Глава 15
Музыка будущих штормов
Разговор о тяжелых броненосцах и надвигающейся войне постепенно иссяк, оставив после себя в воздухе терпкое послевкусие решимости и тревоги. Георгий, заложив руки за спину, медленно прошелся по кабинету Сандро, разглядывая корешки книг в застекленных шкафах и модели кораблей на подставках. Внезапно его взгляд зацепился за предмет, совершенно не вписывающийся в этот суровый, пропитанный табаком и тушью интерьер морского стратега.
На стене, между лоцией Японского моря и барометром, висела гитара. Это была великолепная, старинная испанская гитара из темного палисандра с изящной перламутровой инкрустацией вокруг розетки.
— Сандро, я смотрю, ты стал играть? — Георгий кивнул на инструмент, слегка приподняв бровь. Александр Михайлович, всё еще погруженный в расчеты водоизмещения «Дредноута», отмахнулся с легким смущением: — Так, балуюсь изредка, для Ксении… Бренчу романсы вечерами. Моряцкая привычка. — Позволишь? — Георгий протянул руку к стене. — Ради Бога, Жорж! Только она, кажется, немного расстроена из-за влажности.
Георгий бережно, обеими руками снял гитару со стены, ощущая чувствительными кончиками пальцев приятную, гладкую прохладу лакированного дерева. Это было странное, острое, почти забытое чувство из его «прошлой», навсегда ушедшей жизни — знакомая тяжесть инструмента в руках, едва уловимый запах канифоли, старого дерева и сладкое, томительное предвкушение первого взятого аккорда. В двадцать первом веке он часто брал гитару в руки у костра, после тяжелых боев, когда нужно было выплеснуть адреналин.
Он удобно устроился на глубоком, скрипнувшем кожаном диване, положив ногу на ногу. Привычно, мастерски подтянул пару колков, внимательно прислушиваясь к чистому, глубокому, бархатному резонансу корпуса. Инструмент был превосходным.
Сандро замер у стола, опираясь на чертежи, и наблюдал за шурином с искренним, нарастающим любопытством. В 1899 году музыка в этих аристократических стенах обычно звучала совсем иная: классическая, академически выверенная, исполняемая на рояле благовоспитанными барышнями или заезжими маэстро. Но сейчас от сидящего на диване Цесаревича исходила совершенно иная, дикая энергия — жесткая, собранная, суровая мужская сила.
Георгий резко, с силой ударил по струнам. Ритм, который он задал, был отрывистым, четким, маршевым. Он удивительно напоминал тяжелые удары штормовых океанских волн о стальной борт крейсера. Георгий запел, и его голос, окончательно окрепший после болезни, лишенный былой хрипоты, наполнил просторный кабинет небывалой, магнетической силой:
— На полярных морях и на южных,По изгибам зеленых зыбей,Меж базальтовых скал и жемчужныхШелестят паруса кораблей…
Это были стихи Николая Гумилева. Гениального русского поэта, который в этом, 1899 году, был еще совсем сопливым подростком, гимназистом, не написавшим ни единой стоящей строчки и даже не помышлявшим об Африке. Но для Георгия-солдата, пришедшего из циничного 2026 года, эти слова всегда были чистейшей квинтэссенцией истинной морской романтики, непреклонной мужской воли и высшей офицерской чести.
Он пел о суровых капитанах, чья грудь насквозь пропитана солью океана. О тех людях из железа, кто не прячется в гаванях, не боится жестоких штормов и упрямо открывает новые, неведомые земли. В его исполнении не было ни капли пошлой, модной салонной нежности; это была настоящая, рубляная песня бывалого солдата, досконально знающего страшную цену человеческой жизни и бессмысленной смерти.
Когда в воздухе медленно истастаял и затих последний, густой аккорд, в кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Слышно было лишь, как за открытым окном монотонно, тревожно шелестят на вечернем ветру острые верхушки кипарисов.
— Ради Бога, Жорж! — Александр Михайлович буквально вскочил с кресла, опрокинув банку с карандашами. Его смуглое лицо пылало от небывалого возбуждения, глаза горели лихорадочным огнем. — Где, где ты это слышал⁈ Кто написал эти невероятные строки? «Ни один пред грозой не трепещет, ни один не свернет паруса…» Господи, да это же не просто песня, это настоящий боевой манифест! Это именно то, что обязан чувствовать каждый мой морской офицер, поднимаясь на мостик!
В открытых дверях кабинета, привлеченная звуками незнакомой, мощной музыки, стояла Ксения. Она замерла неподвижно, прижав руки к груди. Ее огромные глаза блестели от непролитых, счастливых слез. Она видела перед собой на диване не просто чудесно исцелившегося брата, не бледного инвалида. Она видела человека, в душе которого внезапно открылась целая, неизведанная, пугающе огромная вселенная.
— Жорж, милый, в тебе открылась какая-то бездна талантов! — Сандро подбежал к дивану и обеими руками схватил его за плечи, сжав так сильно, что пальцы впились в ткань пиджака. — Ты просто невероятен! Поверь мне, старому морскому волку, это не просто песня под гитару, это… это духовное пробуждение. Сыграй еще! Я тебя умоляю, не останавливайся!
Георгий лишь едва заметно усмехнулся одним уголком губ. Он чувствовал, как эта музыка, этот ритм окончательно стирают зыбкие границы между его двумя такими разными жизнями. Он перехватил гриф гитары, пробежался пальцами по струнам и плавно сменил четкий, рубящий маршевый ритм «Капитанов» на тягучий, пряный, минорный и бесконечно надрывный мотив. В этом новом переборе отчетливо слышался ласковый шорох набегающей на песок волны и едва уловимый шелест тяжелых шелковых кимоно.
Он запел «Девушку из Нагасаки». Еще одну песню, написанную в его «прошлом» будущем, через много лет после этой крымской ночи, но идеально, со стопроцентной точностью попавшую в оголенный нерв человека, который навсегда оставил часть своей молодой, горячей души на экзотических берегах Дальнего Востока.
— Он капитан, и родина его — Марсель,Он обожает споры, шум и драки,Он курит трубку, пьет крепчайший эльИ любит девушку из Нагасаки…
Голос Георгия изменился. Он стал мягче, ниже, в нем появилось то самое, неуловимо «кабацкое», цыганское томление, густо смешанное с морской солью и горечью разлуки. Когда он дошел до пронзительных строк о татуированных на коже драконах, о маленьких ручках и алых губах, Александр Михайлович, сидевший до этого совершенно неподвижно, словно изваяние, вдруг резко, судорожно закрыл лицо обеими руками.
В уютной, заставленной книгами комнате Ай-Тодора, под теплым, обволакивающим светом абажура, воцарилась звенящая, почти физически осязаемая, невыносимая тоска. Ксения, забыв о своем положении, переводила испуганный и одновременно восхищенный взгляд с поющего брата на вздрагивающие плечи мужа, понимая, какая невероятная эмоциональная магия сейчас творится в этих деревянных стенах.
Георгий закончил песню тихим, замирающим перебором, мягко накрыв струны ладонью и заставив их замолчать.
— Ради Бога, Жорж… — Александр Михайлович медленно отнял руки от лица. Его обычно насмешливые глаза сейчас блестели от влаги, а голос откровенно дрожал от небывалого, сбивающего с ног волнения. — Ты словно был там, со мной, в Японии! Я как наяву увидел всё это! Эти пряные запахи жареной рыбы и благовоний, этот шумный порт… эту девушку… Как? Скажи мне, как ты можешь такое чувствовать⁈ Ведь ты дальше проклятого Бомбея в том нашем восточном походе так и не дошел! Тебя же списали на берег из-за этой проклятой лихорадки и кашля!
Сандро, не в силах усидеть на месте, вскочил и начал нервно мерить кабинет быстрыми шагами, порывисто жестикулируя. — Твое исполнение… в нем нет ни грамма этой нашей тошнотворной, выхолощенной петербургской фальши. В нем настоящая, едкая пыль портовых дорог, горечь разлуки и мужская боль. Ты невероятен, Жорж! Скажи мне правду, умоляю, чем ты занимался в своем каменном мешке, во дворце на Кавказе, всё это время? Неужели неподвижные горы могут научить человека так глубоко понимать мятущуюся душу моряка?
Георгий бережно отложил гитару на мягкий бархат дивана. Он смотрел на взволнованного Сандро и прекрасно понимал, что эта случайная песня сделала для их политического и военного союза неизмеримо больше, чем все математически выверенные чертежи будущих «дредноутов» и споры о калибрах артиллерии. Она пробила броню.
— У смертельной болезни, Сандро, есть один существенный, неоспоримый плюс, — негромко произнес Георгий, глядя поверх головы зятя в темное окно, на застывшие черные силуэты кипарисов. — Она феноменально обостряет все чувства. Когда ты месяцами балансируешь на краю пропасти, ты начинаешь слышать и понимать то, что здоровые люди просто пропускают мимо ушей, торопясь жить. Я не был в Нагасаки, это правда. Но я видел тех людей, кто оттуда вернулся. Я смотрел в их глаза.
Он поднялся с дивана, подошел к Сандро и по-братски положил тяжелую руку на его плечо, чувствуя под сукном напряженные мускулы. — Сыграй еще, Жорж! Умоляю тебя! — Сандро вцепился в его кисть, и его рука была по-настоящему горячей, лихорадочной. — Покажи мне еще хоть одну каплю того невероятного, огромного мира, который ты тайно носишь в себе!
Ксения, шурша юбками, тоже подошла к брату и прижалась щекой к его плечу. — Милый мой Жорж, сыграй нам еще… Пожалуйста. Это так прекрасно и так страшно одновременно.
Георгий улыбнулся. На этот раз его улыбка была абсолютно теплой, открытой и искренней, лишенной всякого расчета. Он ясно чувствовал, что в этом далеком 1899 году, в этом тихом крымском имении, среди этих двух любящих его людей, он наконец-то перестает быть одиноким чужаком-пришельцем из другого, разрушенного мира. Он обретал корни. И ради этих людей он был готов развязать любую войну.
Он снова взял гитару. Ночь только начиналась, а репертуар будущего был неисчерпаем.