Глава 57 · Белла

Белла: Никогда бы не подумала, что буду скучать по твоим признаниям

Белла: Как бы хотелось, чтобы ты могла ответить, мам

— Белла, пожалуйста.

Даже от его ноющего голоса по венам растекается жгучая злость.

— Нет! — рявкаю я. — Ты не заслуживаешь здесь находиться!

Отец невинно разводит руками, и это лишь сильнее разжигает ярость. Не выпуская руку Грейсона, я делаю шаг вперед и выплевываю:

— Надеюсь, ты сгниешь в гребаном аду за то, что натворил.

— Это моя главная ошибка. Я пожалел о ней в то самое мгнове...

— Ты мог вернуться! — вырывается из меня отчаянный крик.

— Того, что сделано, уже не исправишь, Белла...

— Ты просто трус, мать твою.

Он опускает голову, словно сгорая от стыда.

— Я до сих пор не услышала ни единого извинения, — из меня вырывается смешок, больше похожий на маниакальный лай. — Ты самый жалкий человек, которого я когда-либо встречала, и мне стыдно называть тебя отцом.

— Я понимаю, почему ты злишься. Но Белла, врачи...

Я срываюсь с места, надвигаясь так быстро, что тот вынужден отшатнуться.

— Мне прекрасно известно, что сказали врачи. Хочешь знать почему? Потому что когда ты сбежал, кто-то должен был взять все в свои руки, и совершенно очевидно, что это была бы не твоя трусливая задница, поэтому этим кем-то стала я, пап, — голос срывается. — Это я была на всех приемах у врачей и в больницах. Это я держала маме волосы, когда ее рвало от химиотерапии. Это я обнимала ее, когда мама рыдала в доме, в котором ты ее бросил. Все время я!

Грудная клетка бешено вздымается и опускается. Я еще никогда не испытывала такой жгучей ненависти к другому человеку, но, глядя на отца, вижу лишь ту боль и разруху, которые он после себя оставил. Вижу, как отец выбрал путь труса, бросив собственную дочь расхлебывать последствия.

— Я ненавижу тебя за то, что сделал, и больше никогда не смогу смотреть как прежде, — шепчу я сорванным голосом.

Он заламывает руки; ветер треплет темные, с проседью, волосы.

— Ты права, я испугался того, что нас ждет, но теперь вернулся и...

— Довольно.

Грейсон обрывает его ледяным тоном, делая шаг вперед, вставая прямо между мной и человеком, который когда-то был мне отцом.

Он поднимает глаза на Грейсона, и я с удивлением замечаю вспышку гнева.

— У меня вообще-то личный разговор с дочерью...

— Нет. Разговор окончен. Хочешь изрыгать дерьмо — напиши записку и отправь по почте.

Глаза Джозефа расширяются... от узнавания.

Должно быть, Грейсон тоже это замечает, потому его губа презрительно кривится.

— Даже не думай.

Джозеф отшатывается.

— Тогда просто дай поговорить с дочерью.

— Я сказал «нет». Ты и так нанес достаточно урона, и я не позволю трепать языком и делать только хуже.

Ледяной холод в его голосе, готовность защищать меня — от всего этого сердце подпрыгивает в груди на волне отчаянной уверенности. Я чувствую миниатюрную ладонь на спине и, не оборачиваясь, понимаю: Лайла оказывает поддержку единственным доступным ей способом в дерьмовой ситуации.

На скуле Джозефа дергается желвак.

— Ну ладно. Хотя бы дай обсудить завещание и дом...

Мы с Грейсоном синхронно отшатываемся, шокированные словами, которые только что слетели с его губ.

— Что ты сказал? — почти рычит Грейсон.

У отца хватает глупости злобно уставиться на парня, который на несколько голов выше него.

— Я сказал, что нужно обсудить вопросы собственности...

— Ты не получишь ни цента, — огрызаюсь я, вставая рядом с Грейсоном, а не прячась за ним. — Мама переписала завещание так, как и должно быть по справедливости, и ты не заслуживаешь ни гроша за то, что сотворил.

На его лице вспыхивает шок.

— Я оспорю его в суде...

Грейсон делает шаг навстречу.

— Только попробуй, и я запакую тебя в гребаный мешок для трупов.

Мои глаза расширяются от шока: в его голосе звучит чистый яд.

У отца, к счастью, хватает ума наконец побледнеть.

— М-мое имя вписано в договор об ипотеке, — заикается он.

— Тогда называй цену и проваливай в ту дыру, из которой вылез.

Я ахаю.

— Грейсон, нет.

Он поворачивается ко мне, и тот холод, что только что мерцал в синеве глаз, обращенных к Джозефу, сменяется невероятной нежностью и мягкостью.

— Хочешь, чтобы он лез в твой дом? — просто спрашивает он.

— Нет. Ему там не место, не после всего того, что сотворил.

Грейсон коротко кивает и снова впивается испепеляющим взглядом в самого ничтожного человека на свете.

— Тогда называй цену.

— Я не могу позволить...

Грейсон игнорирует меня.

— Называй цену, — повторяет он.

— Два миллиона, — выпаливает отец.

Мы с Лайлой синхронно ахаем. Дом столько не стоит. Его цена меньше половины от...

— По рукам.

Я округляю глаза и в шоке смотрю на Грейсона.

— Чек пришлю по почте.

Два миллиона.

Отец переводит взгляд с моего ошарашенного лица на Грейсона и поджимает губы.

Я все жду, что он извинится. Жду тех самых слов, которые заслужила услышать, жду той мольбы о прощении, которой он должен бы меня осыпать, лишь бы сохранить отношения с дочерью. Но этого не происходит.

Отец разворачивается и уходит.

Как будто от меня легче всего на свете отвернуться.

Неужели это единственная причина, по которой он пришел? Ради дома и доступа к маминым счетам?

— Его просто купили, — шепчу я. Прежде чем успеваю себя остановить, впервые за весь день я отпускаю руку Грейсона и бегу. — Эй! — кричу я.

Джозеф оборачивается, и я не могу не заметить едва уловимый блеск ликования в его глазах.

С кем я росла? Кто вообще этот человек, стоящий передо мной?

— Когда получишь деньги, хочу, чтобы ты забыл мой номер, — он открывает рот, но я поднимаю руку. — Ты и близко не тот отец, с которым я выросла. Я больше никогда в жизни не желаю тебя видеть.

Я жду, что он откажется от денег, что выберет меня, а не собственный эгоизм. Но, к сожалению, вселенная считает, что я еще недостаточно усвоила жизненный урок. Ты не всегда получаешь то, что хочешь.

— Хорошо, — шепчет он. Подняв голову, отец указывает на Грейсона. — Хочу, чтобы чек был у меня в понедельник, — и с этими словами уходит, забирая с собой последнюю крохотную надежду на то, что отец будет рядом, когда мне это жизненно необходимо.

Глаза снова наполняются слезами, и Грейсону хватает одного взгляда на поглощающую меня боль, чтобы сорваться с места и броситься вдогонку.

— Грейсон, нет! — кричу я.

Но уже слишком поздно.

Он хлопает отца по плечу.

— И еще кое-что. Ты кусок дерьма, — с этими словами он бьет Джозефа кулаком в лицо, и из носа отца брызгает кровь.

Грейсон морщится, когда я осторожно прикладываю пакет со льдом к его руке.

— Андерсон убьет тебя, если это скажется на игре.

Он пожимает плечами.

— Как только он узнает, за что я врезал этому сукину сыну, сразу же похлопает по спине.

Я выгибаю бровь.

— Из-за меня ты побил уже двух человек за две недели.

На губах Грейсона играет дьявольская улыбка, а на скулах проступает румянец, по которому я так отчаянно скучала.

— Я перестану бить людей, когда они перестанут нести всякую херню.

Я закатываю глаза.

Повисает тишина. В доме непривычно тихо — все разошлись, видимо, решив оставить нас наедине.

Взгляд Грейсона становится задумчивым.

— Вообще-то, это я должен был о тебе заботиться, — он забирает пакет со льдом из моих рук. — А не наоборот.

— Ты и так заботился, — мягко отзываюсь я. Никакие слова не смогут передать того, как Грейсон поддержал меня в ту секунду, когда раздался телефонный звонок. Да и до этого всегда был рядом. — Спасибо.

— Не благодари.

— Большинство мужчин бы сбежали.

— Так поступают только трусы.

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Это уж точно.

Грейсон ловит мой взгляд, и в глазах мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать.

— У меня кое-что есть для тебя... от мамы.

Я резко выпрямляюсь.

— От мамы?

Он кивает.

— Она попросила передать это после похорон.

Словно выждав идеальный момент, Грейсон огибает кухонный островок и открывает шкафчик, где хранит офисные принадлежности. Достав небольшую черную коробку с золотой каймой на крышке, он несет ее ко мне так бережно, будто внутри величайшее сокровище мира.

— Она работала над этим последние два месяца.

— Что там?

Грейсон сглатывает с таким трудом, что слышно в тишине, и протягивает коробку.

— Посмотри сама.

К горлу подступает ком. Сердце колотится, во рту внезапно пересыхает, а дрожащие руки тянутся к крышке. От одного только осознания того, что этих вещей касалась мама, в глазах начинает щипать.

Судорожный вздох эхом разносится по кухне.

Внутри лежат стопки писем, подписанные маминым безошибочно узнаваемым курсивом.

Помолвка

Свадьба

Твое 30-летие

Твое 40-летие

Твое 50-летие

Мои внуки

Мой уход

На случай, если понадобится моя любовь

Когда будешь по мне скучать

Если понадобится, чтобы я тебя обняла

Когда забеременеешь

На период после родов

Никакой самоконтроль в мире не способен сдержать слезы, безудержным потоком хлынувшие по щекам.

— Значит, ей не захотелось прощаться, — шепчу я сквозь улыбку.

Ладонь Грейсона ложится на спину; он обнимает меня, стараясь не задеть коробку.

— Она писала каждую свободную минуту.

— Я вижу. Наверное, до жути сводило руку от судорог.

— Приходилось постоянно массировать ей кисти... — фыркает Грейсон.

Я резко оборачиваюсь, широко распахнув глаза.

— Ты ей помогал?

— Ну конечно.

Губы дрожат, когда в глазах вскипают новые слезы.

— Спасибо.

Он склоняет голову, оставляя поцелуй у меня на лбу.

— За это можешь не благодарить.

— Даже не знаю, с чего начать. Их так много.

Он мягко поглаживает меня по спине круговыми движениями, согревая кожу.

— Не торопись.

Я перебираю письма, с замиранием сердца надеясь и одновременно боясь, что она оставила послание для сегодняшнего дня. Взгляд цепляется за размашистую букву «П», но я не могу заставить себя прочесть слово целиком. Похороны. Звучит жутко — знать, что мама написала письмо специально для этого дня.

Каково ей было? Осознавать, что смерть уже на пороге, и она не в силах ничего изменить?

Она паниковала? Или каким-то чудом удалось обрести покой до того, как смерть забрала ее душу?

Полагаю, точный ответ знает только она, ну и, возможно, Шарлотта, если смотрела на нее в последние мгновения. Но у меня пока не хватило духу задать вопросы. Это лишь растравит зияющую дыру в сердце — ту самую, которая болит от чувства вины за то, что меня не было рядом, когда мама ушла, и за то, что я так и не смогла с ней попрощаться.

Но, по крайней мере, мама смогла сказать свое «прощай».

Бережно вытащив письмо из коробки, я прошу:

— Побудешь рядом? Пока я буду читать?

— Конечно. Все, что скажешь.

Какое-то время я молчу, впитывая его слова и надеясь, что Грейсон произнес их абсолютно искренне.

— Почему ты не ушел?

Его объятия становятся крепче.

— Потому что ты — моя вторая половина. Без тебя я просто не цельный, — он оставляет невесомый поцелуй у меня на виске. — Ты заслуживаешь человека, который останется, Белла.

— Спасибо, что стал этим человеком.

Грейсон отстраняется и поворачивает меня к себе; непонимание на его лице заставляет замереть.

— Ты так ничего и не поняла, да?

— Не поняла чего?

— Как сильно я тебя люблю.

— Ты правда так думаешь? Это очень серьезные слова...

— Правда. Я буду доказывать свою любовь каждый божий день, пока ты не осознаешь, как много для меня значишь. Даже конец света не сможет оторвать меня от тебя, потому что любовь всепоглощающая, — его взгляд смягчается. — Пока ты позволяешь находиться рядом, я буду ежедневно доказывать тебе ту любовь, которую заслуживаешь, потому что я влюблен в тебя безоговорочно и бесповоротно, — Грейсон с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, нежно проводя пальцем по щеке. — И мне не нужно слышать это в ответ. Я буду ждать столько, сколько понадобится.