Глава 28 · Белла

Белла: Черт возьми!

Белла: Ты сегодня в ударе!

Белла: Заставляешь гордиться тобой, Кроуфорд, — теперь смогу на каждом углу хвастаться нашим знакомством

Белла: За это отдельное спасибо

Он вот-вот меня поцелует. Пьяный остолоп, не принимающий отказа, вознамерился меня поцеловать. А я только и думаю о том, как же обидно, что на его месте не Грейсон.

— Плевать на камеру, не буду я тебя целовать! — заявляю я в миллионный раз. Сначала пыталась быть вежливой, и легкий винный хмель заставлял посмеиваться над парнем, но сейчас стало совсем не смешно.

Глаза у пьяного придурка настолько осоловелые, что сомневаюсь, видит ли он меня вообще.

— Таковы правила, детка. А правила надо соблюдать, — невнятно бормочет он.

— В задницу правила. Пошел вон отсюда, пока я тебе пяткой в глотку не заехала, — рычит Синди.

— Правила есть правила, — в сотый раз нараспев тянет он.

Мясистая лапища опускается на подлокотник; он отрывается от сиденья и нависает надо мной всем телом. Я совершаю ошибку, пытаясь оттолкнуть его, уперевшись руками в грудь. Свободной рукой тот перехватывает ладонь и сжимает ее мертвой хваткой. Придурок подается вперед так сильно, что поражаюсь, как он до сих пор не рухнул мне на колени.

Синди стоит за спиной, пока я, пытаясь ускользнуть, практически заваливаюсь на ее кресло.

— Собираетесь что-то предпринять или так и будете пялиться как идиоты? — огрызается Синди, обращаясь, без сомнения, к его не менее нетрезвым дружкам.

За спиной перешептываются девчонки и пьяные посетители, но никто не вмешивается. Неужели охрана не следит за мониторами? Разве можно смотреть на это и всерьез полагать, будто я жажду поцелуя?

— «Нет» значит «нет»! — бросаю ему в лицо. — Ты явно прогуливал школу, раз не понимаешь элементарных вещей.

В его глазах внезапно вспыхивает злобный огонек.

— Сука.

— Если я такая сука, то и не пытайся поцеловать, — шиплю я сквозь зубы.

Он делает резкий выпад в мою сторону; ладонь вцепляется в щеку с такой силой, что из горла вырывается вскрик.

— А ну заткни свой поганый рот и целуй меня, не то надену на тебя намордник, как на...

БАХ.

БАХ.

БАХ.

Внезапный грохот по заградительному стеклу заставляет нас обоих замереть: его — в попытке нападения, меня — в попытке бегства.

Грейсон стоит по ту сторону заграждения. Шлем и перчатки сброшены, грудь тяжело вздымается, а шея залита румянцем.

— Убери от нее свои гребаные руки, пока я тебе все кости не переломал! — рявкает он.

Нависший надо мной пьяница замирает.

Никогда прежде я не чувствовала такой безграничной благодарности.

Тот вдруг расплывается в улыбке.

— Кроуфорд! Чувак, ты крут. Да это же...

Грейсон угрожающе тычет в него пальцем и цедит сквозь зубы:

— Живо. Отвали. От. Нее.

В каждое слово он вкладывает стальную решимость, под стать ожесточившемуся взгляду и голубым глазам, обычно глядящим на меня с нежностью.

Пьяница пошатывается, наконец отстраняясь. Пыхтит и сопит, словно ребенок, готовый вот-вот закатить истерику. Машет рукой в сторону медиакуба, на котором красуется застывшее от ярости лицо Грейсона.

— Я просто делал то, что велели!

— Плевать! Она сказала «нет», — Грейсон тоже поднимает руки. — Какого черта я должен разжевывать это таким кретинам, как ты? «Нет» — это, мать твою, значит «нет»!

Толпа принимается скандировать фамилию Грейсона; гул арены нарастает, подстегиваемый выходкой, невзирая на разыгравшуюся перед нами сцену.

Синди рядом хмыкает.

— Надо же, как их заводит гнев.

— Почему?

— Хотят драки.

Грейсон указывает на кого-то за моей спиной.

— Делайте свою гребаную работу и вышвырните их отсюда!

Проследив за его взглядом, я замечаю виноватого охранника, поспешно спускающегося по ступеням. Когда снова поворачиваюсь к Грейсону, он смотрит мне прямо в глаза.

Ты в порядке? читаю я по его губам.

Я киваю и так же беззвучно отвечаю: Я в ярости.

Не знаю почему, но это заставляет Грейсона улыбнуться, и напряжение бесследно исчезает. И пусть та яростная жажда защиты, что исходила от него мгновение назад, безумно возбуждает, именно этого Грейсона я жду больше всего.

Милого парня с добрыми голубыми глазами.

Пьяница с дружками принимаются осыпать охранника бранью; компания устраивает скандал, так что еще нескольким секьюрити приходится вмешаться, чтобы вытащить их с трибун. Упирающихся и вопящих дебоширов силой уводят прочь.

Тук. Тук. Тук.

Грейсон подмигивает, после чего поворачивается к камере и выкрикивает:

— Она моя! — а затем указывает на меня клюшкой.

Синди с визгом хлопает по запястью, а мне остается только смеяться, пока Грейсон продолжает постукивать клюшкой по стеклу, указывая в мою сторону.

— Не меня снимайте, а ее! — командует он. — Хочу, чтобы каждый знал: Белла Стратфорд — моя девушка!

Камера мгновенно перебрасывает фокус, и мое лицо вновь заполняет экран медиакуба под восторженное улюлюканье и вздохи трибун.

Объектив подмечает малейшие детали: румянец на щеках, чуть расширенные глаза и улыбку, которую я не в силах сдержать. Смеясь, я качаю головой, глядя на Грейсона — тот стоит по другую сторону заграждения с чертовски самодовольным видом.

— Ты просто невозможен! — выкрикиваю я.

Он подмигивает.

— Пусть и невозможен, зато целиком и полностью твой, Огонек.

И внезапно именно эта фраза застревает в мыслях: внутренний голос кричит, требуя превратить ее в правду.

Но я не могу... по множеству причин. И провожу весь остаток матча, напоминая себе о каждой из них.

В голове пульсирует навязчивый рефрен.

Все это лишь притворство.

Ты делаешь это, чтобы спасти маму.

Мужчины всегда уходят. Им нельзя доверять.

Вот только в ответ на каждое заклинание пробивается другой голос, потише; он заполняет сознание нежными словами, обжигающими взглядами и, прежде всего, прозвищем, которым Грейсон вдруг решил меня наградить.

Огонек.

Мы с Синди забились в кабинку в самом конце «О'Мэлли». Навеселе, вовсю хихикаем, обсуждая главный эпизод вечера — момент, который, судя по всему, уже разлетелся по соцсетям.

Лайла была права: что-нибудь обязательно должно завируситься. Карман жгут, должно быть, тысячи сообщений. Жаль, что ей пришлось паковать чемоданы, и увидеть все своими глазами не вышло. Романтичное сердечко просто взорвалось бы от восторга.

Белокурые волосы Синди взлетают, когда она, запрокинув голову, разражается глубоким смехом.

— Он заявил на тебя права как истинный пещерный человек.

— Скорее как горилла! Видела мемы с гориллами, которые тычут пальцем в свою еду?

— Нет.

— Ну и не надо. Просто представь Грейсона в костюме обезьяны — один в один.

— Никогда не видела, чтобы кто-то так публично «метил территорию», — Синди обмахивается ладонью. — Черт, это было горячо. Попрошу Ашера изобразить нечто подобное.

Я прыскаю со смеху.

— О да, уверена, он будет в полном восторге.

— От сравнения с другим мужчиной? — она хитро подмигивает. — Парни ведь это обожают, правда?

— Ты коварна! — подначиваю я.

Она невинно пожимает плечами.

— Я уж точно не даю ему расслабиться.

Бар внезапно наполняется взрывами смеха и приветственными криками, возвещающими о прибытии команды. В дверях показываются Грейсон, Ашер и Киран; первый тут же впивается в меня взглядом. Ашер смотрит не менее сосредоточенно, но взор задерживается на Синди, явно вознамерившейся устроить хорошую встряску.

Маттео и Калеб плетутся следом за троицей; они увлечены беседой и, кажется, совсем не замечают глазеющих девушек. Впрочем, едва ли настолько слепы — скорее, просто игнорируют внимание, потому что в последнюю секунду Маттео все же переводит на кого-то взгляд.

Ашер с неожиданным изяществом втискивается в кабинку; с его мокрых светлых волос капает вода. Уголок губ изгибается в ухмылке, и он самозабвенно целует Синди.

Победа всех воодушевила. Энергия в баре осязаема — заведение набито фанатами, местными и, разумеется, игроками «Ледяных Ястребов».

Улыбаясь до ушей, Грейсон направляется ко мне.

Внезапно он застывает, и улыбка сменяется хмурой гримасой.

— Это еще что такое?

— Ты о чем? — спрашиваю я, тоже нахмурившись.

Грейсон морщится, будто почуяв дурной запах.

— Вот это, — тычет он пальцем мне в грудь.

Я опускаю взгляд.

— Джерси? — предполагаю я, втайне надеясь, что жест относится к одежде, а не к моему телу.

Грейсон прищуривается. Маттео и Калеб втискиваются в кабинку, препираясь, словно братья, пока взгляд Грейсона не заставляет и их умолкнуть.

— Чье на тебе джерси?

— Ну все, началось, — бормочет подошедший Киран.

Маттео прыскает со смеху.

— Надеюсь, мое.

Грейсон награждает его таким испепеляющим взглядом, что смешки Маттео и Калеба тут же обрываются.

— Чей номер у тебя на спине? — повторяет он.

Теперь уже и я окончательно мрачнею.

— Какой еще номер?

Синди заходится в приступе смеха, и мужчины в кабинке ее поддерживают.

— Синди, — стонет Грейсон.

— Да? — невинно отзывается она.

— Твоих рук дело?

Она цокает.

— А вот и нет. Тут вся слава принадлежит Белле.

Я закатываю глаза и досадливо выдыхаю.

— Просто скажи уже, в чем я провинилась.

— Встань.

— Нет. Я тебе не собачонка.

Стоящий рядом с Грейсоном Киран буквально заходится в гоготе, и на глазах от смеха даже выступают слезы.

Грейсон делает шаг навстречу, склоняясь ко мне. Парфюм окутывает невидимым облаком, понемногу растапливая лед, сковавший сердце.

— Встань, пожалуйста, — просит он. — Хочу посмотреть, чье на тебе джерси.

— Мое оно, мое. Купила на трибунах, — объясняю я, поднимаясь: когда тон Грейсона смягчается, отказывать становится выше моих сил.

Он собирается что-то сказать, но челюсть отвисает, едва не касаясь пола. Все присутствующие взрываются таким хохотом, что я вжимаюсь спиной в перегородку диванчика, стараясь скрыть то, что красуется на лопатках. Не свожу глаз с Грейсона: почему-то именно он кажется островком безопасности во всем безумии, хотя сам же его и заварил.

Киран, подмигивая, втискивается на мое прежнее место.

— Я польщен, Бел, но, по-моему, Грейсон тебе подходит больше.

Щеки полыхают.

— Может кто-нибудь объяснить, в чем дело?

— И долго ты в таком виде разгуливаешь? — опасно низким голосом уточняет Грейсон.

Пожимая плечами, я отвечаю:

— С самого конца матча. Купила на радостях в честь победы.

Под новый приступ смеха Грейсон сдавливает переносицу. Глубоко вдохнув, разворачивает меня спиной к себе и обхватывает сильными руками за талию, прижимая к груди. На миг дыхание перехватывает: шум бара отходит на второй план, а тело прошивает исходящее от него тепло.

Сердце бешено колотится. Грейсон склоняется к моему уху, и от горячего дыхания по коже пробегает дрожь.

— Иди вперед, Белла, — шепчет он.

Тяжело сглотнув, я повинуюсь: кажется, впервые в жизни тело слушается беспрекословно чужой команды. Грейсон ведет меня сквозь толпу, ни на секунду не отвлекаясь на разговоры.

Подойдя к барной стойке, бросает что-то бармену через плечо и распахивает дверь, ведущую в кабинет. Стоит ей захлопнуться, как нас накрывает тишина. Музыка и гомон зала превращаются в глухой, едва различимый гул, и в воздухе слышно лишь тяжелое дыхание.

Никогда раньше я не ощущала чье-то присутствие настолько остро, хотя рядом с Грейсоном это чувство не покидает ни на секунду.

Грейсон отступает, и я невольно подаюсь следом, едва не теряя равновесие в попытке вновь обрести тепло. Широкие ладони мягко ложатся на изгиб талии, помогая устоять на ногах. Но стоит мне выровняться, как он тут же убирает руки, а мгновение спустя глаза ослепляет вспышка камеры. Я резко оборачиваюсь: Грейсон держит перед собой телефон, на экране которого красуется фотография моей спины. И имя, растянутое на всю спину.

Из меня вырывается судорожный вдох, когда в ужасе прижимаю ладони к губам.

— Так вот почему он подмигивал!

Грейсон морщится.

— Тот, кто всучил тебе джерси Кирана, явно решил поглумиться. Обычно жены и девушки надевают форму своих парней.

— А я ни сном ни духом, что на спине красуется фамилия твоего лучшего друга.

Из груди Грейсона вырывается короткий хриплый выдох — единственное предупреждение, прежде чем он сгибается пополам от хохота. От звука низкого смеха губы сами собой расплываются в улыбке, и я тоже не выдерживаю.

— Он ведь этого вовек не забудет, да?

— Не-а, — Грейсон звонко выделяет последний слог, утирая слезы в уголках глаз.

Я всплескиваю руками.

— И что теперь, черт возьми, делать? Я туда ни за что не вернусь.

Грейсон качает головой, снова прыснув.

— Все в порядке, Белла.

— Нет, не в порядке!

— Согласен, не в порядке, но сейчас все исправим, — обещает он.

Только я собираюсь спросить как, его руки скользят к краю футболки, и через мгновение Грейсон стягивает темно-серую ткань через голову.

Все слова, что вертелись на языке, мгновенно испаряются.

Грейсон стоит в полумраке кабинета с голым торсом; под кожей перекатываются мышцы, а дыхание стало чуть более частым.

Во рту пересохло.

Ладони вспотели.

Я не могу оторвать взгляд от собственного босса, втайне мечтая, чтобы он сотворил со мной что-нибудь совершенно непотребное.

— Твоя очередь, — хрипло бросает он, и голос внезапно наливается тяжестью.

Я заставляю себя отвести взгляд от его груди, но лишь на секунду: меня тянет назад, точно магнитом.

— Очередь для чего? — я едва слюни не пускаю.

Похоже, веду себя как преданная собачонка.

Грейсон делает шаг навстречу, заполняя собой все пространство. Я глубоко вдыхаю, надеясь, что он не заметит попыток уловить хоть каплю аромата того умопомрачительного парфюма, что от него исходит.

— Снимай джерси, Огонек.

Ох уж эта хрипотца и властный тон — совсем не похоже на мягкого, порой смущающегося мужчину, которого я видела последние недели. Но боже, как же тело отзывается на низкий, требовательный тембр. И снова это прозвище. Что в нем такого, отчего в животе все завязывается узлом?

Не раздумывая ни секунды, я стягиваю джерси через голову. На мгновение во взгляде Грейсона мелькает разочарование: он видит, что под джерси надета майка.

Неужели хотел увидеть меня раздетой?

От этой мысли рассудок окончательно заходит в тупик.

Я что, кажусь ему привлекательной?

Я трясу головой, обрывая поток раздумий. Разумеется, нет. У нас сделка, согласно которой должны выступать единым фронтом, а я все пустила под откос, нацепив джерси Кирана.

Все это лишь фикция.

А электрические разряды под кожей, тепло, разливающееся по животу, и невыносимое желание коснуться его губ — не более чем плод воображения.

А как же тот случай на кухне? подает голос тонкий внутренний шепоток. Но его тут же заглушает другой, словно выливая на голову ушат ледяной воды: Когда срок договора истечет, он уйдет.

Я решительно отсекаю назойливые мысли и протягиваю джерси. Грейсон пытается всучить взамен свою футболку, но я отрицательно качаю головой.

— Обойдусь майкой.

Грейсон хмурится, заметив, как резко я пошла на попятную — и наверняка уловив проскользнувший в голосе холодок.

— Замерзнешь ведь, — замечает он.

— В баре не протолкнуться. Попробуй тут замерзни.

Я пытаюсь проскользнуть мимо, но его рука преграждает путь. Грейсон вкладывает мне в ладонь скомканную серую футболку.

— Возьми, Белла.

Я медленно поворачиваюсь и, имев неосторожность поднять глаза, тону в его синем взгляде.

Грейсон сжимает мои пальцы на ткани и снова просит:

— Надень, Белла. Пожалуйста.

— А ты в чем будешь?

Уголок его губ дергается в усмешке.

— Боишься, что начнут глазеть?

Фыркнув, я по-прежнему не спешу забирать футболку.

— Ты знаменитый хоккеист. В одежде или нет, все равно смотреть не перестанут.

Грейсон многозначительно приподнимает бровь.

— Ревнуешь?

— Еще чего. Просто пытаюсь уберечь тебя от скандальных заголовков.

Грейсон наклоняется настолько низко, что губы оказываются в паре сантиметров от моих.

— Огонек, после сегодняшнего мы и так главная новость дня.

Та самая «камера поцелуев».

Приподняв подбородок, я едва слышно мурлычу:

— Ну так давай не будем давать повод для второй.

Грейсон прищуривается.

— Эй!

Он ловко выхватывает джерси у меня из рук, и не успеваю я глазом моргнуть, как натягивает его через голову.

— Готово, таблоиды в пролете, — ухмыляется он и выпрямляется во весь рост. — А теперь надевай футболку, Белла. Или мне самому ее нацепить?

— С каких это пор ты стал таким заносчивым? — ворчу я, хотя по телу пробегает сладкая дрожь. В глубине души мне до чертиков нравится его властный тон.

Это... бодрит. Приятно хоть иногда выпустить бразды правления.

И — видит бог — как же я рада, что Грейсон настоял на своем. Футболка пахнет им. Она настолько огромная, что создает ощущение... словно я укутана в кокон из его тепла.

Только вот Грейсону совсем не обязательно знать, в каком я восторге.

Скрестив руки на груди, я киваю на джерси, которое с трудом налезло на его мощный, мускулистый торс.

— Тесновато, — замечаю я с ехидной ухмылкой.

Дразнить хоккеиста, преградившего единственный выход, — затея не из лучших, но ничего не могу с собой поделать. А может, в глубине души и не хочется покидать крошечный кокон, в котором мы внезапно оказались.

Грейсон сверлит меня взглядом. В глазах что-то меняется, и от перемены бедра инстинктивно сжимаются.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как способность противостоять его обаянию тает на глазах.

Грейсон пожимает плечами, расплываясь в такой ослепительной улыбке, что до боли хочется запечатлеть ее на снимке.

— Ничего. Просто в моей одежде ты выглядишь чертовски невероятно.

— Не привыкай, любимый, — бросаю я через плечо и толкаю Грейсона бедром, пытаясь оттеснить от двери.

Он не двигается с места. Напротив, заключает меня в ловушку, упираясь ладонями в дверь по обе стороны от головы.

— Что ты творишь, Грейсон? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь скрыть волнение, но предательская хрипотца в голосе выдает с головой.

— Обернись.

Тело каменеет; я прикладываю все волевые усилия, чтобы не подчиниться.

Грейсон склоняет голову, едва касаясь губами моего уха.

— Пожалуйста, — шепчет он.

Черт бы его побрал.

Вздохнув, я нацепляю маску безразличия и поворачиваюсь, попадая прямиком в ожидающее кольцо рук. Его мягкий, пытливый взгляд мечется по моему лицу. Грейсон что-то ищет, но что конкретно — я не знаю и, честно говоря, знать не хочу.

— Если раньше не все понимали, что мы пара, то после сегодняшнего вечера сомнений не осталось. Весь город только об этом и трубит. Но...

— Но?

Грейсон тяжело сглатывает, опуская взгляд на мои губы и не в силах оторвать глаз.

— Нас никто не видел целующимися, — выдыхает он.

Сердце замирает.

— И правда, незадача.

— Еще какая.

Я облизываю губы; Грейсон ловит каждое движение, подаваясь чуть вперед.

— Кто поверит в отношения, если мы не целуемся? Все видят, как я к тебе прикасаюсь, знают, что я парень тактильный, а мы до сих пор ни разу этого не делали.

Напряжение кажется живым и осязаемым, яростно пылает и кричит о необходимости его утолить.

Я вздергиваю подбородок, и слова сами собой слетают с языка:

— Что ж, тогда нужно это исправить.

— Думаю, стоит сперва порепетировать, — хрипло произносит он, и от низов голоса пальцы на ногах подгибаются.

— Согласна, — выдыхаю я. — Ни к чему эта неловкая возня...

— Иначе все поймут, что поцелуй был первым, — перебивает он.

— Вот именно.

Взгляд Грейсона становится томным.

— Мы не можем так рисковать.

— Ни в коем случае, — почти мурлычу я.

Дыхание сбивается; Грейсон все это время не отрывает взгляда от моих губ.

— Потренируемся? — спрашивает он.

— Д...

Не успеваю я даже договорить, как Грейсон сминает мои губы поцелуем.