Глава 45 · Грейсон

Киран Эшфорд: Чувак

Киран Эшфорд: Ответь своей девчонке, пока у нее не случился сердечный приступ

Киран Эшфорд: Я понимаю, почему ты ни с кем не хочешь говорить

Киран Эшфорд: Не отталкивай ее

Киран Эшфорд: Люблю тебя, капитан

Киран Эшфорд: Я рядом, если захочешь поговорить

Киран Эшфорд: И никогда не осужу

Собственное тело наказывает меня. Язык прилип к небу. Голова раскалывается. Меня бьет крупная дрожь, а желудок сворачивается в тугой узел.

И я заслуживаю каждую каплю этих мучений.

Два месяца коту под хвост. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Обычно, просыпаясь с похмельем, я тут же тянулся за выпивкой, чтобы заглушить чувство вины, но теперь остается лишь лежать в кровати и позволять ему сжирать заживо. Выходные доказали: мне больше никогда нельзя пить.

Когда снова станет больно, нельзя искать спасения в алкоголе.

Черт.

Пожирающая вина настолько удушлива, что в груди начинает саднить от боли, и я крепко зажмуриваюсь.

Два гребаных месяца. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Придется смотреть в глаза ребятам в клубе анонимных алкоголиков.

Запустив пятерню в волосы, я с отвращением замечаю, какими влажными от пота они стали. Я перекатываюсь на другой бок и утыкаюсь взглядом в записку, лежащую на прикроватной тумбочке.

Судорожно подскочив на матрасе, наконец осознаю, что на мне та же самая одежда, что и два дня назад.

— Господи, — бормочу я себе под нос.

Я мгновенно узнаю аккуратный почерк Беллы, и бездонная яма вины разверзается, поглощая меня, словно сошедшая лавина.

Я ведь сменил код, чтобы она не вошла.

Ни одна клеточка существа не желала, чтобы Белла видела меня в таком состоянии. Даже будучи в стельку пьяным, я понимал: нужно держать ее подальше. Поэтому сменил пароль и игнорировал. Игнорировал всех. Киран и родители тоже обрывали телефон; Белла была не единственной, кто пытался прорваться в дом. Последнее, что я помню из выходных — как отключил мобильник, сел на террасе с Бэмби и рыдал, обнимая бутылку «Джек Дэниэлс».

Я ожидаю увидеть заявление об увольнении или гневную отповедь, но там нет ни того, ни другого. Напротив, от прочитанного брови ползут прямо к линии роста волос.

В два часа дня запланирован обед. Спускайся, как будешь готов.

Я переворачиваю бумажку в поисках продолжения. Там наверняка должно быть что-то еще. Ни секунды не сомневаюсь, что именно Белла уложила меня в кровать, так почему ни слова не написала о срыве?

Возможно, нотации ждут внизу.

При мысли об этом язык обволакивает кислый привкус. А может, это просто желчь. Не желая испытывать судьбу, я сползаю с кровати, стягиваю с себя пропахшую двухдневным потом одежду и бреду в душ.

Почувствовав себя чуть больше похожим на человека, я осторожно спускаюсь по лестнице. Голова раскалывается. В доме тихо, даже слишком. Я уже начинаю думать, что записка привиделась, как вдруг меня накрывает дежавю.

Посреди гостиной стоит Белла и хлопает огромными карими глазами, глядя на меня снизу вверх, а от ее ног уже несется Бэмби.

Судя по следам на ворсе ковра, она мерила шагами комнату.

— Хочется сказать «привет», но, кажется, это совсем не к месту, — признаюсь я, потирая затылок и выдавливая виноватую улыбку.

— Не стану врать и говорить, что не разочарована, но я понимаю, почему ты сорвался, — кивает она, слегка поджав губы.

Подобного я ожидал в самую последнюю очередь.

— Понимаешь?

Она смотрит на меня — по-настоящему всматривается.

— Что из вчерашнего ты помнишь?

— Честно говоря, почти ничего, — шумно выдыхаю я, направляясь к дивану. — Последнее воспоминание — как я отключил мобильник.

Белла садится рядом, задумчиво кивая мыслям. Я с трудом сглатываю вязкую слюну: цитрусовый аромат окутывает меня, усмиряя назойливый гул в груди.

Она кладет ладонь мне на бедро. Когда карие глаза поднимаются и встречаются с моими, сердце замирает.

— Сейчас я начну говорить, и нужно, чтобы ты дал закончить.

— С чего бы мне перебивать?

— Потому что я собираюсь озвучить жестокую правду и хочу быть уверена, что ты действительно ее услышишь, — она облизывает пересохшие губы.

От тона спина сама собой выпрямляется. Я разворачиваюсь вполоборота, чтобы смотреть прямо на Беллу, мысленно готовясь к худшему.

А что, если я вижу Беллу в последний раз?

— Все в порядке, говори.

Сделав глубокий вдох, Белла смотрит так, словно заглядывает мне в самую душу.

— Не ты убил брата.

Я отшатываюсь, тело дергается так, словно меня ударили наотмашь. Эти слова меньше всего ожидал услышать от Беллы. Прежде чем осознаю, что делаю, я начинаю отчаянно мотать головой.

— Грейсон, ты не убивал брата, — она вскидывает руку, останавливая. — Это сделал пьяный водитель грузовика, — ее ладонь, лежащая на моем бедре, прикосновение которой обычно приносит столько утешения, при следующих словах обжигает кожу. — Хочу, чтобы ты по-настоящему меня услышал. Не ты убил брата. Скотт Инлинг, дальнобойщик из Индианы, сел за руль пьяным и проскочил на красный, — глаза застилают слезы, руки сжимаются в кулаки, пока внутри закипает смесь ярости и негодования. — Ты был трезв и пристегнут. Даже если бы Дрю пристегнулся, он бы все равно погиб. Инлинг на скорости свыше двухсот километров в час протаранил бок машины.

— Нет, за рулем был я. Я не посмотрел по сторонам перед тем, как тронуться с места. Не подождал, пока Дрю пристегнется, и я...

— Ты оказался в неподходящем месте в неподходящее время, — произносит она так мягко, что скопившиеся в уголках глаз слезы срываются вниз. Одна за другой, непрекращающимся потоком.

Белла пододвигается ближе; ласковое прикосновение к моей щеке ранит еще сильнее — ведь она знает, что я натворил, и все равно так нежна, стирая слезы.

Я и не заметил, что перестал дышать, пока легкие не потребовали кислорода, и вдруг начинаю судорожно хватать ртом воздух.

— Но я должен был подождать. Подожди всего пару секунд, Белла, он бы был здесь. Две секунды. Это же мгновение. Всего две секунды, и он был бы со мной.

Грудь сжимает тисками, тело бьет крупная дрожь. Горе ощущается физически, будто это меня, сидевшего на пассажирском, выбросило из салона.

— Он был моим младшим братишкой, Белла. Я старший. Я должен был защищать его. Я должен был стать тем, кто не творит всякую херню...

— Ты не сделал ничего плохого, Грейсон.

— Я должен был подождать! — я вскакиваю на ноги, потому что физически не могу сидеть. Только не тогда, когда сердце бешено колотится в груди. Не тогда, когда вся боль, скопившаяся с того самого момента, как перестало биться сердце моего брата, затапливает с головой.

Белла подходит, и ее собственные глаза блестят от слез. Она пытается успокоить меня прикосновением, но я не могу этого вынести.

— Нет, пожалуйста, я этого не заслуживаю. Правда, не заслуживаю. Я мог все предотвратить. Я не заслужил твоего сочувствия. Ничего этого не заслужил, — губы дрожат, когда я пытаюсь сделать следующий вдох, но не выходит. — Две секунды, — выдавливаю я надломленным шепотом, а затем падаю на диван, оплакивая потерянного брата.

Белла опускается на колени; Бэмби жмется рядом, кладет морду мне на бедра и тихо поскуливает, но все внимание приковано к Белле. Она убирает руки от моего лица, встает между колен и бережно берет голову в ладони — так, словно я представляю хоть какую-то ценность.

— Грейсон, эти две секунды — не твоя вина. Даже представить себе не могу, насколько тебе больно. Как бы хотелось отмотать время назад, но человек, который несет всю тяжесть вины за ту ночь, уже за решеткой, и его имя — не Грейсон Кроуфорд.

— Но...

— Нет, милый, — обрывает она, и скорбь в глазах выворачивает мне душу. — То, что случилось в ту ночь — самое ужасное, что только можно представить. Но не ты сидел пьяным за рулем того грузовика и не ты врезался в вашу машину. Ты отъехал от обочины, пока Дрю пристегивался, и поехал на зеленый свет. Ты не сделал ничего дурного, Грейсон. Ты не виноват.

Я смотрю на нее. Смотрю на прекрасную девушку, которая бережно держит мое разбитое сердце в ладонях и трепетно пытается собрать его по кусочкам. И именно в это мгновение я осознаю, как сильно ее люблю.

Говорят, что исцелиться можешь только ты сам, но иногда это слишком тяжело. Порой собственный разум бывает к нам слишком жесток. Я понимаю: если позволю, она сможет мне помочь. Сможет заглушить тот злой, безжалостный голос, который вопит, что в ту ночь должен был умереть я.

Сделав прерывистый вдох, я отвожу глаза. Ее мягкие, добрые слова медленно оседают в сознании, но я еще не готов это признать. Должно быть, Белла читает это по моему лицу, потому что произносит:

— Нам нужно еще кое-что обсудить.

— Черт, Огонек, я и так уже на пределе.

— Знаю, но то же самое можно сказать и о твоей маме.

От этих слов я резко поднимаю голову.

— Итак, прежде чем ты начнешь злиться: да, я позвонила твоей маме, и нет, я об этом не жалею. Можешь ныть и возмущаться в машине сколько влезет, но пора прекратить прятаться, Грейсон. Они тебя не винят. На самом деле, единственный человек, который винит тебя в смерти Дрю — это ты сам.

Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, находясь в абсолютном шоке.

— Т-ты звонила маме?

Она кивает, и в глазах вспыхивает упрямый блеск.

— Да, и времени прошло достаточно. Сегодня я отвезу тебя к родителям... — заметив реакцию, Белла хмуро прикладывает палец к моим губам. — Нет. Хватит себя истязать. Тем самым ты причиняешь боль не только себе. Мы едем, и точка.

— И когда это ты стала такой дерзкой? — я откидываюсь назад, пристально изучая ее лицо.

— Полагаю, это неохотное согласие? — она закатывает глаза.

— Непохоже, что у меня есть выбор.

— В этом вопросе — точно нет.

Какое-то мгновение я вглядываюсь в ее глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что, вопреки тому, что себе внушаешь, Грейсон, ты имеешь право жить. Пора перестать убегать, — она подается вперед; взгляд буквально пригвождает меня к месту. — Ты много сделал для моей мамы. Настало время вернуть должок.