Глава 43 · Белла

Лайла: Взлетаем

Лайла: Не могу перестать плакать

Белла: Слава богу, ты первая это сказала

Белла: Я тоже не могу

Белла: Буду безумно скучать

Покрутив шеей из стороны в сторону, я сплетаю пальцы в замок и с силой тянусь вверх, с удивлением отмечая знакомую тянущую боль в пояснице. Такое случается только тогда, когда я с головой ухожу в какой-нибудь арт-проект и застываю в одной позе на несколько часов. Взглянув на экран телефона, я едва не роняю челюсть от того, сколько времени прошло.

Резко вскочив на ноги, я оглядываюсь в поисках Бэмби.

Может, стоит повесить на ошейник колокольчик, чтобы всегда знать, где она? Двор огромный, а если понадобится позвать ее обратно, все равно не услышит.

Но, выглянув за перила террасы, я замираю как вкопанная.

В саду, по колено в грязи, сидит Грейсон. Брови нахмурены, губы сжаты, спина блестит от пота. Он работает без футболки, несмотря на то, что на улице заметно похолодало. Бэмби преданно лежит рядом, глядя на него очаровательными щенячьими глазками.

Он занимается ландшафтным дизайном.

Сердце делает кульбит: Грейсон сдержал свою часть сделки, не нарушил обещание. Не понимаю, почему вообще забрасывал это дело, особенно сейчас, когда вижу, что в его теле нет ни капли напряжения.

Как и я во время рисования, он полностью поглощен процессом.

И внезапно меня словно прорывает.

Впервые за почти год вдохновение накрывает — мощно и стремительно.

Рука тянется к скетчбуку еще до того, как осознаю, что делаю. Пальцы сжимают карандаш, и в следующее мгновение он уже порхает по бумаге.

Я лишь изредка поднимаю глаза на ту самую парочку, что разбудила это желание.

Чувство покоя и безмятежности, окутавшее тело, вдребезги разбивается от пронзительного звона. Вздрогнув, я тянусь к телефону и отключаю таймер, который ставила для лазаньи в духовке.

И ведь казалось, я завела его от силы минут пять назад, а не сорок пять.

Повернувшись на стуле, я замираю: прислонившись к раздвижной стеклянной двери, стоит Грейсон. Волосы еще влажные после душа, а взгляд намертво прикован ко мне.

И давно он тут стоит?

Я не могу удержаться от констатации очевидного.

— Ты пялишься.

Его хриплый, грубоватый ответ разжигает пламя внизу живота.

— Не могу остановиться.

Вопреки моим ожиданиям, признание не сопровождается смущением. Напротив, его глаза впиваются так, словно Грейсон жадно впитывает каждую мельчайшую деталь момента.

Воспоминание о поцелуе на этой самой террасе вспыхивает в сознании, подливая масла в разгорающийся внутри огонь, и, судя по тому, как его зрачки слегка расширяются, не сомневаюсь: Грейсон вспоминает о том же.

Вот бы здесь оказался кто-нибудь еще, чтобы появился предлог поцеловать его.

Он приподнимает бровь, и на губах начинает играть понимающая ухмылка.

— Что-то подгорает, Огонек?

Охнув, я вскакиваю с места и пулей лечу на кухню. К тому моменту, когда натягиваю прихватки и вытаскиваю лазанью, она уже слегка покрылась хрустящей корочкой. Я быстро раскладываю еду по тарелкам.

— Надеюсь, одна из них для тебя, — тянет за спиной Грейсон.

— Приглашали меня или нет, но я слишком голодна, чтобы ждать возвращения домой, — заявляю я, доставая из холодильника салат. — Рисовала с самого утра, как приехала, даже не поднимая головы. К сожалению, когда я в потоке, организм забывает подавать сигналы о потребностях.

Грейсон гладит Бэмби и, не поднимая головы, как бы невзначай бросает:

— Возможно, стоит заставлять тебя рисовать каждый день, если это гарантирует, что будешь со мной ужинать.

Огибая кухонный островок, я едва не спотыкаюсь. От Грейсона ничего не утаишь.

Выпрямившись, он вторгается в мое личное пространство и забирает тарелки; пальцы слегка задевают мои, и от этого прикосновения по телу проносится электрический разряд.

— Позволь мне.

Я замираю, глядя, как он выходит на террасу, а Бэмби семенит следом — естественно, она же золотистый ретривер. Как только на горизонте появляется еда, преданность принадлежит только ей.

Но в Грейсоне что-то неуловимо изменилось. Он стал более...

Знать бы еще, как это назвать. «Резкий» — не то слово. Может, напористый?

— Казалось, ты говорила, что умираешь с голоду? — доносится голос с улицы.

Фыркнув, я появляюсь на террасе секунду спустя.

— Кто-то сегодня нетерпелив?

— Напротив, я очень терпеливый мужчина.

Усевшись напротив, я беру в руки вилку.

— Говоришь загадками, Кроуфорд, — я звонко смеюсь. — Если бы не знала наверняка, решила бы, что ты надышался испарениями от мульчи.

Грейсон закатывает глаза, отправляя в рот гигантские порции лазаньи. Пока я делаю первый скромный укус, он уже успевает умять половину тарелки. Никто не ест так, как этот парень. Грейсону как спортсмену требуется топливо, но знать об этом в теории и наблюдать воочию — две совершенно разные вещи.

Вытерев рот салфеткой, он откидывается на спинку стула.

— На следующей неделе домашняя игра. Сможешь прийти?

Этот вопрос заставляет меня притормозить.

— Конечно. Это же часть договора.

На скуле Грейсона дергается желвак.

Бэмби кладет морду мне на колени, оставляя тонкий след слюны, но даже это не может отвлечь от ее жалостливого, умоляющего взгляда.

— Только один, — шепчу я, подкидывая на пол листик салата. Но по тому, как она обнюхивает зелень, нехотя съедает ее, а затем переводит бровки-точки на мою тарелку, становится ясно: Бэмби-то рассчитывала на лазанью.

— Стоит сходить на еще одно свидание, — внезапно заявляет Грейсон, и я давлюсь куском, который как раз жевала.

Когда я наконец-то могу дышать, а злополучная лазанья находит правильный путь, я делаю большой глоток воды, не отрывая глаз от Грейсона. В его взгляде пляшут смешинки.

— Вижу, не я один склонен давиться, — поддразнивает он.

— Я хотя бы попыталась спасти! А ты просто сидел как истукан и ухмылялся!

Грейсон запрокидывает голову и хохочет так, что на шее проступают вены.

Нахмурившись, я огрызаюсь:

— И что смешного? Хочешь, чтобы я подавилась и умерла?

Он сотрясается от смеха, пока наконец не поднимает взгляд.

— Господи, нет, Белла, — он цокает. — Если хочешь знать правду: встань я и прикоснись к тебе, уже не смог бы остановиться. Решил, что при таком раскладе тебе больше понравится, если я останусь на месте.

Мои губы приоткрываются.

Он что...?

Грейсон даже не краснеет. Откуда вообще взялась эта черта?

Он продолжает как ни в чем не бывало, словно собственное признание ничуть его не смутило.

— Позволь сводить тебя на свидание на следующей неделе, когда будут два выходных, — он подмигивает. — Исключительно ради уговора, конечно же. Это ведь часть сделки, верно? Мне полагается одно свидание в неделю, а с предыдущего прошла уже почти целая.

— П-полагается, — заикаюсь я, задаваясь вопросом, какая муха укусила Грейсона Кроуфорда, и в то же время осознавая, что мне это чертовски нравится.

Словно тот поцелуй выбил из него стеснительного парня, и теперь передо мной сидит дерзкий, самоуверенный хоккеист, который четко знает, чего хочет. По-хорошему, меня это должно было бы насторожить, но вместо этого чувствую, как внизу живота сворачивается тугой узел желания.

Если Грейсон продолжит в том же духе, к концу вечера мои губы точно окажутся на его.

Грейсон встает, подхватывает пустую тарелку — и когда только успел все съесть, параллельно заставляя мой желудок совершать кульбиты? — и нависает надо мной. Наклонившись, проводит губами по моему уху, вызывая по телу волну мурашек.

— Нам нужно многое наверстать, Огонек.

Прежде чем успеваю вымолвить хоть слово, он разворачивается и уходит на кухню, оставляя сидеть задыхающуюся, возбужденную и готовую на него наброситься.

Не дав себе шанса передумать, вскакиваю и несусь следом.

— Грейсон, я...

Слова застревают в горле: Грейсон стоит перед доской-календарем, до побеления костяшек сжимая тарелку в руках. Все тело натянуто от напряжения. Кажется, дотронься я до него — почувствую под пальцами камень.

— Грейсон, ты в порядке? — шепчу я; новообретенная решимость тает без следа при виде этой картины.

Он не слышит.

Даже не вздрагивает.

Кажется, вообще перестал дышать.

Я медленно делаю шаг навстречу; его взгляд, холодный и жесткий, как сталь, намертво прикован к календарю. Я осторожно забираю тарелку, и, на удивление, Грейсон не сопротивляется. Быстро сунув ее в раковину, оборачиваюсь, чтобы спросить, что случилось, но натыкаюсь на ледяную маску, скрывающую его лицо.

Это зрелище выбивает почву из-под ног.

Мужчина, который краснеет при малейшем флирте, холоден как лед, а выражение его лица абсолютно непроницаемо.

Грейсон прочищает горло, и то, насколько тихо звучит голос по контрасту с каменным напряжением тела, пугает до дрожи.

— Мне что-то нездоровится. Пойду лягу спать.

Удивленно моргая, я делаю шаг назад.

— Х-хорошо, я могу...

— Можешь потусоваться с Бэмби, если хочешь. Увидимся на следующей неделе.

Голова идет кругом, когда он проходит мимо, не удостоив ни меня, ни собаку даже мимолетным взглядом. Тяжелые шаги гулким эхом разносятся по дому, пока Грейсон поднимается на второй этаж.

На следующей неделе?

Я же завтра работаю.

Я оборачиваюсь к доске, испытывая дикое желание заорать. Что, мать твою, там написано, от чего этот мужчина в одночасье превратился в собственную тень? Что могло безжалостно уничтожить того дурашливого, флиртующего парня, который, вне всяких сомнений, готовился меня поцеловать?

Бэмби смотрит ему вслед и тихо поскуливает.

Значит, я не единственная, кто это чувствует.

Что-то не так.

Грейсон на два дня уходит в глухую оборону.

Никаких сообщений.

Никаких звонков.

Никаких писем.

Ничего.

А когда приезжаю к нему домой, чтобы проверить, как дела с Бэмби, обнаруживаю, что Грейсон сменил код на воротах, тем самым закрыв доступ не только в дом, но и в свою жизнь.