Глава 24 · ВСПОМНИТЬ ВСЁ

22 июня 1973 года, пятница

— Я требую, слышишь, требую, чтобы ты честно признался, какие отношения у тебя с Надеждой! — кричал брат Бочаровой. Был он в белом халате на босу ногу, а в руках держал неврологический молоток размером с добрую кувалду. Зачем держал, непонятно. Впрочем, понятно, чего уж.

— И я! И я требую! — подхватила дама неопределенного возраста, о которой я наверное знал, что это тётя Стельбовой. Из профсоюзов. — Какие у тебя отношения с нашей Оленькой? Говори!

— Он ещё и в профсоюз медработников вступать не хочет, — ябедничал полувожак Хохряков.

— И вообще, много о себе понимает, — добавил Саулин, неудавшийся коммунист. — Меня вот в партию не приняли, в аспирантуру не взяли, сказали — рановато, а я себе ничего такого не позволял!

Я сидел на табуретке посреди бескрайнего картофельного поля, а вокруг меня кружили и кружили брат Бочаровой, тётя Стельбовой и Хохряков с Саулиным. Ох, не к добру!

Брату ждать ответа надоело, и он с размаху стукнул резиновой кувалдой мне по колену. Рефлексы проверяет.

— А зачем вам знать? — спросил я.

— Как зачем? Ты что, совсем не понимаешь? — спросили они хором.

И опять кувалдой по колену!

Я и проснулся. Без четверти три.

Будильник прозвенеть не успел, я нажал кнопочку, отключая сигнал. Сел и стал думать, к чему бы этот сон? Ну, Шифферс женился, ну, я по телефону звонил насчет Лисы и Пантеры, но разве это причина для подобных снов? Даже не повод.

А для себя: какие у нас отношения? Равносторонний треугольник, вот какие у нас отношения. Очень прочная фигура, между прочим (каламбур!) Только я об этом никому не скажу. Как-нибудь обойдутся. Пусть читают Евклида, если невмоготу.

Я встал, дошел до столика, на котором стояла бутылка боржома. Полстакана, и довольно.

И почему этот брат во сне бил по колену? Нормально хожу, не болит. С чего ему болеть, колену-то?

И тут я споткнулся, и коленом об пол приложился! Нет, не очень больно, но всё же. Выходит, сон-то вещий.

А споткнулся я о «Капитал» Карла Маркса, который решил читать на ночь. Понемногу, по одной странице. Потому как уж очень серьезная книга. Вникать и вникать. И ведь публиковался «Капитал» впервые в рабочей газете, то есть рабочие девятнадцатого века, предполагалось, понимали. А я чем хуже?

Поднял книгу. Положил на тумбочку у кровати.

Три часа. Небо начинает светлеть. Самая короткая ночь в году. Тридцать два года в такую же ночь началась война. И не в четыре часа, а как раз в три. Интересно, объявлена сегодня в войсках повышенная готовность? А в войсках других социалистических стран? Теперь-то мы не одни, теперь у нас друзья. Немцы на нашей стороне, пусть и не все, а только ГДР. Венгры. Поляки, Чехи и словаки. Болгары. С румынами, правда, неясно. Но, думаю, румыны тоже поймут, кто настоящий друг, а кто так… политический собутыльник.

И потому любимый Чернозёмск может спать спокойно.

А вместе с ним и я.

Уснул. Что видел во сне — не помню, но проснулся в самом благоприятном расположении духа. Ждут впереди каникулы, весёлая пора, чирикают воробышки, коза кричит ура!

Вот только планов у меня на каникулы — никаких.

В отличие от сеньорит.

Ольга будет работать над пьесой. Рассчитывает закончить к сентябрю. Сотрудничество с ПиДи идет своим чередом. Перезваниваются, обмениваются рукописями. По почте. Почта от Ольги до ПиДи идёт два дня — если бросить бандерольку прямо в ящик почтового вагона поезда Чернозёмск — Москва. Можно здесь, в Сосновке, а можно и в Чернозёмске. Ольга купила-таки «Эрику», и печатает двумя пальцами. Овладевать слепым десятипальцевым методом не спешит. Мне по десять страниц в час печатать не нужно, говорит. Я столько не придумаю, на десять страниц за час. Купила и конвертов больших, и пару листов пятикопеечных марок, которые клеит с избытком. На всякий случай. И мечтает: хорошо бы иметь машинку типа телетайпа: ты пишешь, а копия тут же переправляется к соавтору. Куда быстрее дело бы шло. Но и так успеют, к сентябрю.

А Надежда будет комиссарить в сельхозотряде института. Студенты подрядились на сельхозработы нашей области. И будут работать не так, как мы осенью, забесплатно, а за деньги. Дело комиссара — обеспечить нормальные условия работы и четкое соблюдение договоров. Получше Саулина. Чтобы и жилье было, и питание, и заработать не менее трехсот рублей за два месяца. А в сентябре те, кто поработает в сельхозотрядах, на картошку не поедут. Такая вот комбинация. Большую часть времени Надежда будет проводить в штаб-квартире сельхозотряда, то есть в институте. С выездами в места дислокации.

Ну, а я пьес не пишу, разве что подброшу идейку-другую, да и то всё реже. И в сельхозотряд не пойду. Чем займусь? Есть частнособственническое желание обустроить подвал. Как следует оборудовать спортивную комнату, устроить фотолабораторию, а, главное, завести финскую баню. Вера Борисовна нашла бригаду армянских мастеров, хороших, с рекомендациями. То есть они жители Черноземска. Но армяне. Вера Борисовна будет контролировать процесс, а я, что я… Моё дело — оплачивать.

Справлюсь, не надорвусь.

А в сентябре можно будет устроить тренировочный сбор, в Одессе, в Сочи или в Ялте. Если не сорвётся моё участие в чемпионате СССР. Думаю, не сорвется. Но есть тонкости.

Я завтракал, летний салат и стакан простокваши, завтракал и строил планы. Без планов нельзя, плановое хозяйство залог успеха и процветания.

Потом решил съездить в город. Позвонил соседкам, не собираются ли они туда же.

Собираются. Только выпьют ещё стаканчик волшебной шипучки.

А что мешает такую шипучку делать у нас? Ацетилсалициловая кислота, лимонная кислота и питьевая сода — ничего особенного. Пропорции известны. Можно выписать порошком. Нумеро двадцать. И приготовят в любой аптеке безо всякой Германии. За копейки.

Наконец, девушки дошли до транспортабельных кондиций.

— Только ни слова о портвейне! — сказали они дружно, устраиваясь на диванчике.

Я тронулся. «Зим» и трогается, и едет очень плавно. Как поезд по хорошей колее. Потому довез без эксцессов.

Оставшись один, поехал в «Спорттовары». За полукилограммовыми гантелями. Раньше казалось, что гантелей всяких — море, а нет. Нет полукилограммовых. Есть на полтора, на три, на пять, а полукилограммовых нет.

Я взял разборные, те, где кружочки навинчиваются. Несущая часть, без блинков, как раз полкило. А там, глядишь, и до килограмма дойдем. Когда-нибудь. До кучи взял эспандер, компас и шагомер.

Зачем мне компас? Щоб було.

На этом мой потребительский порыв иссяк. Заехал, правда, в «Медкнигу», но ничего интересного не увидел, не нашёл. То есть нужные книги есть, но кому нужные? Шишикин твёрдо хочет стать хирургом-проктологом. Я же не хочу не только проктологом, но и просто хирургом. И гинекологом не хочу. И терапевтом. Спортивным врачом — да, можно. Или курортным врачом. Но книг подходящих сегодня не было.

Да и курортным врачом я вряд ли стану, сказал внутренний голос. Разве что как Чехов, для препровождения времени. И в самом деле, зачем, живя в Ялте, Чехов тратил время на больных? Нет, он их не лечил, какое, а подыскивал им пансионы подешевле, хотя для этого существовали комиссионеры. И в Мелихове тож, тратил час-полтора на то, чтобы назначить мужикам и бабам раствор йодистого калия или валериановые капли — зачем? Из чувства ответственности? Но в письмах к друзьям и знакомым он не раз заявлял, что это его тяготит и раздражает. Холера раздражала ещё больше, но тогда была эпидемия. А сейчас? Три года назад холера побегала и по нашей стране, но сообщали об этом вскользь и обиняками: пейте варёную воду, не пейте воды сырой!

Может, и правильно. Паника хуже холеры. Нечего расстраивать народ. До Чернозёмска холера не дошла. Не пустили.

Заехал в шахматный клуб. Днём там с детьми занимаются, шахматная школа. Поговорил с директором о планируемом сеансе одновременной игры. О двух сеансах: одном для детей, другом для взрослых. Положение обязывает, нужно пропагандировать и шахматы, и себя, любимого. Договорились на двадцать девятое июня. В полдень — дети, в шесть вечера — взрослые. Написал бумагу в шахматную федерацию, в которой подтвердил, что Антон Кудряшов является моим тренером. Нужно для Антона: если меня включат в финал, шахматная федерация сможет оплатить шахматный сбор на двоих, меня и тренера. И, возможно, поездку на чемпионат не только меня, но и опять тренера. Ну да, рейтинг Черноземска на шахматной шкале страны растёт, и финансирование подготовки неплохо бы увеличить. Для этого и бумага.

На выходе полюбовался стенгазетой, посвященной моему успеху на первенстве России. Слава гоняется за мной с веником в руке. С лавровым веником.

Заехал и в институт, сдать учебники — и взять новые. Поскольку чемпионат СССР продлится около месяца, нужно учебный материал освоить заранее, самостоятельно. За два-то месяца — легко. Во всяком случае, теоретическую часть. План для меня приготовят сотрудники кафедр — если, конечно, я попаду на чемпионат. В институте же столкнулся с простым человеком Конопатьевым. Его, как и многих других, Лиса сагитировала пойти в сельхозотряд. Механизатором — у Конопатьева есть опыт работы на тракторе, и права тоже есть. Всяко лучше работать летом и за деньги, чем осенью и даром. Я согласился. Летом, по крайней мере, тепло. И колхозы Лиса выбирает, чтобы река была. Куда как хорошо после работы в теплой речке поплавать.

К вечеру я вернулся в Сосновку. Зашел на почту — пришли переводы из театров. Осенью, говорят, начнет работать Всесоюзное Агентство по Авторским Правам, которое снимет с авторов часть забот по заключению договоров, правда, вместе с частью денег. Вопрос только — с какой частью. Но меня это вряд ли коснется, новую оперу напишу, не напишу, вопрос. Мне и с этой хорошо.

Наличные я брать не стал, а сразу положил деньги на книжку. Сберегательную. Пусть деньги работают на благо страны. А я пока на диване полежу.

Буквально: дыхательные упражнения я стал делать лёжа. Теперь уже пять вдохов-выдохов в минуту. Всё по рекомендации Лидии Валерьевны. Сидя тоже делаю, потому что в турнирном зале не приляжешь, но и лежа — обязательно. Недолго, десять минут.

Послушал новости. Леонид Ильич сегодня подписывает с Никсоном соглашение о предотвращении ядерной войны. Это они молодцы.

Я выключил радиоприемник. Важнее этой новости нет, всё остальное — пустяки.

Вера Борисовна, накрывая обед — а обедал я исключительно в столовой — сказала, что армянская бригада готова приступить к переоборудованию цокольного этажа в понедельник. Управятся за две недели. Сделают с гарантией. Ну, и вообще эта бригада добросовестная. Хорошо работают за хорошие деньги.

После обеда я решил бодрствовать. Вышел в садик, полюбовался на цветы, а потом и на свою картошку. Растёт! Поначалу, говорят, и картофель, и помидоры были декоративными растениями. Для красоты. Цветы, а у помидоров ещё и плоды. Я тоже не сдержался, посадил десять кустиков помидоров. Добрые люди рассадой поделились. Теперь вот ухаживаю. Натянул садовые перчатки и начал дергать осот и высматривать красных и полосатых колорадов. Колорадов не было, а осот хоть и вражина, но наш, отечественный. Справлюсь.

В калитку постучали. Посмотрел. Андрюха, мужичок неопределенных лет. Утром тридцать, к вечеру пятьдесят. Иногда Вера Борисовна нанимает его поработать в саду, с утра он неплохой работник. А после трех уходит предаваться хайамовским радостям: «буду пьянствовать я до конца своих дней, чтоб разило вином из могилы моей». Но пил мерой малой. Бутылку портвешка на двоих. Не второго же он пришел сюда искать?

— Я вот что принёс, студент, — сказал он таинственно, помахивая авоськой. Меня он хозяином дома не воспринимал, для него главной здесь была Вера Борисовна, потому и обращался запросто.

— Дыни, что ли? — в авоське, завернутые в газеты, лежали три предмета, и в самом деле похожие на дыни. Только сейчас июнь, а не сентябрь.

— Черепа! Ты ж студент-медик, тебе череп нужен!

— Откуда взял?

— Не боись, всё по закону. Старые это черепа, ничьи. Днем поработал… в одном месте, в общем. Яму рыл. Собака у хозяина умерла, большая, он её на задах участка и решил закопать. Сам-то старый, меня позвал. Я завсегда готов для хорошего человека. И вот отрыл… ну, неважно.

Я развернул газеты. Да, черепа. Только не белые, как в анатомичке, а землистого цвета. И какого же цвета им быть, раз из земли?

Я стал их осматривать. Удачно, что в перчатках.

У наших студентов череп на столе не редкость. Покупают у кладбищенских копачей, такса — пятерка. А если отбеленный, то и десятка.

Черепа имели характерные повреждения в области затылка. Все три. Расстрельные черепа.

— Да я вижу, вижу, — сказал Андрюха. — Потому цену не заламываю. Десятка за все три. А ты, студент, один себе возьмешь, а два толкнёшь в своем институте по пятерке. И все довольны.

— Нет. Еще милиция привяжется…

— Не боись, говорю, не привяжется. Милиция эти черепа в упор не видит, и видеть не хочет. Проверено. Не первые же кости…

— Нет, Андрюха, и не проси. Боюсь я их. Мертвецов. Придут вслед за своими черепами… — я завернул черепа в газеты, уложил в авоську, отдал авоську Андрюхе и вежливо проводил до калитки.

Дергать осот расхотелось.

Я выбросил перчатки в мусорное ведро. Тридцать копеек не расход, а, глядя на них, я всегда буду вспоминать черепа с разрушенной затылочной костью, os occipitii. Боюсь, что и новые перчатки тоже заставят вспомнить, но уж потерплю.

— Чего это Андрюха приходил? — спросила меня Вера Борисовна. Всё видит.

Я рассказал.

— Ох, Мишенька, не связывайся ты с этими костями. Андрюха правду сказал, то из старого времени, из довоенного, но не связывайся!

— Да я и не связываюсь, Вера Борисовна, — ответил я. И ушёл в библиотеку. Попросил не тревожить.

Библиотека, она же кабинет — комнатка небольшая. Два шкафа с книгами, да и в шкафах пустых мест предостаточно.

Письменный стол, на который вернулся «РейнМеталл». Обстановка спокойная, как раз для раздумий.

А и есть о чём — раздумать.

В тот момент, когда я взял череп в руки, меня накрыло. Я вспомнил то, о чём старался забыть. О том, что через пятьдесят три года на Чернозёмск упадет фотонная бомба, город выгорит дотла, а Сосновка оставит поживу для крыс. Я сам стану этой поживой. И одновременно перенесусь сюда, в это время. Как? Не важно. В памяти поставлен блок. Чтобы и в самом деле не сойти с ума. Если просто — экзаменатор оставил на вторую жизнь. Чтобы сделать работу над ошибками. В первой жизни оперу я написал, но никому не показал. Стеснялся, боялся неудачи — и спрятал в стол. Дедушкино наследство отдал папеньке и маменьке. Шахматы забросил, вернулся к ним только после тридцати. В общем, вёл жизнь заурядную, не высовывался. И если бы я один, так нет, большинство тоже помалкивало и не высовывалось. Вот и сбросили на нас бомбу, а кто — мы так и не узнали. Я не узнал.

Всё это я позабуду опять, и скоро забуду. Можно, конечно, быстренько напечатать, бумага в машинку заправлена, но это будет шпаргалка. А жить необходимо без шпор и конспектов, набело, помня лишь одно: в жизни невозможного мало, но нужно правильно захотеть, выкладываться и не бояться.

Не бояться.

Не…

А что это я здесь сижу? Верно, вздремнул на минутку.

И пальцы сами стали печатать:

«Переигровка. Выбор Пути».