Глава 19 · Грейсон

Грейсон: Почему камера показывает, что ты у меня дома?

Киран Эшфорд: Потому что я у тебя дома

Грейсон: С какой это стати?

Киран Эшфорд: Твой диван удобнее

Грейсон: У нас одинаковые диваны

Киран Эшфорд: Твой телик лучше. И звук громче

Грейсон: У нас одинаковые телики и акустика

Грейсон: Ты серьезно вышел с еще одним пакетом продуктов???

Киран Эшфорд: А ты разве не должен быть на свидании?

Грейсон: Должен, а вот ты больше не должен воровать мою еду

Грейсон: Сходи в чертов магазин

Киран Эшфорд: Там не продают черничные маффины Беллы

Грейсон: Ты забрал все маффины?????

Грейсон: Ну держись, ты труп

— Выкуси, Кроуфорд! — вопит и улюлюкает подпрыгивающая на месте Белла, пока челюсть стремительно летит к полу.

Сорок два — восемьдесят один.

Ничуть не зазорно проиграть девушке, тем более такой красивой, вот только я не просто проиграл — меня стерли в порошок.

— Ты меня облапошила, — я обвиняюще тычу пальцем в ее ликующую фигуру.

— Ничего подобного! — легко и беззаботно смеется она. — Просто кое-кто был слишком самоуверенным засранцем и не спросил, играла ли я когда-нибудь в баскетбол.

Белла отворачивается, забирая рулон призовых билетиков, которые предпочла очередной мягкой игрушке.

— Ладно, — упираю я руки в бока. — И ты когда-нибудь играла в баскетбол?

— Вообще-то да, — она снова поворачивается ко мне, лукаво усмехаясь. — Профессионально. Всю старшую школу.

— Ты меня надула.

— Ты сам сказал, что в хоккее главное рефлексы, — она невинно пожимает плечами, хлопая ресницами. — Я думала, ты сможешь за себя постоять.

— Какая коварная, — я в шутку щурюсь.

— А тебе стоит задавать больше вопросов, — Белла поднимает руку, предвосхищая реплику. — Но сначала моя очередь копаться в голове.

— Спрашивай, — подмигиваю я, уводя нас с места сокрушительного поражения.

— Насколько глубоко мы копаем? — она искоса поглядывает на меня; щеки все еще пылают румянцем после победных прыжков.

— Настолько, насколько нужно, чтобы... — я оглядываюсь по сторонам, радуясь, что мы свернули в безлюдный ряд палаток, — убедить окружающих, — нет необходимости уточнять, в чем именно, Белла и так понимает. Нет смысла рисковать — вдруг кто-то подслушает.

На мгновение она задумывается, скользя взглядом по киоскам с детскими играми.

— Зачем ты идешь на такие крайности ради команды, которая хочет тебя обменять?

Должно быть, я вздрагиваю, потому что взгляд Белла смягчается, а на кончике языка начинают вертеться извинения.

— Все в порядке, — торопливо отзываюсь я. Плечи поднимаются и опускаются в такт глубокому вдоху. Когда-нибудь придется рассказать о Дрю — ведь на правах моей девушки Белла должна это знать. Но не хочу, чтобы она смотрела на меня с жалостью. Или с осуждением. Не хочу, чтобы ходила на цыпочках, словно я хрустальный. Не хочу, чтобы относилась ко мне иначе.

Поэтому выбираю обходной путь.

— В прошлом году я кое-что потерял, кое-что, значившее весь мир, и и повторения этому не хочу, — Белла опускает взгляд на наши ступни, шагающие в унисон вопреки разнице в росте.

— «Ледяные Ястребы» — моя семья. Я с ними с самого начала карьеры, буквально вырос. Они не просто сокомандники, они... все для меня.

Она кивает, давая пространство для проявления уязвимости, от которой теперь пылают щеки, а затем резко останавливается и поворачивается ко мне, задирая голову даже несмотря на ботинки на каблуках.

— Я сделаю все возможное, чтобы помочь.

Я чувствую, как на губах расплывается легкая улыбка, а в груди разливается тепло, природу которого даже не решаюсь разгадать.

— Спасибо, — тихо выдыхаю я. Продолжая путь, прячу руки в карманы и интересуюсь: — Что заставило тебя передумать?

— Насчет уговора? — уточняет она.

Я склоняю голову, замечая, как в ее взгляде что-то мелькает. Не знай я Беллу, решил бы, что это грусть. Но эмоция исчезает так же быстро, как и появилась, а на ее место возвращаются глухие стены.

— Могу я наложить вето на этот вопрос?

Ее слова немного задевают. Особенно после былой откровенности. Хотя, полагаю, я тоже не был до конца честен. Как-никак, скрываю от нее Дрю. Если Белла хочет оставить секреты при себе — это справедливо. Я был бы лицемером, ответив отказом... но какая-то часть меня отчаянно хочет это сделать.

— Ладно, — я прикидываю, о чем бы еще спросить, и в итоге выдаю: — Какой у тебя язык любви?

На ее лице мелькает искреннее удивление.

— Ты знаешь, что такое языки любви?

— Конечно. Не удивляйся.

— Извини, просто... — она поднимает руки в примирительном жесте и качает головой. — Язык любви. Хм. Пожалуй, помощь и физические прикосновения, — Белла искоса бросает на меня взгляд. — А у тебя?

— Прикосновения и качественно проведенное время.

Она кивает, а затем переходит на шепот:.

— Полагаю, окружающие будут ждать, что ты не станешь сдерживать руки в моем присутствии?

— Еще как, — сдаюсь я, потирая затылок, пока щеки обдает жаром.

Белла прикусывает нижнюю губу, и это движение притягивает взгляд к пухлым очертаниям. Интересно, насколько она мягкая.

— Значит, над этим и предстоит поработать в первую очередь.

— Над чем? — переспрашиваю я, с трудом отрывая взгляд от ее губ.

— Над тем, чтобы было физически комфортно друг с другом. Если при первом же появлении на публике начнем неловко топтаться на расстоянии, все сразу поймут, что между нами нет никакой тактильности в обычной жизни.

Черт, а я об этом не подумал. И тем не менее, идея совершенно не кажется ужасной.

Облизнув внезапно пересохшие губы, я отбрасываю осторожность и переплетаю широкую ладонь с ее крошечной ручкой, упиваясь нежностью кожи и тем, как резко она втягивает воздух.

— Так... нормально?

— Да, — Белла выразительно кивает.

И все же голос срывается на высокие ноты, а дыхание становится прерывистым. Неужели я ее смущаю?

— Уверена? Я не обижусь, если... — ее пальцы крепко сжимают руку, заставляя умолкнуть. — Остальное отрепетируем, когда на нас не будут пялиться, — я сжимаю ее ладонь в ответ.

Белла поднимает голову, словно только что осознав, что мы окружены толпой, а не прячемся в безлюдном закутке аллеи.

— Моя очередь, — она мгновенно выпрямляется. — Когда у тебя были последние отношения?

— Вообще-то, у меня их никогда не было.

— Никогда? — она резко поворачивается.

— Ни разу, — я не могу удержаться от смеха, глядя на ее ошарашенное лицо. Сжав ладонь, лениво тяну: — Я не святой, Белла, так что сотри это выражение со своего лица. Просто никогда ни с кем серьезно не связывался. Никогда не встречал ту, ради которой бы захотелось.

На ее лице проступает озарение.

— Ну конечно. Зачем, если вокруг целая армия хоккейных заек?

— Зайки очень быстро приедаются.

— В первый рабочий день так не казалось, — она приподнимает бровь.

— Это был... не самый блестящий момент, — щеки обжигает от смущения и стыда.

— О, а какой же тогда блестящий?

Усмехнувшись, я высвобождаю руку из ее хватки лишь для того, чтобы приобнять за плечи, наслаждаясь ароматом шампуня, который тут же ударяет в нос.

— Вот этот.

— Гладко стелешь, Кроуфорд. Очень гладко.

Цокнув, я направляюсь к центру карнавала, туда, где пестрят фуд-корты.

— Проголодалась?

— Умираю с голоду.

Устроившись на стоге сена за палатками с едой, вдали от глаз остальных посетителей ярмарки, Белла сидит с порцией картошки фри в одной руке и хот-догом на коленях. У меня же на салфетках разложен целый пир — две большие порции фри, бургер и два хот-дога.

Глаза Беллы едва не вылезли из орбит, когда я озвучил заказ. Пришлось в очередной раз напомнить, что я спортсмен и при графике тренировок желудок превращается в бездонную яму. Возможно, должен бы оскорбиться, но в основном я без ума от того, что, глядя на меня, Белла видит не только хоккей. Не помню, когда в последний раз встречал человека, который смотрел бы на меня просто как на обычного парня.

— А что насчет питомцев? — проглотив горсть картошки, спрашивает она. — Были животные в детстве?

— Куча. И в основном подобранные на улице, — губы растягиваются в улыбке. — Я вечно умолял маму разрешить оставить кого-нибудь, и говорю абсолютно про любую живность, — произношу я с невозмутимым видом. — Ящерицы, змеи, птицы, кошки — я обожаю их невинность. Особенно собак. Мы, люди, их просто не заслуживаем.

— Это уж точно, — она закидывает в рот кусочек фри. — Есть какие-то конкретные питомцы из прошлого, о которых стоит знать?

Я задумываюсь, прикидывая, что, наверное, стоит собрать целую презентацию с фотографиями, чтобы каждая, с кем встречаюсь, понимала масштабы моей любви к животным.

— Пожалуй, немецкая овчарка, Бэйн. Он был моим лучшим другом целых десять лет. Точнее, единственным.

Во взгляде Беллы появляется тепло:.

— Тогда почему сейчас у тебя никого нет?

— С таким-то графиком это невозможно. Я слишком много времени провожу в разъездах, поэтому брать животное, зная, что не будет дома половину времени, жестоко. Вместо этого, когда я не в поездках и не на матчах, просто волонтерю.

— Волонтеришь? — переспрашивает она.

Выразительно кивнув, я запихиваю в рот здоровенный кусок бургера и, наскоро проглотив, пускаюсь в объяснения.

— Я сотрудничаю с одной зоозащитной организацией, и все выходные обычно провожу у них. Кого только не приносят. Это не просто приют для кошек и собак, но и полноценный реабилитационный центр: они собирают средства для спасения черепах, лошадей, коров... Серьезно, назови любое животное — они ему помогли.

— Это просто невероятно!

Пусть все в моей жизни рушилось, но этой части себя я не позволил дать трещину.

— А ты? У тебя есть питомцы?

Белла качает головой.

— Пес умер еще до того, как я уехала в колледж, а потом, с рабочим графиком, заводить кого-то не хотелось.

— И как тебе на прошлой работе?

— Пытка, — стонет она. — Чистая, самая настоящая пытка.

Откусив еще кусок бургера, я жестом прошу продолжать.

— Ну, я знала, что грядет сокращение. Сфера технологий была переполнена кадрами, отдел дизайна в том числе, а когда на сцену вышел ИИ, рабочих мест оказалось куда меньше, чем создавалось изначально. Я предвидела это где-то за год, и пока коллег увольняли одного за другим, мне приходилось брать на себя их нагрузку без какой-либо прибавки к зарплате, — она давится смешком, в котором нет ни капли веселья. — К тому же босс был мудаком. Я искренне верю, что он садист. Обожал оставлять жалюзи открытыми, чтобы весь офис мог наблюдать, как уволенные сотрудники умоляют не лишать их работы. Закрывал глаза на домогательства...

— Погоди, что? — перебиваю я, чувствуя, как в груди все сжимается. — Что-то случилось?

То, как поспешно Белла отводит взгляд, говорит красноречивее любых слов.

Я стискиваю челюсти с такой силой, что удивляюсь, как не крошатся зубы. Внезапный прилив ярости, обжигающий вены, пугает меня самого. Никогда не выходил из себя так быстро — вообще никогда. Я из тех, кто остужает пыл остальных; именно поэтому и оставался хорошим капитаном. До смерти Дрю я был самым рассудительным. Но сейчас во мне нет ни капли благоразумия.

— Что произошло? — требую я ответа.

Услышав гнев в моем голосе, Белла поднимает голову и окидывает взглядом напряженную фигуру. Она качает головой.

— Не имеет значения.

— Еще как имеет.

Прикусив нижнюю губу, Белла на мгновение замолкает, а затем едва слышно признается:

— Одного из парней взяли только потому, что его отцу принадлежит компания. На прошлой рождественской вечеринке он зажал меня в углу и попытался силой склонить к... Одна из коллег уже имела с ним дело, и, заметив, как тот увязался по коридору, пошла следом, — ее передергивает. — Повезло, что ничего не произошло.

— Скажи, что его уволили, — легкое покачивание ее головы заставляет сквозь зубы выплюнуть ругательство: — Ублюдки.

В глазах Беллы появляется отстраненное выражение.

— Не переживай, я отомстила перед уходом.

Белла пускается в объяснения того, как именно шантажировала босса, и, хотя звучит чертовски круто, не могу не подметить:

— Это не месть, ты просто потребовала то, что причиталось по праву, — повернувшись к ней, я выразительно поигрываю бровями. — Хочешь, заменим им шампунь на крем для депиляции?

— Из всех возможных предложений этого я точно не ожидала, — она заливается звонким смехом.

Пожав плечами, я впитываю звуки ее радости, наслаждаясь разливающимся внутри теплом. Собираюсь предложить еще одну бредовую идею, но тут воздух прорезает хихиканье и слова, от которых в животе сворачивается тугой узел тревоги.

— Говорю тебе, Стейси! Я видела, как он сюда пошел.

— С чего бы ему здесь ошиваться?

Раздается недовольный стон.

— Понятия не имею и знать не хочу. Я и так прождала целую вечность, пока ты накрасишься.

Белла округляет глаза, уставившись на меня. Не бойся я привлечь внимание, ругался бы как сапожник.

Забыв про еду, я хватаю Беллу за руку и тащу за собой, лавируя между бесконечными полотнами палаток и стараясь не споткнуться о колышки. Одно дело — засветиться на публике, совсем другое — позволить стайке заек загнать Беллу в угол.

Раздается испуганный вздох. Я оборачиваюсь, думая, что это Белла, но взгляд натыкается не на двух, а на четырех девиц, тычущих в меня пальцами.

И тут уже не сдерживаю ругательств.

Резко метнувшись влево, я продолжаю тянуть Беллу за собой, пока в углу не показывается громоздкая фотобудка.

— Быстрее, сюда.

Белла прыскает со смеху, слыша, как вдалеке кто-то визжит.

— Они всегда такие ненормальные?

— К сожалению.

Раздвинув занавеску фотобудки, я пригибаю голову и втискиваюсь внутрь, одновременно с Беллой осознавая, что широкая фигура занимает все свободное пространство. Поверх ее плеча замечаю белокурую макушку, мелькающую между палатками.

Не раздумывая, обхватываю Беллу за талию, рывком притягиваю к себе и задергиваю шторку. Я тяжело дышу, вслушиваясь в происходящее снаружи.

— Черт, Стейси, ты своим ором его спугнула!

— С кем он был?

— Я ее не узнала.

Раздается пренебрежительное фырканье.

— Ты что, поименно знаешь всех из его списка?

— Вообще-то да, и у Грейсона его нет.

Кто-то раздраженно выдыхает.

— Кажется, я видела, что он свернул сюда. Вон какая-то парочка идет по рядам.

— Только попробуй все испортить, Стейси.

Голова со стуком откидывается на стенку кабинки, когда шаги стихают. Слава богу, никто не заметил. Я поднимаю голову, внезапно осознав, как именно мы умудрились тут поместиться.

Белла сидит на моих бедрах, уютно устроившись задницей на коленях.

Разум осознает положение в ту же секунду, что и член, и стоит неимоверных усилий не издать стон. Белла вписывается идеально, и не знаю почему, но меня это совершенно не удивляет.

Руки по-прежнему покоятся на ее животе; пальцы инстинктивно сжимаются, вырывая из Беллы судорожный вдох. Сглотнув вязкую слюну, я скольжу взглядом по ее телу, думая о том, как легко было бы задрать надетое платье.

Рот наполняется слюной — черт, я захлебываюсь ею — от мысли о том, как зарылся бы пальцами в ее длинные каштановые пряди и впился бы в эти пухлые розовые губы.

Она ерзает, тело едва заметно подрагивает, и от этого движения центр трется о мою твердую длину. Губы Беллы приоткрываются, щеки вспыхивают, а глаза заволакивает поволокой раскаленного желания.

Она прекрасна. Настолько невероятно прекрасна, что я, кажется, умру, если она не станет моей.

Черт.

Это не к добру. Совсем не к добру.

Особенно после недавнего разговора. И тем не менее, она не отводит взгляда; губы приоткрыты, а язык показывается, чтобы слизать влагу с нижней. Пальцы подрагивают в отчаянном желании пройтись по всему ее телу. Неважно где — они просто жаждут двигаться, исследовать.

Взгляд Беллы тяжелеет, веки полуопускаются. Ладонь, лежащая на моем плече, судорожно комкает ткань футболки, а бедра плотно сжимаются.

— Думаешь, они ушли? — шепчет она сорванным голосом.

— Наверное, стоит подождать, чтобы убедиться наверняка, — хрипло тяну я.

Ее грудь вздымается от резкого вдоха.

— Удивлена, как у тебя еще не снесло крышу от такого внимания.

Взгляд мечется между ее глазами, бедра инстинктивно подаются вперед на жалкую долю миллиметра, и боже, ощущается настолько невероятно, что я не могу сдержаться — с губ срывается низкий рык.

— Для меня это ничего не значит.

— А что тогда значит? — она выгибает бровь, склоняясь еще на сантиметр.

Слегка приподняв подбородок и становясь еще ближе к Белле, я крепче сжимаю руки на ее талии и приоткрываю губы, чтобы ответить:

— Ты.

Сердце колотится в ушах с такой бешеной силой, что, пока наши тела тянутся друг к другу словно магниты, я не слышу ни первого стука, ни второго.

Белла взвизгивает, отпрянув в ту секунду, когда кто-то рывком распахивает занавеску.

Нависший над нами охранник хмуро смотрит сверху вниз.

— Очередь уже собралась. Закругляйтесь.

Прочищать горло бесполезно. Голос звучит хрипло, по-гравийному грубо, когда я отзываюсь:

— Да, сэр, простите.

Он переводит взгляд с меня на Беллу и, покачав головой, уходит.

Щеки Беллы горят румянцем. Она отстраняется, выбирается из кабинки и старательно избегает смотреть на ожидающую снаружи очередь. Впрочем, краснеет не только она — мое лицо тоже пылает. Положив ладонь на поясницу, я увожу Беллу подальше от посторонних глаз.

— Подождите!

Белла замирает, и я оборачиваюсь к окликнувшему нас парню, замечая протянутую ленту фотографий.

— Вы забыли снимки.

— Спасибо, пацан.

Я ошеломленно отворачиваюсь, ведь даже не заметил вспышек. Судя по потрясенному лицу Беллы, она тоже.

Белла, в отличие от меня, отказывается смотреть на снимки. Четыре черно-белых кадра в ряд. На каждом из них я смотрю на Беллу словно на солнце, плавая сквозь время, затянутый в ее орбиту.

Выражение моего лица... Никогда его не видел.

А Белла. Боже мой, Белла.

Она сидит вполоборота, поэтому в кадре мелькает лишь частично, но этого достаточно, чтобы заметить прикушенную нижнюю губу. Как бы хотелось целиком ее рассмотреть, чтобы камера запечатлела обжигающий жар в глазах.

Спрятав фотографии в карман, я решаю: они точно отправятся в ящик тумбочки. Я бы положил их на самый верх, чтобы любоваться в любое время суток, но Белла иногда заходит в комнату за бельем, и что-то подсказывает: поставить наше совместное фото у кровати — значит стереть границу между отношениями ассистентки и фальшивой девушки.

Пробираясь сквозь ряды ярмарки, я подмечаю, что изначальный маршрут по часовой стрелке пошел прахом, особенно из-за компании девиц, открывших на меня сезон охоты, словно на испуганного оленя. В голову закрадывается мысль: а не похерил ли я весь уговор еще до того, как он вступил в силу? Задумываюсь, не отвезти ли Беллу домой, но тут же вспоминаю, как она светилась от предвкушения на входе.

Я бреду без цели, пытаясь вспомнить, что мы еще не успели посмотреть.

Пока перед глазами не возникает спасение.