Глава 15
Что же, я не понимаю, что ли.
Кот — другое дело.
Слоны — животные полезные.
— Артём, ну что ты мне суешь всякую дрянь? Что ты выбираешь? Что?
— Я вообще ничего не выбираю. Мне просто нравится, как ты раздеваешься и одеваешься. Давай, сделай Артёму приятно,
вот это тоже примерь.
— Примерь, — ворчит Дружинина и скрывает улыбку.
По каким критериям Гера отбирал для нее одежду, действительно, непонятно. Среди кучи вещей можно найти и блузки
немыслимо ярких цветов, и джинсы, и брюки, и юбки. Кажется, он просто смел со стоек все представленные коллекции и
комплекты, и притащил ей в примерочную.
— А ты всегда так одевалась?
Не уточняя, как именно одевалась, Рада отвечает:
— Всегда. Я люблю сдержанность. Но сдержанность с шиком и чуть-чуть с провокацией. Спасибо маме, она привила мне
потрясающее чувство вкуса. Без него даже большие деньги не помогут хорошо одеться. Только после того случая я
выбросила из гардероба все юбки и платья. Ну, да, может быть, теперь вся одежда в моем шкафу — «рабочая».
Рада никогда не ходила по магазинам спонтанно, как сегодня. Не прогуливалась, просто так ничего не мерила, не
приценивалась. Давно уже для нее шоппинг перестал быть развлечением. И тем более она никогда не ходила по магазинам
одна. Либо с Наташкой, либо заказывала вещи по интернету. Она всегда точно знала, что собирается купить. А теперь
пребывала в легкой растерянности от обилия шмоток и неутомимости Геры. Хотя возможно он и прав. Может, надо просто
насладиться процессом. А он пусть любуется. Это же хорошо, когда мужчина любуется своей женщиной. Гера же Ее?
— Гера, а я твоя?
— Что?
— Я теперь твоя женщина?
— Да.
— На целых пять месяцев? Ты теперь правда будешь делать со мной все, что захочешь? Тратить на меня деньги, наряжать
в красивые шмотки…
— Да, наряжать и разряжать.
— Как куклу.
— Как елку.
Рада смеется, смотрит на себя в зеркало и бросает невзначай задумчиво:
— А через пять месяцев я буду чья-то другая женщина. Да, Гера?
Гера не отвечает, выходит из примерочной. Рада натягивает очередные джинсы и отмечает, что эти нужно взять
обязательно. Купить хорошие джинсы тоже проблема.
— Следующий раз одеваться пойдем в Милан. Поедем. Полетим. Чтобы я еще хоть раз таскался по этим «киоскам»...
— Гера, не возмущайся. Мы меня одеваем, а не тебя. Так что я вправе сама выбрать магазин. Тут хорошая дорогая
одежда. Только вот наряды ты мне все выбираешь какие-то… сомнительные.
— Шлюхастые, — со смешком поправляет Гергердт.
— Точно. Шлюхастые.
— Извини, привычка. О, давай купим тебе кофту, как у Кузьки.
— Я тебе не Кузька. Ты прям отойти не можешь от Кузьки — так впечатлился! Прям до сих пор весь в ее декольте!
— Люблю красный цвет. Купим вот эту кофту, я буду только в твоем декольте.
Рада снимает мягкий вязаный топ с открытой спиной.
— Вот это мне нравится. А это сейчас посмотрим. — Без особого удовольствия натягивает протянутую Артёмом кофту. Она
красная, яркого макового цвета.
— И юбку. — Гера сует ей в руки юбку.
— Как ты достал меня с этой юбкой, — вздыхает Дружинина и расстегивает молнию.
— Конечно. И еще доставать буду. Напяливай. У тебя ноги сумасшедшие. У меня замыкает сразу, как вижу твои ноги.
Она смеется, медленно и неохотно стягивает джинсы, меняя их на короткую расклешенную кожаную юбку. Долго не смотрит
на себя в зеркало, будто боится. Возится с молнией, застегивает пуговицу на поясе. Пальцы почему-то не слушаются, руки
наливаются странной тяжестью. Она поправляет красную кофточку с низким вырезом, которая и без того на ее обалденной
фигуре сидит идеально. И все не смотрит на себя, не решается поднять глаза.
Гера видит ее отражение в зеркале, улавливает, как смертельная бледность постепенно заливает красивое лицо. Наконец,
Рада поднимает глаза, а в них пугающая пустота. Гергердт отлично помнит этот отрешенный бессмысленный взгляд. Она
долго смотрит на себя, не улыбается, не спрашивает Артёма, нравится ли она ему в этой юбке и кофте, не крутится с
удовольствием, как было до этого, а только смотрит застывшим взглядом и, похоже, с каждой минутой все глубже уходит в
себя, становится совсем бесчувственной.
Он придвигается ближе, словно предлагая опереться спиной о его грудь, и от соприкосновения их тел, Рада безвольно
пошатывается вперед.
— Гера, нам надо купить изюм. Только черный. И клюкву.
У него сердце подскакивает к горлу. Его руки осторожно ложатся на ее плечи. А Рада кривится:
— Блин, сказала про клюкву и, кажется, почувствовала на языке ее вкус. Кисло стало.
Он прижимает ее к себе, крепко обхватывает руками, кладет ладонь на ее лоб так, будто проверяет температуру. А на
самом деле ему очень хочется забрать ее мучительные мысли и боль себе. Он толстокожий, сможет это пережить, его уже
ничем невозможно задеть. Он все сможет пережить.
Гергердт разворачивает ее к себе, притискивает к стенке в примерочной. Ее онемевшее тело легко поддается его рукам.
— Нравится? — спрашивает Рада рваным шепотом. — Я в юбке… — И глаза блестят то ли от слез, то ли от смеха. Нет, не
от смеха.
— Да. Охрененно. Рада в юбке. Радужно. Мечта. Задрал, и на месте. А джинсы вечно пока стащишь с тебя… — Он чувствует
себя ненормальным. Ничто не может оттолкнуть его. Даже ее странности и слегка неадекватное поведение. Он все равно
хочет ее. Сейчас тоже. Особенное в этой юбке.
Совсем не деликатно руки Артёма проникают ей под подол и подхватывают под ягодицы. Он возбуждается от прикосновения
своих пальцев к ее кружевным трусикам. Они красные. Хочется думать, что она надела их специально для него. Потому что
ему нравится этот цвет. Но в действительности похрен же, в чем она, оно на ней все красивое. У нее все красивое. Главное,
что на ней. И снимать с нее белье — для него особое удовольствие. Но последний раз она перед сексом снова разделась
сама, он ей позволил. Сейчас на ее губах нет помады. Она забыла накраситься. А может, не накрасилась для него? Ему
хочется думать, что это она тоже сделала для него.
Рада начинает часто дышать, хватается за его плечи, отвечает на жадный напористый поцелуй и начинает дрожать. Не от
возбуждения. К горлу подкатывает тошнотворный комок, но она пытается справиться с этим неприятным чувством, хотя эту
реакцию нельзя контролировать. Невозможно просто подавить в себе это чувство, отрешившись от ощущения полной
беззащитности и обнаженности.
Она отстраняется и смотрит на Артёма. Касается кончиками пальцев его щеки. Он уже выучил это легкое, приятное
прикосновение. Он уже привык к нему.
— Гера, есть вещи, с которыми я не могу справиться. Я ни разу с тех пор не надевала юбку. А теперь меня тошнит, и я не
могу это побороть, — говорит быстро, точно боится, что не успеет все сказать до того, как окружающие предметы, и даже
Гера, превратятся в тени, как было раньше во время приступов. Вдруг и сейчас накатит. Случилось же тогда, во время
секса.
— Я понял: это как в очереди стоять. А юбку мы купим, будешь дома в ней ходить. Будет у тебя домашняя юбка. — Его лицо
абсолютно спокойно.
Она слабо улыбается.
— Точно. Вот эта супердорогая кожаная юбка — точно домашняя. Именно такой юбки мне и не хватало.
Раду вдруг наполняет чувство легкости, и тошнота отступает. Гера же не пропал. Его лицо не растворилось во мраке. Ее
страх не сожрал его образ, не превратил в ничто. Невероятно, но он рядом и так же спокоен, держит ее руками, а ей
нравятся его прикосновения, нравится тепло его крепкого тела. Нравится, что из-за него ей ничего не видно вокруг. Он
закрывает собой все.
— Не бойся, — говорит он, вдруг приходя к пониманию, что не сказал главного, а, наверное, давно должен был. — Тебя никто
не тронет, никто не прикоснется, кроме меня. Только я буду тебя трогать, целовать, спать с тобой. Тебе никого не надо
больше бояться.
Она вздыхает, не скрывая облегчения. И сама не представляла, как важно, оказывается, было услышать именно эти совсем
простые слова. Такое обещание много для нее значит. Все пять лет она чувствовала себя как угодно, но только не в
безопасности. Не расслаблялась, не отдавалась. Все время начеку, все время в тягостном напряжении. Все пять лет в
ожидании личного апокалипсиса. И так хотелось сейчас поверить Гере и сказать: а будь, что будет. И совершенно не
хотелось думать и напоминать, что это всего на пять месяцев. Пусть будет на пять месяцев. Хоть пять месяцев пожить
спокойно. И свободно. От своих страхов и комплексов.
— Ты мне обещал халат с перламутровыми пуговицами.
— Это да. Но сначала юбка и красная кофта.
— Тогда и Кузьке надо подарок купить. Черную водолазку. Вместо красной кофты.
Из груды вещей она с видимым удовольствием отбирает то, что возьмет для себя, попутно ловко прихватывая черную
водолазку. Она подарит ее подруге. Будет символично и забавно. У Кузи что угодно можно найти в гардеробе — от
золотистых сапог до фиолетового беретика, — кроме водолазки. Не уважает она этот предмет одежды, презирает все то,
что прикрывает ее внушительные формы. Эти формы Наташке дорого обошлись. Грудь, конечно, у Кузьки силиконовая. Да и
вообще Наталка себя основательно подремонтировала. Зато теперь ничто не напоминает в ней ту серую неуверенную
мышь, какой она была в школе.
Наташка училась с Радой в одном классе. Но все одиннадцать лет между ними была пропасть в несколько парт. Рада
сидела, само собой, на первой, а Наташка — на последней. Не дружили они, общались кое-как. Натка тихоней была, ни к чему
особо не стремилась, честно зарабатывала свои тройки и старалась лишний раз из-за парты не высовываться. Радка же
наоборот точь-в-точь как в том фильме — «спортсменка, комсомолка и просто красавица». Последний раз с Кузнецовой они
виделись на выпускном. А потом случай столкнул их в магазине. Рада уже вернулась из Питера. Уже чуть-чуть оправилась от
пережитой трагедии, начала выходить из дома и общаться с людьми. Сначала Дружинина Кузю не узнала. Не признала в
яркой золотистой блондинке Наташку Кузнецову, некогда бесцветную и пепельную.
Зато Кузя ее узнала, так обрадовалась, словно потерянного друга встретила. Дружинину поначалу смутила эта радость, но
она быстро махнула на это рукой: почему бы и нет, у нее все равно из друзей никого не осталось. А Наташка такая
улыбчивая, легкая, задорная, так хотелось ей пообщаться. Сели они в кафе, ели бисквитные пирожные и долго говорили ни о
чем. Странное Раду не покидало ощущение. До сих пор не может его объяснить. Встреча с Наташкой — то ли знак, то ли
предзнаменование. Хотя, будучи практичным человеком, меньше всего Рада поддавалась суевериям и верила в
предсказания. А тут поверила, не стала отгонять от себя Наташку, телефон ей дала, стала с ней перезваниваться. Может,
нужна ей была новая точка отсчета и уверенность, что с этого момента жизнь ее точно изменится. А появление Наташки —
первое тому доказательство. Звоночек.
Странная и страшная штука – жизнь. Оказывается, может наступить момент, когда человек, которого ты рядом с собой не
представлял, с которым никогда не дружил и не хотел иметь ничего общего, вдруг становится самым близким. Неожиданно
только он и становится близким. И, сам того не подозревая, делит он с тобой и радости, и горести.
Вот так странно они подружились с Кузей. Не имея почти ничего общего, крепко Рада и Наташка подружились. Возможно,
потому что на тот момент все былые интересы для Дружининой утратили смысл, а взгляд потерял четкий фокус, и вера
всякая пропала. А Наташка, с ее глупостями и неиссякаемым оптимизмом, осталась. И дружба с ней, как сорняк, проросла и
расцвела на этой пустой неплодородной почве, не требуя какого-то ухода особенного и душевной отдачи.
Рада хранит на лице загадочное выражение. Уголки ее губ чуть подняты вверх, едва намечая улыбку. Артёму очень
интересно, что же она думает в этот момент, когда откладывает очередные джинсы. Он теперь много о ней знает, но еще так
много не знает.
Сегодня потащил ее по магазинам, чтобы открыть для себя ту Раду, настоящую. Чтобы посмотреть, как она выбирает
одежду, как примеряет, каким цветом интересуется, что вызывает в ней эмоциональный отклик. Все просто, ничего
мудреного. Женщина выбирает для себя красивые шмотки. Она должна радоваться, увлекаться процессом, тем более,
когда не нужно заботиться о деньгах и смотреть на ценник. Что может быть лучше? Всякая бы радовалась, но только не
Рада Дружинина. У Рады все по-другому. Даже с примеркой большие проблемы.
Помнит Гергердт, как стоял в зале, рассматривал одежду, прикидывал, конечно, как бы это смотрелось на Радке, и ждал ее.
Ждал, пока она примерит что-нибудь и покажется ему, покрутится у зеркала. А она вышла, ухватила его за рукав и потащила
за собой в примерочную. «Стой здесь», — там сказала ему и поставила у двери как охранника. Даже в шикарном магазине, в
стильно оборудованном помещении, за закрытой дверью примерочной она не чувствовала себя защищенной. И как из нее
вытащить этот страх, Гера не представлял.
В магазине нижнего белья все происходит точно так же. В выборе бюстгальтеров и трусиков Гера не участвует. Артёму
нравится, что Рада берет все яркое, броское, разное. Не стесняет себя одним цветом и определенной моделью.
— Блин, я вот только еще с мужиками лифчики не мерила, — недовольно говорит Рада, стягивая с себя кофточку.
— Как будто я тебя голой не видел, — ухмыляется Гера.
— Ничего ты не понимаешь, — ворчит она.
Ничего Гера не понимает. Быть голой – это одно, а вот мерить при мужчине нижнее белье – совсем другое. Не выходить к
нему наряженной в какой-нибудь сногсшибательный комплект, чтобы выбить из него дух своими формами, а мерить при нем.
Поправлять грудь, подтягивать лямки на бюстгальтере. В этом нет ничего притягательного. Красиво раздеваются и
одеваются только стриптизерши.
Она долго перебирает белье, как будто никак не может решить, с какого начать. Хотя какая разница. Наконец, Рада
обнажается до конца. Снимает свой черный лифчик, вешает его на крючок. Берет в руки белый бюстгальтер, накидывает
тонкие бретели на плечи, поправляет лиф, стягивает руки за спиной, сжимая концы широких лямок.
— Гера, застегни, — просит его, замерев перед зеркалом.
— Не представляю, как это делается. Всю жизнь только расстегивал, — усмехается Гергердт.
— Вот и научишься для разнообразия.
— Тут крючков целая куча.
— На последние застегни.
— На последние с какой стороны?
— Гера, откуда столько проблем? Застегни уже мне лифчик как-нибудь, — раздраженно выдыхает Рада. Никак она не может
избавиться от неловкости. Но это надо сделать. Для себя она решила, что надо, уверенная, что это маленькое преодоление
себя ей чем-то поможет. И станет ей немного легче.
Артём застегивает крючки белоснежного бюстгальтера, но руки не убирает. Теплые пальцы касаются ее спины, мягко
скользят вверх по линии позвоночника и обратно.
— Лямки поправить? — забавляется он, улавливая движение Рады. Она чуть передергивает плечом, поддевает пальцем
правую бретельку.
— Да, правую подтяни вверх. — Глубоко вздыхает, успокаиваясь, и улыбается, глядя в отражение на сосредоточенное лицо
Артёма. Чувствует, как аккуратно действуют его руки. Ни привычной порывистости и наглости, ничего дерзкого нет в его
прикосновениях.
— Гера, ты просто создан, чтобы возиться с лифчиками, — сдавленно смеется и закусывает губу.
— Сам себе удивляюсь.
— Видишь, сколько в тебе еще есть скрытого и не познанного.
— Не говори, сплошные таланты, — вздыхает он, смотрит на ее спину, чуть подтягивает левую лямочку тоже. Для верности.
— Ну как? — спрашивает она и ждет, пока он поднимет взгляд.
Но его взгляд сначала скользит по плечу, опускается в глубокую ложбинку.
Ее грудь реагирует на этот взгляд ощутимым напряжением в сосках.
— Нет, — Артём смотрит на нее в зеркало, притягивает к себе, обхватывает талию, смыкая руки в замок, — без него лучше.
— Это понятно, — отзывается Дружинина, краснея, но не от смущения. Какое-то другое топит ее чувство. Что-то радостное и
нежное охватывает все тело. От кончиков пальцев до макушки. Что-то горячее сковывает, когда Гергердт обнимает.
— Может мне магазин лифчиков открыть? — ухмыляется он, склоняясь к ее плечу. Двигается по нему губами, замирает на
шее, но не целует, а крепко прижимается, вдыхает запах кожи, крепче прижимает ее стройное тело к себе. Рада в ответ
только усмехается, не зная, как поддержать эту шутку. Или не шутку. — А то я все машинами спекулирую, и мне мои
менеджеры постоянно втирают: кризис в стране, не продаются сейчас мерседесы. Кризис не кризис, но уж если не на
мерседес, то на лифчик-то баба все равно мужика разведет, да?
— Да, — смеется Рада. — Без лифчиков нам никак. Так, все, давай следующий.
— Давай.
Точно. Гера точно всю жизнь только и делал, что лифчики расстегивал. Рада и вздохнуть не успевает, как он справляется с
крючками и оставляет ее голой. И руки его, снова обретая знакомую смелость, обхватывают грудь, сжимают не грубо, но
жестко. Совершенно по-собственнически. И видно, какое это доставляет ему наслаждение. По его лицу видно, по
срывающемуся дыханию слышно. По нетерпению, которого, впрочем, не видно, но оно чувствуется, ощущается обнаженной
Радкиной спиной и раздраженной кожей. Кожа вся, к слову, в мурашках. Потом легче. Потом он гладит ее. Горячими
ладонями. Разворачивает к себе и гладит. Начиная с живота, от самого пояса джинсов ведет руками вверх, будто втирает
какой-то бальзам. По груди, по плечам. Целует, заводя свои руки за ее спину. Целует губы. Не накрашенные, мягкие,
раскрывающиеся. Они сладкие, отдающие всю нежность. И желание. Она вся в желании. Отвечает. И в страсти. У нее
горячие ладони. Она обнимает его спину. Цепляется за плечи…
У него кружится голова. Он хочет ее так, как еще никогда не желал до этого. Почему здесь, сейчас, в этой примерочной
возникло такое сумасшедшее желание, не знает. Как тут можно что-то знать? Руки ничего не понимают, кроме прикосновения
к ее коже, губы ничего – кроме ее губ.
— Артём, остановись, у нас еще пятнадцать лифчиков.
— Да ну их нахрен. Мне одного хватило.
— Ты сейчас возбудишься, что я потом с тобой делать буду?
— Вообще глупый вопрос: что потом со мной делать.
— Ты, по-моему, вообще забыл, где мы находимся.
— Забудешь тут…
— Все, отпусти, — пытается освободиться от его рук. Но Гера настойчив.
— Я сейчас отвалю этим продавщихам сумму их дневной выручки, так они магазин закроют еще и у дверей покараулят, чтобы
никто не ломился, и мы с тобой испробуем все примерочные. Хочешь?
Дружинина сдавленно смеется, с трудом сдержав чуть не сорвавшееся в ответ «хочу». Да, хочет она переспать с ним в
примерочной.
— Отстань, говорю. Дома… — Ее джинсы уже расстегнуты и почти сняты. Вместе с красными трусиками. — Гера, ты
животное. Потерпи до дома...
— Дома в юбке.
— Ладно, в юбке. Хорошо, в юбке! — спешно соглашается, лишь бы только он убрал руки.
И он убирает. Отпускает ее. Она торопливо застегивает джинсы, стараясь подавить в себе желание натянуть следом кофту и
оставить эту затею с покупкой белья. Но мучает Раду не смущение, а неловкость физическая: слишком сильно возбуждение,
чтобы спокойно закончить примерку. Какое тут спокойствие, когда впору скинуть все с себя и сексом заняться прямо в
примерочной. На секунду ей даже представляется, как это могло бы здесь быть.
Интересно, а Гера, правда, сделал бы, как говорит, или это только слова?
Тут же ловя в зеркале горящий взгляд Артёма и видя его напряженное лицо, Дружинина понимает: нет, не слова это, он легко
бы выполнил свое обещание.
Снова с языка так и рвется крамольное «хочу»...
— Артём, помоги, — вздыхает она, надевая очередное кружевное чудо. — Или ты хочешь за дверью подождать?
— Нет уж. Никак не могу пропустить такое увлекательное зрелище. Смотрел бы вечно.
— На мою голую спину?
Его взгляд демонстративно падает ниже ее поясницы.
— Зачем на спину…
* * *
— Кузя, пить будем или нет?
— Пить? — переспрашивает зареванная Наташка. — Чего пить? Пью уже… — Смотрит в свою полупустую чашку с чаем.
— Водку, конечно, — предлагает Гергердт, но не по доброте душевной или от хорошего настроения. Зол он невероятно. На
эту самую Наталку и зол.
После магазинов поехали с Радой домой. Даже ужинать никуда не заезжали, решили заказать еду на дом. Не хотел Артём,
чтобы она весь вечер торчала на кухне. Рассчитывал, что весь вечер и всю ночь она будет торчать в спальне. В кровати.
Хотел ее безумно. Думал с ума сойдет, пока они до дома доедут, а как порог собственной квартиры переступил, так
началось… Звонки какие-то, проблемы у всех. То одно, то второе, то третье, будь оно все проклято. Рада уже сходила в душ,
напялила юбку, которую они купили, а он все висел на телефоне и обкладывала матом своих топ-менеджеров. Наверное, в
это время она и успела созвониться с Наташкой. Или Наташка с ней. Неважно. Зато теперь Кузька сидит у него на кухне и
уливается слезами. Нахрен бы она была ему тут нужна. Кузька эта гребаная. С вечно открытым ртом. В него так и просится
или член, или чупа-чупс, или мороженое. Только бы он не открывался и ничего не говорил, ее красный рот.
Но пусть лучше сидит она здесь, несет какую-нибудь чушь, чем ее саму в очередной кабак занесет. И Дружинину вместе с
ней. Хватит с него уже, вытаскивал Радку один раз после такой душевной попойки. С того света вытаскивал.
Только вот зря надеялся, что Кузя вернет вещи и благополучно свалит; она, судя по всему, настроена выплакать на его кухне
всю свою несчастную несостоятельную жизнь. Под водку-то плакать всяко удобнее – вот и предложил ей выпить; она
согласилась. Кто бы сомневался.
В процессе распития выясняется, что у Наташки все хуже, чем предполагалось: хахаль ее бросил, верно, еще и наподдал
напоследок, — задранные рукава рубашки обнажают багровые синяки на руках.
— Ой, Кузя, вот только не ной, пристрою я тебя куда-нибудь, — прерывает Гергердт очередные Кузькины стенания. —
Хочешь, прямо сейчас? — Не дожидаясь ее ответа, хватает свой сотовый со стола и начинает листать телефонную книжку.
— Тебе какого надо? Ну! Говори быстрей!
Кузнецова хлопает влажными глазами, переводит нерешительный взгляд на Раду.
— Богатого ей надо. И чтобы плечи были шире живота, — смеясь, отвечает за нее Дружинина.
— Какая ты, Наталка, принципиальная, — качает Артём головой и, ухмыляясь, набирает чей-то номер. — Сейчас найдем
тебе нормального бульдога.
Кузя приходит в себя, сбрасывая минутное оцепенение, и хватает его за руку, пытаясь остановить.
— Не надо! Ты что!
— Руки убери от меня, — рыкает Гергердт и, дергая локтем, стряхивает с себя нетвердую Наташкину ладонь. — И мяукалку
закрой. Павло, здорово. Слушай, тебе баба нужна? Нужна?.. Завтра привезу. Потом позвоню. Да, позвоню, — прощается он и
возвращает телефон на место. — Ну все, Наталка, радуйся. Павло у нас богатый и спортсмен. Только водку жрать
прекращай, не любит он этого.
— Угу, — кивает Наталка. Потом спохватывается: — Куда завтра? Я завтра буду с похмелья!
— Ну и нормально. Отоспишься, сходишь в салон красоты на оздоровительные процедуры, в крайнем случае еще нашатыря
хлебнешь, до вечера протрезвеешь.
— До какого вечера? Я вся в синяках, — с чувством причитает Наташка. Шмыгает носом, оглядывает себя. Наверное, уже
планирует свидание, раздумывая, как окрутит Павло, что на себя наденет. Ну и слава богу, будет теперь ей чем заняться,
прекратит под ногами путаться.
— А вдруг я ему не понравлюсь? — вдруг говорит Кузнецова с несвойственной ей неуверенностью. Говорит она с
трогательной правдивой неуверенностью, какой Гергердт до этого момента в ее поведении не замечал.
— Почему это ты вдруг ему не понравишься? Смазливая. Смазливая же? — сверлит ее насмешливым взглядом.
Она смущенно улыбается и пожимает плечами. Потом глубоко вздыхает. Тонкая бледно-джинсовая рубашка вот-вот с
треском разойдется на пышной груди, и пуговицы посыпятся на пол. Кажется, Наташка ошиблась с размером.
— Понравишься, — ухмыляясь, добавляет Гера, — титьки у тебя нормальные, подсвечник тоже. И блондинок Пашка любит,
говорит, они особенно женственные, гламурные. А ты Кузя у нас вообще вся гламурная, деваться некуда.
— О, Наташ, подожди, у меня есть хорошее средство от синяков, — вмешивается в этот обмен любезностями Дружинина.
Она мягко соскальзывает со стула, идет к лестнице, поднимается в спальню. Артём провожает ее долгим взглядом. Не в
силах оторваться от ее ног, он в сотый раз проклинает сидящую рядом Наташку.
Рада приносит водолазку, которую они купили. Гергердт до последнего момента думал, что она пошутила, говоря о том, что
подарит водолазку Наташке. Но, как видно, совсем то была не шутка.
Наташка принимает обновку с откровенной радостью. Не потому, что мечтала о черной водолазке или та сильно ей
понравилась. Нет, Наташка любит подарки, она примет все, что угодно, и никогда не откажется от халявы, будь то хоть
случайный поклонник, хоть новая шмотка.
— Иди примерь и будем твою новую одежку обмывать, чтобы носилась хорошо.
Дружинина отправляет Наташку переодеваться, провожает в ванную и там задерживается на минутку.
— Наташ, ну ты думай тоже… Как с места в карьер. Знать не знаешь этого Пашку. — Рада до сих пор в шоке, хотя и не
показывает своего ошеломления. Не знает, чему больше поражаться: наглости Гергердта, тому, как он так быстро
организовал для Наташки нового ухажера, или глупости самой Наташки, что готова та нырнуть в омут с головой, даже о
глубине не побеспокоившись.
— А что? — удивляется Кузя предостережениям подруги. — Чего мне бояться? Я не думаю, что твой Артём мне какого-то
сумасшедшего придурка подсунет или маньяка. Хуже, чем у меня был, уже точно не будет.
Сумасшедший придурок этот Пашка или маньяк надо спросить у Артёма. Что Дружинина и делает.
Вернувшись на кухню, она интересуется, что за тип этот Пашка.
— Нормальный он, Кузьку твою не обидит. Он к женщинам трепетно относится, — на этих словах Гера усмехается. — Два
раза женился, два раза развелся, не складывается у него, все идеал ищет.
— А Наташка моя прям идеал?
— Может и не идеал, но прошаренная, чтобы суметь его крепко за яйца взять. А ему только это и надо.
— Ясно, — Рада неопределенно пожимает плечами и долго смотрит на Артёма странно задумчивым взглядом, будто
вспоминает что-то далекое. Потом ресницы ее вздрагивают, и она, опустив взгляд, медленно достает из пачки сигарету.
Аккуратно зажимает ее в своей привычной манере. — Сейчас Наташку пойду провожать и в аптеку зайду.
— Зачем?
— За тестом на беременность. — Не спешит прикуривать, тщательно разжевывая передними зубами терпкую виноградную
косточку. — Завтра утром сделаю. А то у меня задержка, — нахмуривается слегка, подсчитывая дни, — дней восемь...
наверное.
— И ты так спокойно об этом говоришь?
— А что мне делать? В истерике биться? У меня месяц через месяц задержка. У некоторых цикл не регулярный, а у меня его
вообще нет. Примерно только подсчитываю. Давно уже все как попало. Я уже привыкла тесты покупать.
— Говоришь, что детей не хочешь, но не предохраняешься. И тесты покупаешь. А если тест будет положительный? Что
тогда?
— Как что? Тогда ты станешь папой. Договорились же, что аборт не будем делать.
— Курить бросай! — резко говорит Гера, выдергивает у нее сигарету из руки и выбрасывает.
Рада качает головой. Взамен выброшенной сигареты невозмутимо достает другую.
— Не надо так делать. Никогда. — Отводит руку в сторону, поймав взбешенный взгляд Гергердта. Оборачивается на звук
захлопнувшей двери гостевой ванной. — Завтра поговорим. Вдруг завтра будет повод для разговора. — Теперь она
прикуривает, коротко затягиваясь. С написанным на лице наслаждением втягивает в себя вишневый дым. — Пусть твой
Павло женится на Кузьке, я ее научу печь самые крутые запеканки, будет ему идеал.
Артём сдерживает раздражение. Умело скрывает его при приближении Наташки.
— Слышь, Наталка, и чтобы с другими мужиками не трахалась. А то наругаю. С хорошим человеком тебя знакомлю, попробуй
только меня опозорить.