плечам и стянули её до локтей. Бес подрагивающими пальцами расстегнул манжеты и бережно, почти невесомо, стянул с рук боксёра сначала левый рукав, а затем правый. И громко выдохнул со словами:

- Уф, получилось.

Тимур улыбнулся. Ему ещё никогда не приходилось вот так, просто и без неловкости, принимать чью-то помощь. Он ощутил прилив щекочущей горло нежности и на миг прижал к себе парнишку:

- Моё солнце. Ты такой тёплый, если не считать пальцев. Замёрз?

- Неа, - тряхнул волосами Кешка, - Стой.

Он взялся руками за ремень и медленно потянул. Освобождая из пряжки. Его серые глаза уставились на Тимура, ища что-то своё, понятное только ему. Гиляров понял, что дрожит, мелко и невнятно. Тимур закусил губу, чтобы не застонать от прикосновения прохладных ладоней Кешки к коже под поясом брюк. Ткань дёрнулась раз, другой, и брюки сами съехали по ногам к полу. Кешка наклонился, легонько провёл ладонью по раненой голени санитара и попросил:

- Переступи, Тим.

Гиляров потерял счёт секундам. Да и какая разница? Кешкины руки были словно ветерок, настырный и ласковый, убиравший с его тела одежду – один предмет за другим. В итоге Тимур остался посреди комнаты в чём мать родила. Иннокентий лукаво улыбнулся и подвёл Гилярова к двери справа. За ней оказалась большая круглая ванна, наполненная парящей водой. На широком светло-кремовом бортике, с той стороны, куда обслуга умудрилась пристроить кусок чёрного шёлка, стояли два бокала и бутылка шампанского. Кеша подвёл Тимура к ванне и молча указал на воду. Мужчина с сомнением глянул на свои руки и спросил:

- Ты уверен?

- Доверься мне, - лицо парня озарилось мягкой улыбкой, - Сегодня я буду просить у тебя прощения. А ты будешь меня прощать… Правда, будешь?

У Тимура перехватило дыхание от нахлынувших чувств. Здесь были растерянность и нежность, боязнь чего-то непонятного и ожидание солнца на утренней заре, лёгкий озноб, как от ночной прохлады, и тёплые побеги на коже, словно её коснулись лучики летнего дня, спрятавшегося за прозрачными кронами деревьев. Это было странно, непривычно и невероятно. Тимур посмотрел в глаза бесу и ступил в воду, придерживаемый под локоть неожиданно сильными руками Семибратова. Опустившись в терпимо-горячую воду, Тим положил руки на бортик и, движимый порывом, хотел позвать Кешку к себе, но тот приложил палец к губам и в полной тишине начал раздеваться.

Это был сон. Завораживающий, странный, удушающий и томящий. В полумраке ванной комнаты медленно разоблачался молодой парень, шаг за шагом поднимая единственного зрителя до облаков. Пуговка за пуговкой расставались друг с другом борта рубашки, нехотя и томясь предчувствием. Тонкая струящаяся ткань соскользнула с одного плеча, замерла на миг и мягко уступила место волшебному свету на бледной коже. Иннокентий блеснул глазами из-под чёлки и бросил рубашку себе под ноги. А сон продолжался. Тёмной змеёй скользнул ремень в брюках, щёлкнула пряжка, тонкие пальцы коснулись пуговиц ширинки. Серые брюки стаяли вниз по прекрасным ногам, столько раз безвольно висевшим на изгибе локтя Тимура. Но теперь они жили своей, неподконтрольной санитару жизнью. Бес переступил на месте. Его руки легли на бока, запустив большие пальцы под резинку чёрных боксёров. Когда и эта ткань скользнула вниз, Тимур испытал безумное желание зажмуриться, но на это не хватило бы никаких сил. Странный нереальный волшебник по имени Кеша предстал в первозданной наготе. Взгляд Тима скользнул по телу, вбирая каждую впадинку, каждый сантиметр кожи. И остановился на островке чёрных волос между небом и землёй. Гиляров застонал, разлепив пересохшие губы:

- Что же ты делаешь…

Бес улыбнулся и почти впрыгнул в ванну, вызвав бурю на поверхности воды. Усевшись напротив Тимура, он уверенно схватил того за запястья и аккуратно притопил обмотанные засохшими от крови лентами бинта руки. Тимур зашипел, когда горячая влага добралась до ранок. Но боль почти тут же истаяла, превратившись в лёгкое жжение. Розово-красно-белые полоски ткани отправились за борт ванны.

Иннокентий вдруг засмеялся, отпустил ладони Тимура и, надув щёки, нырнул. Гиляров дёрнулся от желания поймать парня. Но тут же охнул, когда его давно оживший член оказался в плену, не менее горячем, чем вода. Нахлынувшие ощущения острыми коготками взъерошили кожу так, что даже на шее волоски встали дыбом. Спустя несколько секунд Кешка вынырнул наверх, отдышался, выдавливая из волос влагу, и с улыбкой проворчал:

- Думаю, я хорошо прошу прощения. Нэ?

- Ах ты, - охнул Гиляров и засмеялся от нахлынувшего облегчения. Мальчишка уже начал пугать его своей серьёзностью. Но, похоже, он не стал себе изменять. И это было здорово. Бес положил ладони ему на грудь и сказал:

- А вот мы тебя сейчас отмочим, расчешем, потом придёт добрый доктор и…

Что «и», Тимур не услышал. Он застыл с распахнутыми глазами и ртом. Две недели назад эти же самые слова он говорил в клинике, устраивая помывку своего любимого мальчишки. Кешки, спавшего беспробудным сном придавившей боли. Тимур подался вперёд, заставив беса елозить в воде, и спросил:

- Ты меня слышал?

- Да, - Кешка тонко улыбнулся и склонил голову на бок, - слышал. Мне кажется, я всё это время тебя слышал. Только тебя. И вернулся на этот голос, рычащий, добрый, нежный и такой манящий.

Эти слова сладкой болью вонзились в сердце Тимура. Его мальчишка шёл к жизни не просто потому, что пришла пора. Его бес шёл в реальность ради него! Ради побитого жизнью мужчины, спалённого этой самой грёбаной реальностью… Гиляров вздрогнул, чувствуя невесомую влагу на глазах. Кешка подался вперёд и взял его лицо в ладони. После чего поцелуями снял с щёк покатившиеся слёзы. А затем прижался к боксёру и прошептал:

- Прости меня, прости за всё.

И звёздное небо опустилось на отдельно взятую вселенную, бросив этих двоих в хоровод искрящихся чувств. Им не было важно, что завалились мокрыми в кровать. Им не было важно, что где-то в мире есть другие люди. Безумные ласки раскалёнными и прохладными руками, пылающими губами, тлеющей кожей сплетённых тел на чёрном шёлке – они просто чувствовали себя единым целым, сливаясь, стремясь вобрать друг друга. А потом, спустя мгновенную вечность, Тимур ощутил себя внутри беса, который, бредя стонущей негой и опаляя горящим взглядом, взял инициативу на себя. Это было настолько невероятно, что взорвало реальность боксёра в клочья безумной солнечной болью, опутывая сердце грёзами…

- Люблю, - сорвалось слово с губ мужчины.

Иннокентий охнул, тряхнув мокрой головой, когда, едва сумев подготовить себя, опустился на член Тима. Это было больно. Словно горячий удар последовал спустя пару секунд, когда он сначала опустился до конца, вбирая в себя огромного Гилярова, а потом приподнялся. И боль превратилась в острое наслаждение, рысью подкрадывающееся всё ближе и ближе с каждым движением. Хищное желание уже ворвалось в низ живота, наполняя тело взрывчаткой удовольствия.

- Люблю, - ответили губы парня.

Когда рука немного пришедшего в себя Тимура накрыла горячий член Кешки, это стало той спичкой, которую поднесли к бикфордову шнуру. Короткому и беспощадному. Оргазм накрыл обоих одновременно и резко, превратив мир вокруг в дикое поле под солнцем и луной одновременно. И только двое были в этот миг на поле. Они были этим полем, безграничным и ярким, спокойным и созидающим в своей разрушительности.

И лишь спустя долгие минуты, когда дыхание смогло хоть немного выровняться, а дрожь в их телах отступила, пообещав вернуться и накрыть их с головой в следующий раз, Тимур спросил, глядя в потолок номера и перебирая пальцами саднящих рук волосы на голове Иннокентия, лежавшей на мерно вздымающемся животе кавказца:

- Теперь ты уедешь?

- Неа, - буркнул бес прямо в пупок Гилярова. – Федька будет всем распоряжаться следующие пять лет. Мне просто будут присылать немного денег раз в месяц. Мы подписали договор. Помнишь?

- А как же твой отец? Он, по-моему, хотел другого.

- А я вот другого не хочу. Мне и тебя хватает, - Кешка поднял голову, и взгляды любовников встретились. – Ты только подумай… Я буду трахаться с тобой и получать за это зарплату от брата.

Тимур затрясся от беззвучного хохота, а потом выдавил из себя, выворачиваясь из-под Иннокентия и хватая его в охапку:

- Так у меня ещё никто прощения не просил.

*****************************

Хочу комментариев)

========== Эпилог. Самое сложное на свете. (две недели спустя) ==========

«Как распознать, кто есть кто в психиатрической лечебнице?

Нужно подойти к первому попавшемуся и плюнуть ему в лицо.

Если первый попавшийся начал плакать - это больной…

Если ругаться - посетитель…

Если дал в морду - санитар…

Если плюнул в ответ - лечащий врач». (записки философа на лечении)

1

Такси остановилось возле одной из стандартных многоэтажек на стандартной улице. Кешка выбрался из машины и стал осматриваться. Тимур выбрался в майское тепло с другой стороны автомобиля. Бес немного испуганно посмотрел на Гилярова и тихо сказал:

- Мне страшно, Тим.

- А чего их бояться? - тепло улыбнулся кавказец, стараясь подбодрить парня. – Ты всё правильно решил. И теперь остался последний шаг. Тем более, я буду с тобой.

- Никогда не думал, что они будут жить в таком… таком… - Кешка нахмурился, подбирая слова.

- Обычном доме? – помог Тимур.

Бес блеснул серыми глазами и улыбнулся. При одном взгляде на своего дурного боксёра парень всегда чувствовал, как прибавляется сил. Этот раз не был исключением. Тёмный взгляд Гилярова растопил образовавшуюся было на сердце ледяную корочку страха. Да и вообще кавказец буквально навязался с ним в эту поездку. Потому что понимал, на какое сложное дело решился Иннокентий. Мужчина обошёл машину и приобнял парня за плечи:

- Это надо сделать, Кеша. Иначе ты никогда себя не простишь.

Во дворе дома носилась стайка ребят, мальчишек и девчонок лет по десять-двенадцать. Судя по звукам, разносившимся среди зелёных деревьев и кустов, шла нешуточная война. Самая мирная война на свете. Где пулями служат звуки «тра-та-та», а смерть лишь «понарошку». Кеша облизнул сухие губы, сглотнул и крепко пожал ладонь Тима, лежавшую на его плече:

- Идём.

Они медленно двинулись к одному из подъездов, такие спокойные и мирные на вид. Кто бы мог подумать, что в молодом парне, одетом в бежевые джинсы и футболку защитной раскраски, бушует настоящая пурга страха, ожидания и неизбежности. Все мысли второго, мужчины тридцати лет, явно с примесью кавказской крови, одетого практически так же, разве что вместо кед на его ногах красовались высокие светлые замшевые берцы, - все его мысли были сосредоточены на мальчишке, который шёл рядом с ним. Вскоре они зашли в тень подъезда и скрылись за дверью.

В ту же минуту во двор въехал роскошный чёрный «кадиллак» и остановился неподалёку от серенькой машины с шашечками на борту. В «кадиллаке» медленно опустилось стекло одного из задних окон. Тот, кто сидел в прохладной тени автомобиля, спокойно спросил у второго пассажира шикарного автомобиля:

- Как ты думаешь, Саня, чем всё это закончится?

- Не могу сказать, - ответил сорокалетний мужчина. – Сложно это.

- Всё-таки он твой сын, - в полумраке грузно шевельнулся пассажир, затеявший разговор. – Мог бы и прикинуть.

- Уже не могу. Он вырос, стал самостоятельным, учится. Как и его друг.

- Ладно, подождём, посмотрим, - пожилой мужчина склонил голову. – Как там Олежка?

- Нормально всё, - в голосе второго скользнула смешинка, от которой любой другой на месте пожилого испытал бы что-то вроде ужаса, - вещи собирает. Мы завтра летим в Канны. Будем вести переговоры, ну и отдыхать. Приятное с полезным, так сказать.

- Ну, ну, - сказал пожилой и расслаблено откинулся на спинку кожаного сиденья.

Оба одновременно посмотрели на подъезд, куда вошли двое только что приехавших.

На пятый этаж они поднялись пешком. Потому что Тимур властно подхватил ослабевшего вдруг Кешку под руку и повёл по лестнице, наплевав на работающий лифт. Кавказца тоже охватило предчувствие каких-то изменений в их жизни. Когда до нужной площадки остался всего один пролёт, они остановились, и Гиляров крепко прижал к себе беса со словами:

- Всё будет хорошо, любимый. Ведь мы вместе.

Он бросил взгляд на такую уже близкую дверь с номером «17».

- Они не звери, Кешка. Да и я с тобой. Если что, в обиду не дам.

- Они-то, может быть, и не звери, - тихо прошептал девятнадцатилетний парень. - Но они всё прекрасно помнят.

- Ну и что? Хотели бы, давно уже нашли и морду набили.

- Хм, - Кешка улыбнулся побледневшими губами и погладил ладонями щёки Тима. А потом прижался в поцелуе к жёстким губам мужчины. Прикосновение было лёгким, словно парень просто хотел почувствовать, что вот он, его боксёр, рядом и никогда не бросит. Тимур усилил нажим, его язык проник в беса, разнимая губы. Кешка застонал чуть слышно и отстранился, выдохнув:

- Пора. Перед смертью не надышишься.

- Пора, - согласился Гиляров. – Нам ещё на обратный поезд успеть надо.

Они преодолели последние ступеньки, оба чувствуя себя идущими на Голгофу. Ладонь Кешки, пребывавшая в руке Тимура, задрожала, и Гиляров успокаивающе сжал его пальцы. Звонок требовательно проник из-за стальной двери на площадку. Секунды три ничего не происходило. Потом раздались стремительные шаги, дверь распахнулась и на пороге предстал парень лет девятнадцати-двадцати, темноволосый и немного растрёпанный. Он уставился на гостей, медленно бледнея. И только через долгие секунды его губы разлепились и выдавили:

- Кешка…

- Здравствуй, - хрипло ответил Семибратов, - Сергей.

Звенящая тишина обняла всех троих.

2

На кладбище было хорошо. Фёдор сидел на спешно сколоченной кем-то лавочке-времянке. И смотрел на деревянный крест, уже немного потемневший, но всё ещё слишком новый. Могила ничем особенным не выделялась среди множества других. Главное различие сейчас опустошающей болью рвало сердце. С фотографии открыто и беспечно смотрел его Царь. Фотограф поймал Андрея в момент раздумий. Казалось, вот сейчас он прищурится и что-нибудь скажет.

Лобачевский закусил губу и наклонился, чтобы положить на холмик букет белых лилий. Он почему-то знал, что Дюха бы не возражал именно против этих цветов. Пальто Фёдора было распахнуто, и достать из внутреннего кармана бутылку водки ничто не мешало. Холодный на вид брюнет откупорил ёмкость и начал лить напиток на землю рядом с холмиком. Только вздрагивающая рука могла сказать постороннему наблюдателю, что с этим надменным человеком далеко не всё в порядке. Но никого рядом не было, чтобы увидеть слезы, потёкшие из голубых растерянных глаз мужчины. Фёдор, наконец, перестал поливать землю и резко, словно надеясь выбить себе зубы, припал к горлышку. Нутро обожгло градусами. Лобачевский оторвался от бутылки, увидел, что в ней не осталось ничего. И сильным ударом разбил стекло об один из камней рядом с лавочкой. Солнце брызнуло в стороны вместе с осколками. Мужчина впился взглядом в фотографию, совершенно не замечая горячих слёз, полосующих щёки. Он прошептал:

- Здравствуй, Царь. Мы снова встретились, родной мой. Ты не представляешь, как тут хорошо сейчас…

Его горло сжалось в спазме задавленного рыдания. Сухой запах земли, полыни и горелых покрышек окутывал мир покоя вокруг. Даже откормленные вороны почему-то не кричали, печальными чёрными кляксами рассевшись по редким деревьям. Лобачевский зажмурился, продолжая говорить:

- Помнишь наш сарай, Царь? Я тоже помню. Было так холодно, декабрь всё-таки. А нам было плевать, правда? Нам на всё было плевать… И на всех.

Божественная и проклятая Ханкала вновь встала перед его глазами. Сквозь щели между досками сарая всё так же бил свет зимнего солнца, проникая вовнутрь кинжалами белого огня, наполненного пылью и парами их дыхания. Горячая кожа под руками плавилась, вгоняя в пальцы огонь страсти. Пылающее сердце снова заболело. Фёдор широко распахнул глаза. И тряхнул головой, цепляясь за воспоминания судорожной хваткой памяти. Его бледные сухие губы лихорадочно зашептали:

- Скажи мне, Царь. Тебе там хорошо сейчас? Или ты так же, как и я, тоскуешь? По тем запахам? По тем вонючим шкурам? По холоду, заставившему нас сгореть? Я очень тоскую…

Солнце позднего мая над головой припекало, мстя за чёрное пальто на плечах мужчины. Но нигде на лице Фёдора не проступило ни капли пота. Лишь мокрые дорожки тянулись от ресниц к подбородку. Лобачевский плакал молча, но страшно. Так плачет сильный зверь, попавший в безвыходную западню. Так плачет раненое осколком дерево. Сейчас рана в сердце мужчины ширилась, превращаясь в пропасть между жизнью и смертью.

Левая рука Лобачевского нырнула в карман пальто и нащупала до боли знакомую рукоять. Верный и непоколебимый «кольт» обжёг пальцы. Фёдор широко улыбнулся. Ему вспомнился последний разговор с тем, кто снова свёл вместе Волшебника и его Царя. Тяжёлый разговор, напугавший их обоих. Лобачевский вдохнул полной грудью, словно пытаясь запомнить все запахи кладбища и выпить солнечный свет мирного дня.

3

Белобрысый Митька Бриз тоже превратился в крепкого взрослого парня. И на кухне квартиры, куда пригласили Кешку с Тимуром, он смотрел на неожиданных визитёров пристально, как через прицел. Сергей, бледный и словно сдувшийся, вперился взглядом в лицо Иннокентия, продолжая молчать. Наконец, гнетущую тишину разорвал Тимур:

- Ну, что, парни? Так и будем молчать?

Матвей холодно посмотрел на Гилярова и снова уставился на Кешку. Тимур с кривой усмешкой продолжил:

- А ты на меня так не зыркай, мальчик. Лучше в окно посмотри.

- Что? – удивился Бриз. – Зачем?

- А что ты там видишь? – губы Тимура растянулись в улыбке.

Парень несколько растерянно перевёл взгляд за окно, нахмурился ещё больше и ответил:

- Ничего.

- Врёшь, - Тимур хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть всех трёх юношей. – Посмотри ещё раз.

Матвей медленно процедил сквозь зубы:

- Двор я там вижу.

- И только-то? – усмехнулся боксёр. – Ты настолько слеп, парень? Ещё раз говорю, посмотри. На небо глянь. Что ты видишь?

- Солнце… светит, - зажмурившись, Бриз отвернулся и начал моргать. Гиляров спросил:

- Светит?

- Да, - во взгляде одного из хозяев квартиры было полное непонимание. И тогда боксёр встал со стула, на котором сидел всё это время, и сказал:

- Правда, здорово? Оно светит, во дворе дети играют в «войнушку», мы все живы и относительно здоровы. Это плохо?

- Кое-кому надо бошку оторвать, - огрызнулся Бриз.

- Хватит, - внезапно громко подал голос Сергей и выпрямился, уставившись странным взглядом на Иннокентия. – Говори, зачем пришёл.

Кешка вздрогнул и дёрнулся уйти из кухни, но Гиляров тут же перехватил его со словами, обращёнными к Белову:

- Как часто ты вспоминаешь тот гараж?

- Заткнись, - подался вперёд Митька. Сергей чуть заметно улыбнулся и ответил:

- Сначала он мне снился каждую ночь. Представляешь? Но потом как-то отпустило. Уже год не вижу.

- Зато сегодня, похоже, проснёшься с воплем, - Митька жадно обнял за плечи своего друга, словно стремясь защитить от этих двоих, которые принесли в их мирок жестокие воспоминания. – Чего вам надо? Ты пришёл снова его мучить, Кешка?

Последняя фраза была произнесена почти шёпотом. Гиляров оглянулся на беса и демонстративно обхватил его за талию. А затем с неким подобием вызова уставился на хозяев квартиры. Словно какой-то мальчишка… При этой мысли Тимур улыбнулся. Два парня уставились на них с Кешкой круглыми глазами. Иннокентий натянуто скривил губы и глухо сказал:

- Прости меня, Серый. Оба меня простите. Если сможете.

- Это всё? – холодно спросил Сергей. – Тогда не стоило приходить.

- Подожди, - остановил его Матвей, с каким-то удивлением посмотрев сначала на Кешку, а потом на Гилярова. – Вы вместе, что ли?

- Да, - ответил бес, после чего развернулся в объятиях Тимура и отчаянно впился в его губы тяжёлым сдавленным поцелуем. Словно в омут нырнул. Гиляров нежно запустил пальцы ему в волосы и отдался ощущениям.

- Ну, блядь! – раздалось рядом. И перешло во всхлипывающий хохот.

В «кадиллаке» работал кондиционер, и прохлада струилась на улицу через открытое окно. Сорокалетний мужчина посмотрел на часы, оттянув рукав чёрного дорогого пиджака:

- Они там уже долго. Похоже, всё обошлось. Никто из окна не вылетел.

- Да ты кровожаден, Песец, - лениво отозвался старший.

- Нет, Соболь. Я реалистичен, - проворчал Саша Песец, отец Сергея, забравший сына и его друга год назад в Иркутск под свою опеку. Его шеф хотел уже что-то сказать, но ему помешал трезвон автомобильного телефона. Жёсткие пальцы подхватили трубку и прижали к уху:

- Хёидяо слушает… Да, как договорились, господин Хон. Услуга за услугу… Разумеется. Мой человек обязательно с вами свяжется.

Трубка вернулась на место. Песец задумчиво спросил:

- Так ли уж надо было переводить твоё прозвище на китайский? Оставался бы и для них Соболем.

- Политика дело тонкое, Саша. Им так понятнее. А мне приятно, когда меня понимают сразу, - в голосе пожилого мужчины скользнули нотки стали. - Понимаю твои чувства, сынок. Но в данной ситуации я не мог допустить, чтобы ты причинил вред Иннокентию. Понимаешь?

- Теперь-то да, - вздохнул Песец в сумраке роскошного салона. – Тебе нужен его брат, точнее связи Теодора.

- Мне пришлось состроить из себя идиота, затеявшего игру без логики и смысла, Саша. С этими проверками ДНК, переговорами с Теодором, смертью твоего киллера всё так стало запутано. И ты мне за это ещё ответишь, сынок.

- Да уж куда я от тебя денусь. А что за заморочка с ДНК-то была? Зачем тебе это?

- Просто прими это как данность. Мне пришлось нести Лобачевскому такую чушь, что уши завяли даже у фээсбэшника, который нас прослушивал. Но знаешь, что смешно во всём этом? Я ему не соврал ни в одном слове.

4

Они тогда говорили долго. Целых десять минут. Фёдор хмуро усмехнулся, подставив лицо солнцу, позволяя ему выпить слёзы. Как же всё оказалось сложно и просто в одно время. Вот так вот сплелись в клубок две давние истории, в центре которых оказался один и тот же мальчишка. Его брат, Иннокентий. Если отбросить Чечню и трагедию в доме Лобачевских, то всё немного проще. Кешка улетает в кататонию, потом, через полгода, погибает его мать, Инесса… С того пожара Теодор так и не смог больше назвать эту женщину своей матерью. На это не было никаких сил. Всё вроде бы замерло. Тамара правит, он киллерствует, притворяясь холодной сволочью, брат в отключке. Пока пацан спит, завещание Инессы - пшик. Почти, конечно. И тут он просыпается. Фёдор ласково провёл большим пальцем левой руки по тёплому металлу пистолета в кармане. Как там говорят в анекдотах? И всё заверте…

Отец пострадавшего в истории с маньяком парня нанимает киллера в обход своего босса.

Фёдор узнал об этом уже через полчаса после подписания контракта. И посоветовал частным порядком приёмному отцу Кешки поступить так же, только задание дать – защиту. И даже намекнул, кого именно надо нанять. Так Фёдор и стал «исполнителем» номер два. Никто не мог знать, что оба киллера знают друг друга настолько близко, что при встрече вместо смертоубийства получится пара.

Узнав о самоуправстве подчинённого, этот самый босс, господин Хёидяо, он же Соболь, интереса ради проверил ДНК предполагаемой жертвы. И тут же внёс коррективы в приказ Фёдору. К тому моменту он уже сделал кое-какие выводы. Забавно получилось – брат охраняет брата, а любовник старшего должен убить младшего. Грёбаная Санта-Барбара. Фёдор думал, сидя на кладбище, и потихоньку успокаивался.

А тут ещё третий киллер. От Тамары, чёрт её дери, Цехаришвили. Снайпер-прибалт не пережил встречи на крыше. Зато навёл на след первой помощницы покойной Инессы. Потом эти сумасшедшие сёстры из Венгрии, потерявшие последний разум в своём неуёмном позёрстве. Слава богу, они с Андреем тогда успели вовремя. И всё складывается в картинку. Соболь хочет сотрудничать, отменил ради этого приказ подчинённого об убийстве Иннокентия. Цехаришвили доигралась. Завещание вступило в силу. Всем спасибо, все свободны. Фёдор вздохнул. Он подумал о брате и представил, каково ему сейчас. Кешка отправился в Иркутск, чтобы увидеть того, с кем он так жестоко поступил полтора года назад. Не только увидеть, но и попросить прощения. Но он поехал не один. Тот боксёр с ним и не даст парня в обиду. Фёдор видел это по глазам кавказца. По жестам, по мимолётным касанием этих двоих друг к другу. Они словно срослись, стали кем-то единым. Когда им надо. Это порадовало Фёдора больше всего. Брат и его любовник научились быть просто рядом. Не требуя лишнего, не привязывая силком к себе. И это связало их крепче любой цепи. Лобачевский уже намного спокойнее посмотрел на фотографию Андрея. Сердце защемило тянущей болью, но уже не вынимало из груди. Уже не тянуло вынуть из кармана пистолет и закончить всё здесь же. Фёдор с удивлением прислушался к себе. Похоже, Царь отпустил его ещё пожить. Лобачевский встал с лавочки, подошёл к кресту и медленно прикоснулся пальцами к фотографии:

- Мы обязательно с тобой встретимся, Царь. А пока… Прощай.

Фёдор развернулся, чтобы выйти из рядов могил на дорогу, и увидел странную картину. Какой-то парень, помоложе Лобачевского лет на пять, растерянно крутил головой в разные стороны, словно заблудился. Заметив, что на него обратили внимание, парень обрадовано помахал рукой. И где-то посреди пути между могилой Андрея и дорогой они сошлись. За это время Лобачевский успел рассмотреть «потеряшку». С возрастом он, похоже, угадал – лет тридцать. Ростом пониже на полголовы. Нормального телосложения – не качок и не худышка. Светлые, почти белые, аккуратно подстриженные волосы шевелились на ветерке, Лицо чуть вытянутое, нос прямой. Ничего странного. Разве что глаза, серо-зелёные, яркие, действительно выражали растерянность. Парень с ходу спросил:

- Вы не подскажете, а где тут выход?

Фёдор моргнул. Настолько попасть в цель он не рассчитывал. Вздохнув, он повёл парня тропами и дорогами к воротам городского кладбища. Путь занял около десяти минут. Уже там, расставаясь, блондин осторожно спросил:

- Вы кого-то недавно похоронили?

Лобачевский со странной смесью тепла и тоски оглянулся в ту сторону, где остался Андрей, прикрыл глаза и ответил двумя словами:

- Мою жизнь.

- Простите, - пробормотал «потеряшка» и уверенно зашагал в сторону остановки городского автобуса. Фёдор долго смотрел ему вслед, а потом двинулся к машине, которую взял напрокат в одном из местных автосалонов. Вокруг дозревал жаркий май. Пахло молодой травой, пылью и солнцем. И почему-то у Фёдора, Теодора по-чешски, родилось ощущение, что всё начинается сначала. Абсолютно всё.

5

Кешка и Тимур вышли из квартиры, где жили Бриз с Беловым, и остановились на площадке. Хозяева всё-таки вышли их проводить. Говорить особо не хотелось. Сергей почти сразу ушёл назад, а Матвей вдруг натянуто улыбнулся и сказал, глядя Иннокентию в глаза:

- Знаете что, парни. А ведь жизнь продолжается. Может быть, ещё когда-нибудь увидимся. Только, надеюсь, не очень скоро.

Он последовал за Сергеем. Стальная дверь захлопнулась, отпуская беса и его Гилярова на свободу. Кешка, всё ещё не веря в то, что сделал это, сказал, глядя на лицо Тимура:

- А ведь мне действительно стало легче.

- Пойдём, бес, - Тимур хлопнул парня по плечу, и они медленно двинулись по лестнице вниз. Выйдя из подъезда, оба проводили взглядами отъезжающий «кадиллак», после чего Тимур присвистнул:

- Ну, ни хрена себе самокат!

К ногам парней подкатился футбольный мяч. И звонкий мальчишеский голос крикнул через полдвора:

- Дядь! Пни!

Гиляров хитро улыбнулся, подмигнул расплывшемуся Кешке и со всей дури влупил по кожаному пятнистому боку, отправив мяч в долгий полёт под восторженные вопли пацанвы.

6

Впервые за всё время, что он был в этом городе, Фёдор решил развеяться в баре. Ещё несколько дней назад Гиляров по секрету сориентировал его в «тематических» местах. И вот он, за два часа до выезда в аэропорт, угнездился на высоком табурете перед стойкой, а бармен тут же всучил коктейль-карту. Лобачевский с кривой улыбкой глянул в сторону танц-пола, где резвились всевозможные дядьки и парни помоложе. И всем им было плевать на разницу в возрасте, на мнение окружающих, на всё на свете. Гремела музыка, в голове царила пустота. Фёдор повертел в руках кожаную папку и осмотрелся в безнадёжных поисках пустого столика. Он как-то привык к более комфортабельному отдыху. Его взгляд скользнул по парню, вальяжно развалившемуся как раз за таким столиком. Лобачевский замер и медленно вернул взгляд на странно знакомого блондина. А потом его брови поползли вверх.

Фёдор подошёл к столику и с неподдельным интересом посмотрел на одинокого хапугу, владычествовавшего над столом. Тот с небрежной улыбкой вскинул голову, собираясь что-то сказать. И так же молча уставился на Лобачевского. Голубоглазый брюнет просто протянул руку и представился:

- Фёдор.

Блондин прищурился и встал с мягкого стула, после чего крепко ухватился за ладонь Фёдора своей, весьма не хилой, и сказал:

- Филипп.

Их взгляды встретились, и они одновременно опустились за столик. Получилось настолько синхронно, что Лобачевский хмыкнул, вызвав смешок у блондина.

Через пять минут разговора Теодор понял, что готов кое-кого убить. И этот кое-кто сидел напротив и невинно лыбился. Лобачевский прищурился, приняв очередное важное для себя решение. Холдинг и брат подождут. Сначала надо наказать этого прощелыгу. И он заговорщицки подмигнул Филиппу, после чего послал воздушный поцелуй. Белобрысое чудо, вошедшее в его жизнь на погосте, моргнуло раз, другой, и покраснело. Теодор ощутил давно позабытое чувство тёплой нежности к другому, незнакомому, человеку. Какие к чёрту наказания? Будем жить.

КОНЕЦ.