Глава 41 · Белла

Заметка на доске

Твои брауни, конечно, восхитительны, но они ничуть не смягчают тот факт, что ты меня избегаешь.

Давай, Огонек, не заставляй умолять, покажи свое прекрасное личико.

Я поцеловала Грейсона по собственной воле — снова.

Хотя «по собственной воле» — не совсем верное выражение: я буквально умоляла его о поцелуе. Вела себя как кошка в период течки. Именно поэтому готова провалиться сквозь землю от стыда за то, что уселась на бедра собственному боссу и протолкнула язык ему в глотку.

По этой же причине не виделась с ним уже три дня. Заслуживает ли Грейсон такого отношения после всего, что сделал для мамы? Ни в коем случае. Но я знаю: стоит только его увидеть, как захочу это повторить.

А я не могу позволить себе сблизиться с ним еще больше.

Поэтому избегаю.

Не то чтобы это удавалось на все сто. С появлением Бэмби — да благословит ее господь — стало сложнее, но стоит Грейсону переступить порог дома, как я тут же нахожу какое-нибудь занятие или внезапно вспоминаю о срочном поручении, которое нужно выполнить.

Судя по запискам, которые Грейсон оставляет на доске, он прекрасно понимает, что я делаю. Даже повысил ставки, забрасывая меня очаровательными фотографиями Бэмби, пытаясь выманить в ту же комнату, где они находятся.

Не знаю, что еще он приготовил на доске, потому что взяла выходной на полдня, чтобы вместе с ее семьей отвезти Лайлу в аэропорт. Последние тридцать минут я сижу в машине в ожидании их приезда, изо всех сил заставляя себя не расплакаться.

На этот раз в главной роли не я и мои чувства.

Сегодня все крутится вокруг Лайлы.

Вибрация телефона от нового сообщения лишь подтверждает правоту.

Лайла: Осторожно, Мама Медведица Карсон все еще рыдает

Лайла: Мы обе, Мама Медведица Карсон. Мы обе

Я уже собираюсь ответить, как приходит еще одно сообщение.

Лайла: Припарковались, идем к третьему терминалу

Едва дочитав эти слова, я выскакиваю из машины, хватаю заранее приготовленный рюкзачок и мчусь к терминалу, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы сдержать слезы.

Не удивлюсь, если прокушу до крови.

Заметить троицу не составляет труда: они слились в единый комок, сжимая Лайлу в удушающих объятиях. Не раздумывая, я присоединяюсь.

Миссис Карсон всхлипывает, поднимает руку и притягивает меня так, что мы с Лайлой оказываемся лицом к лицу.

Теперь обе задыхаемся.

— Шарлотта, дорогая, мы должны ее отпустить, — мягко произносит Тим, мистер Карсон.

Шарлотта мотает головой, слезы катятся по ее щекам.

— Я не увижу свою девочку целый год. Не торопи.

— Все нормально, пап, у меня есть еще пара минут.

Высвободившись из объятий, мистер Карсон встает рядом со мной, давая Лайле и ее маме немного времени наедине. Миссис Карсон что-то шепчет ей на ухо, и от слов в ледяных голубых глазах Лайлы закипают слезы.

— Все будет хорошо, — шепчу я, успокаивая не только мистера Карсона, но и саму себя.

На его губах появляется грустная улыбка.

— Дальше только путь наверх.

Я киваю, узнавая коронную фразу Тима. Именно она помогла пережить лечение Лайлы.

У меня никогда не хватало духу признаться, что с этим не согласна.

Нижняя губа Лайлы предательски дрожит к тому моменту, когда мама наконец выпускает ее из объятий. Наши взгляды встречаются поверх рыжей, под цвет волос Лайлы, макушки миссис Карсон, и обе разражаемся слезами.

Вот вам и «не расплакаться».

Бросившись друг к другу, мы крепко обнимаемся.

— Обязательно звони и пиши каждый день!

— Как будто я смогу прожить и день, не поговорив с тобой.

Прижав ее чуть сильнее, я шепчу:

— Я серьезно, Лай. Хочу знать все, безо всяких прикрас, — я делаю паузу. — Не смей недоговаривать.

Знаю, она сделает все, чтобы родители поверили: пенсионные накопления потрачены не зря. Что бы там ни происходило, Лайла будет расписывать поездку только в радужных красках. Но мне не нужна отфильтрованная версия, я хочу знать все. И хорошее, и плохое, и самое дерьмовое.

— Обещаю.

Нехотя отстранившись, я впихиваю рюкзачок между нами.

— Вот, возьми с собой частичку дома.

Ее глаза округляются.

— Что ты придумала?

— Просто возьми, — отмахиваюсь я, кивая на сумку.

Лайла осторожно берет рюкзак и медленно расстегивает молнию. Судорожно вздохнув, она с недоверием качает головой, разглядывая содержимое.

— Бел...

— Там просто твои любимые штучки, — я пожимаю плечами, чувствуя, как щеки горят от тепла, наполнившего ее взгляд. Сцепив руки за спиной, бормочу: — И электронная читалка.

Я набила сумку всем тем, что она обожает. Тканевыми масками, патчами, конфетами, шоколадом, а заодно положила самую любимую свечу — ту, что Лайла зажигает чаще других. Все, чем она обычно себя баловала, теперь лежит там.

Вместе с электронной читалкой. Наблюдать за тем, как Лайла мучительно выбирает, какие бумажные книги взять с собой, видеть грусть в ее глазах — все это разрывало сердце; и я знала, что она ни за что не попросит у родителей денег.

Очередная слезинка скатывается по щеке Лайлы.

— Я... я даже не знаю, что сказать.

Миссис Карсон шагает вперед и обнимает меня за плечи, без сомнения, используя как замену той, кого на самом деле хочется обнять и никогда не отпускать.

— Надо сказать «спасибо», — ласково бормочет она.

— Но простого «спасибо» тут мало.

Я подмигиваю.

— Можешь отплатить ежедневными звонками.

— Обязательно, — Лайла поднимает голову; она тонет в объемном сиреневом свитере. — Я буду по вам скучать.

Из груди миссис Карсон вырывается сдавленный писк, и, пока она окончательно не разрыдалась, я беру инициативу в свои руки.

— Глазом моргнуть не успеешь, как уже вернешься.

Миссис Карсон до боли прикусывает дрожащую губу и кивает, не в силах произнести ни слова без того, чтобы не расплакаться. Кажется, ей стоит неимоверных усилий сдерживать ураган эмоций.

Поскольку говорить Шарлотта не может, вступаю я.

— Так, ты пересмотрела кучу криминальных документалок с моей мамой. Помнишь, чего делать нельзя?

Она закатывает глаза.

— Вот уж в чьих наставлениях я точно не нуждаюсь, так это в твоих. И без того тревожность зашкаливает.

Мистер Карсон обнимает ее за плечи.

— Просто будь осторожна. Ты моя маленькая девочка, и хочу, чтобы вернулась домой целой и невредимой.

— Обещаю, пап.

Внезапно из динамиков раздается объявление: из-за задержек на досмотре пассажиров просят пройти к выходу на посадку раньше запланированного времени.

Шарлотта напрягается, и я понимаю: вот оно. Тот самый момент, когда Лайле пора уходить.

Она получает ту помощь, которую заслуживает, напоминаю я себе.

Лайла переводит взгляд с меня на маму.

— Ну что, последнее групповое объятие?

Я не выдерживаю, и, судя по всхлипу Шарлотты, она тоже. Мы бросаемся к Лайле, заливаясь слезами и сжимая ее чуть сильнее, чем следовало бы.

Спустя пару мгновений Лайла, кажется, понимает, что отстраниться придется ей, потому что ни одна из нас на это не способна.

— Мне пора, — шепчет она.

— Ты точно ничего не забыла? — спрашивает Шарлотта.

Лайла кивает.

— Ты отлично меня подготовила, мам, — она окидывает нас взглядом и нервно смеется. — Понятия не имею, как правильно уходить, так что просто помашу, отвернусь и не стану оглядываться.

— Вот и правильно — хором отзываемся мы.

Взмахнув рукой в жалком, грустном прощании, Лайла произносит сорвавшимся голосом:

— Пока. Увидимся в следующем году, — с этими словами лучшая подруга разворачивается и шагает к зоне досмотра.

Но я не двигаюсь с места. Как и ее родители. Мы затаили дыхание, потому что отлично знаем Лайлу. И как раз в тот момент, когда я начинаю верить, что она действительно не оглянется, Лайла поворачивает залитое слезами лицо.

Рука взлетает вверх, я машу ей, как сумасшедшая, пока не замечаю срывающийся с губ смех, а затем сотрудники службы безопасности просят ее пройти дальше, и лучшая подруга скрывается из виду.

Сокрушительная тяжесть потери обрушивается на меня так резко, что становится тяжело дышать.

— Это будет нелегко, — констатирую я, потирая ноющую грудь.

— Она вернется в два счета, — шепчет Шарлотта; по щекам безостановочно катятся слезы.

Стоило оказаться в уединении собственной машины, как я разрыдалась.

Слезы не высыхали все сорок две минуты пути до дома Грейсона. Надо было взять отгул на целый день, поехать к себе и вдоволь пострадать от того, что лучшая подруга, единственный человек, который по-настоящему видит, когда мне больно, уехала на целый год.

Она находилась рядом каждый божий день с тех пор, как маме поставили диагноз. Мы и до этого были не разлей вода, но Лайла с самого начала оказалась права: как только начинаются проблемы со здоровьем, сразу видишь, кто твои настоящие друзья, а кто — нет.

Лайла усвоила этот урок на собственном горьком опыте.

Но она всегда была рядом, и теперь моя очередь поддерживать на тяжелом пути.

Я безмерно благодарна судьбе за то, что не обнаружила машину Грейсона на подъездной дорожке. Последние три дня мы старались сделать все, чтобы Бэмби не оставалась одна в период адаптации, но, полагаю, Грейсон начал долгий процесс приучения собаки к мысли, что в одиночестве тоже можно чувствовать себя в безопасности.

И все же, выходя из машины, утирая слезы и слыша ее жалобный вой из дома, я понимаю: процесс идет так себе.

Открыв дверь, я обнаруживаю собаку тяжело дышащей: лапы мокрые от пота, тело бьет крупная дрожь.

— Ох, милая, — бормочу я, опускаясь на колени, чтобы ее утешить.

Грейсон предупреждал, как это будет выглядеть. Он даже накидал статей о том, как помочь тревожным собакам привыкнуть оставаться дома в одиночестве. Это будет долгий и болезненный процесс привыкания, но все ради ее же блага.

Бэмби нужно обрести уверенность и самостоятельность.

Или, возможно, сестренку или братика для компании, но эту идею я пока не озвучивала.

Мы идем в гостиную, к мискам с едой и водой, и я сижу рядом, пока Бэмби жадно лакает. Могу поспорить, она слишком нервничала, чтобы попить, пока нас обоих не было. В то время как собака занята делом, я достаю телефон из кармана и замечаю сообщение от Грейсона, пришедшее, пока ехала из аэропорта.

Грейсон: Меня вызвал тренер. Пришлось оставить Бэмби, но я принял все меры предосторожности

Грейсон: Просто хотел предупредить. Она будет нервничать, когда ты вернешься, но вскоре должна успокоиться

Грейсон: И можешь выключить камеру в гостиной, если некомфортно

Грейсон: Не хочу, чтобы ты решила, будто я шпионю

— Все предусмотрел, — шепчу я, заметив на тумбе под телевизором камеру, объектив которой охватывает кухню и гостиную.

Рука кажется налитой свинцом, когда я поднимаю ее, чтобы погладить подошедшую и плюхнувшуюся рядом Бэмби.

Оказывается, у нас куда больше общего, чем я думала. Тело сковала невероятная тяжесть, и внезапно мне расхотелось вообще что-либо делать.

Не хочу сдвигаться с места на полу.

Не хочу вставать и выключать камеру.

Не хочу работать.

Я хочу залезть в кровать и рыдать.

Но не могу себе этого позволить.

Бэмби кладет морду мне на колени; язык свешивается набок, дыхание тяжелое. Вместо того чтобы жалеть себя, я переключаю внимание на нее. Бэмби нужно выплеснуть тревожную энергию, выгнать из организма.

С тяжелым стоном я поднимаюсь на ноги, заставляя себя делать шаг за шагом. Иду к стеклянным дверям на террасу, но вдруг резко останавливаюсь.

На кухонном столе лежат стопки альбомов для рисования. А рядом — карандаши, краски и холст.

Я забываю, как дышать. В груди внезапно становится тесно, глаза начинает щипать от новых слез, пробивающихся наружу.

Я с удивлением замечаю, как дрожат руки, пока делаю шаг к кухне; грудная клетка судорожно вздымается, когда легкие наконец-то требуют кислорода.

К материалам прислонена записка, написанная размашистым почерком Грейсона.

Подумал, тебе это понадобится

Слезы, которые я так старательно сдерживала, прорывают плотину, скатываясь по щекам от искреннего жеста и заботы. Я переворачиваю листок, и слезы превращаются в настоящий водопад, когда замечаю еще одну нацарапанную фразу.

Ты не одна, Огонек