Глава 17
Теперь вы будете ждать,
пока удастся из этого хулигана
сделать человека?
— Нет, так не пойдет, — ворчит Рада, стягивая с шеи черную ленту, которую завязать галстуком никак не выходит: мягкая
шелковая ткань совсем не держит форму. Безвкусная получается бутафория.
Нервно вздохнув, она отбрасывает непослушный кусок ткани и оборачивается.
— Артём, у тебя есть бабочка? — кричит из ванной.
— Есть, — громко отвечает он и смеется. Стоит у кровати, поправляет манжеты, застегивает на левой руке часы. Черный
ремешок из крокодиловой кожи плотно обхватывает запястье. И Артём смеется, как обычно, забавляясь Радкиной манере
орать ему что-то через всю квартиру. Дурной тон. Но он так потрясающе идет Дружининой. Ей вообще все идет, и она это
знает. Его правильная девочка иногда с удовольствием нарушает все правила.
Пара коматозных дней после признания, и вот она снова в форме, — загадочная, уравновешенная, уже не испытывающая
той неловкости и глупого стыда. Привыкла она, что он все про нее знает. Если не все, то многое. Ей некуда деваться, у них на
многодневные мучения и бесконечные страдания нет времени. У них только пять месяцев. Уже меньше.
Рада идет в гардеробную. В закрытой секции находит то, что ей нужно. У Геры галстук-бабочек целая куча и все
«самовязы». Ну и ладно, с обыкновенными галстуками она легко справляется, значит и с таким сумеет.
— Хочешь на меня бабочку нацепить? — спрашивает Гера, приходя следом.
— Себе, — с усмешкой отвечает она, уверенно отгибает ворот белоснежной блузки и накидывает плотную ленту на шею.
— Помочь? — интересуется Артём, отмечая, как не очень смело действуют ее тонкие пальцы.
Рада чуть нахмуривается, изучая свое отражение в зеркале. Глаза становятся сосредоточенные.
— Да, — улыбается в ответ и поворачивается лицом.
Гергердт кладет ладони ей на плечи и, еще не спеша помогать с завязыванием бабочки, притягивает ее к себе ближе. Она
вынужденно делает шаг навстречу, стараясь сохранить невозмутимость. Но невозмутимость рядом с Герой трудно
сохранить, невозможно практически. Он смотрит в глаза, поправляет ее волосы, убирает их назад, за плечи. Ненавязчиво и
легко касается шеи. Руки у него привычно горячие, и от его невесомых прикосновения по спине ползут мурашки. Он аккуратно
и умело завязывает бабочку. Регулирует концы, чтобы левая сторона была чуть длиннее. Делает нахлест, формирует
перекрестие. В образовавшуюся петлю протягивает сложенный гармошкой правый конец. Остается только растянуть
бабочку за края, расправить ее. Но Артём не делает этого, медлит почему-то. Снова распускает узел, тут же ловко
расстегивая верхнюю пуговицу блузки.
— Так, прекрати, — выдыхает Рада и отступает. Гера стремительно надвигается на нее, и под его давлением она, сделав
несколько шагов, прижимается к стене. — Гера, отстань, я два часа собиралась! — звонко возмущается, а он уже нахально
сжимает ее в своих крепких руках. Она упирается ладонями ему в плечи, представляя, во что после секса превратятся ее
эффектная «голливудская волна» и тщательно наложенный макияж. У Геры все на лице написано. И сомнений нет, что он не
просто пообниматься решил. Нет у них на это времени. — Оставь меня в покое, — смеется она, все еще надеясь спастись.
— Ты помнешь мне костюм… я накрашена… у меня прическа. Гера, ну что тебе приспичило именно сейчас, нам уже
выходить надо.
— Я аккуратно.
— Ага, аккуратно… ты за пятнадцать минут меня в чучело превратишь.
— Вот если будешь сопротивляться, то точно хана твоему костюмчику, — усмехается он и сжимает ее плечи.
Она еще спрашивает, чего ему приспичило. Как увидел ее в этом брючном костюме, так голова кругом пошла. И плевать, что
времени мало и выходить пора.
Видел же, как она его покупала, примеряла, но не присматривался. Не предполагал, что именно в нем она соберется пойти на
сегодняшнее мероприятие. Но это же Дружинина. Она умеет носить костюм так, как любой другой бабе и не снилось.
Определенно, если когда-нибудь Рада наденет платье, его точно удар хватит. А, казалось бы, шмотка обыкновенная. Костюм
и костюм, ничего особенного. Да, из дорогой ткани с благородным блеском. Но он белый! Нужно иметь большую смелость,
чтобы надеть на себя все белое. Рада имеет не только смелость, но и внешность — какую ничем не испортишь. Она
красивая. Невозможно красивая.
Сегодня словно первый раз ее увидел. Точь-в-точь как той ночью окатило горячей волной какого-то доселе неизвестного
чувства. Оно поднялось откуда-то снизу, хлынуло волной по усталому телу и сгустилось в груди. Да, в тот день, вернее, ночь,
он был смертельно уставший. Несся домой с единственным желанием завалиться в кровать. Но узнал Дружинину, и
усталость как рукой сняло, словно сквозь кожу выдавило. Про все забыл, когда ее увидел. И до сих пор, кажется, в себя не
пришел. Тогда он впивался взглядом в ее лицо, изучал каждую черточку, каждую родинку, голодными глазами пожирал ее
стройную фигуру и думал: все что угодно сделает, чтобы она была с ним. До сих пор не мог объяснить, что случилось с ним,
почему так шарахнуло от одного на нее взгляда. И до сих пор бьет как током. От ее запаха, от взгляда зеленых глаз. От
мягких случайных движений, которые даже, может быть, не в его сторону направлены. С первой их встречи мечтал, как будет
раздевать ее, трогать женственное тело. Все жгло внутри от этого желания и сейчас жжет.
Жжет. Чистым огнем, первозданным желанием. Пальцы покалывает как иголками, так хочется содрать с нее одежду и
обласкать всю. Всю ее обнаженную, беззащитную.
Артём расстегивает единственную пуговицу, которая стягивает полочки пиджака. Это не жакет, как принято говорить о
женском костюме, это действительно пиджак, хоть и скроенный по женскому силуэту, но линии его резковаты и вычурны, как у
мужского. Он аккуратно его снимает, и Рада вздыхает глубоко, словно избавляется не от одежды из мягкой ткани, а от
железных доспехов. Вздыхает свободно, оставаясь в тонкой блузке, белоснежной, с маленькими черными пуговицами. В ней
становится невозможно жарко, но Гера не спешит обнажать ее тело. Он прижимается к ней и трогает за лицо. Мягко касается
кончиками пальцев. Это прикосновение похоже на дуновение теплого ветерка. Рада приподнимает лицо, прижимается
затылком к стене, стараясь отклониться.
— Я не буду трогать. Лицо и волосы. Не буду, — хрипло обещает Гера, но его теплые пальцы у нее на лице. Еле заметно. —
Не буду целовать. А то ты такая нарядная, боюсь все испортить.
Боится, да. Но горит желанием сделать именно это. Сжать руками ее голову, вплести пальцы в шелковые волосы, целовать
губы. Бесконечно. До онемения, до боли. Целовать прикрытые веки, щеки, скулы... Трогает большим пальцем нижнюю губу,
чуть нажимает, марая подушечку, ее губы сегодня ярко накрашены, матово, никакого пошлого блеска. И вздыхает, убирая
руки...
Он так вздыхает, с таким разочарованным стоном, что Рада невольно растягивается в улыбке, и прикусывает нижнюю губу.
Черт, ей, чтобы макияж испортить, даже Гера не нужен, она сама помаду готова съесть.
— Отстань от меня, — шепчет она, — ты озабоченный.
— Скоро отстану…
* * *
«Я тебя хочу».
Нормально. Гергердт тайно усмехается, получая от Рады сообщение со столь занятным содержанием. Приятно, что хочет.
Еще как приятно. Но с чего бы? Валет там на террасе угостил ее какими-то «веселыми» сигаретами?
Артём поднимает глаза, мимолетом пробегая взглядом по лицам гостей, и невозмутимо отправляет:
«500 у.е.».
Рада с ответом не медлит:
«Даю 1000 и уе... отсюда».
После этого сообщения, Гера уже не находит сил сдержаться, и открытая усмешка трогает его твердые губы.
«Если прямо сейчас, то будет тебе скидка».
«Милый, у меня золотая карта, я тебя возьму без всяких скидок».
Снова усмехается. Разошлась девочка, а ведь выпила совсем не много.
Отвечает:
«Если прямо сейчас, я тебе сам приплачу».
И все же, что скрывать, эта игра Геру невероятно заводит. Дружинина, оказывается, та еще выдумщица. Готов хоть сейчас
вызвать водителя и уехать. Ужин все равно подходит к концу, многие уже распрощались с хозяевами и покинули
гостеприимный дом. Оставшиеся немногочисленные гости с удовольствием поедают торт, а ему после этой смс-переписки
кусок в горло точно не полезет.
Да и вообще, с тех пор как Раде вздумывается ходить на перекур с Валетом, у Гергердта аппетит основательно портится.
Ревнует он ее. Ко всем. Она как магнит. Никто не оставляет ее без внимания. Каждый норовит что-нибудь спросить, чем-
нибудь поинтересоваться. Как его это бесит! Так и хочется гаркнуть, чтобы не лезли к ней, не трогали, не приближались.
Кроме того, беспокоится он: вдруг кто-нибудь напомнит ей о прошлом. Не специально, но случайным жестом, словом. Она же
такая чувствительная — на все реагирует. Даже на запахи по-особенному. Но за весь вечер Артём не замечает в Раде
какого-то напряжения. Как будто и не волнуется она. Свободно себя ведет, естественно, кажется, не испытывая неловкости.
Или так успешно удается ей все скрывать.
Рада возвращается в большую гостиную и занимает свое место: садится около Артёма, уютно вжимаясь в самый угол
удобного мягкого дивана. Незаметно для себя Гера вздыхает с огромным облегчением. Понятно, что в доме Шауриных с
Радой ничего не может случиться, а Валет и мухи не обидит, но ему спокойнее, когда она рядом. Или он просто не привык
быть с ней на людях, не привык делить ее с кем-то. А Рада словно чувствует. Смотрит ему в лицо, а в глазах огоньки, точно
мысли его прочитала, и усмехается. А в мыслях у него ничего хорошего. Думает, что с удовольствием бы этому скакуну,
Валету, скакалку обломал, снес бы голову за его хиханьки и хаханьки. Да повода нет. Здесь все шутят, все веселятся, но
никто не позволяет лишнего. По-другому быть не может. И все равно его раздражают шутки Бардина, на которые Рада
реагирует смехом, раздражают ее вежливые приятные улыбки, адресованные кому-нибудь из гостей. Его не волнует только
прислуга в доме и охрана. Потому что все они, как машины, — безмолвные, незаметные, тени они, четко знающие и блестяще
выполняющие свою работу.
Рада берет Артёма под руку, крепче прижимается к его боку. Он накрывает ладонью ее холодные пальцы, сильнее сжимает
их, чтобы согреть. Вновь окатывает ее знакомым недовольным взглядом. Ревнивец. Рада про себя усмехается. Гергердт,
на первый взгляд, ведет себя как обычно, но его настроение и недовольство чувствуются. Чужому глазу они не заметны, но
есть вещи, которые не скроешь. От нее уже не скроешь.
— Димочка, а ты когда остепенишься?
Услышав мелодичный голос Юлии Сергеевны, Рада переводит взгляд на нее, потом на того, кому адресован вопрос. На
Крапивина-младшего.
— А что, Юлия Сергеевна, думаете, моя очередь настала? — Он уверенно улыбается.
— Ну на Валета же нет никакой надежды.
— Мне придется кого-нибудь пропустить. Я же жду Катрин, вот вырастет моя нареченная и женюсь на ней. Денис
Алексеевич, вы же отдадите за меня Катерину? Мы договаривались.
— Ну да, договаривались. — Денис смеется привычной шутке. — Тебе тогда лет десять было. Не передумал?
— Нет, — улыбается шире и смотрит на Катю, дочь Шаурина. — Ей моя фамилия больше подходит. Колючая у вас Катрин.
Отец Екатерины снова мягко смеется.
— Папа! — тут же следуют возмущения дочери. — Хоть ты в этом не участвуй!
— Я и не участвую.
Миловидное лицо Кати заливает ярким румянцем. Кажется, не от смущения.
— Дима, может, тебе Диккенса к чаю принести, а то ты с тортиком не очень презентабельно смотришься, — язвит она от
души.
— Нет, спасибо. Достоевским сыт по горло, с прошлого раза от него несварение, — отвечает Дима и переходит на шепот, —
Катрин, а где твое маленькое черное платье? До сих пор его помню.
Девушка меняется в лице, но быстро овладевает собой и придвигается к Крапивину ближе, закидывает руку ему на плечи,
обнимает.
— Ладно, я согласна! — громко говорит, привлекая всеобщее внимание. — Выйду замуж за Крапивина! Вот через месяц
стукнет мне восемнадцать и кончится, Митя, твоя разгульная холостяцкая жизнь. Мама, сфотографируй нас, исторический
момент все-таки. Помолвка. — Обнимает крепче, тихо говорит ему в щеку: — Сука ты, Дима. Падла.
— Ты чрезвычайно строга ко мне, Катрин. Последние полтора года незаслуженно и беспощадно строга, — сверкает
неотразимой улыбкой. — Ах, это черное маленькое платье.
— Я тебя ненавижу.
— И поэтому ты весь вечер сидишь около меня.
Катя успешно давит в себе порыв отсесть подальше. Глупо теперь шарахаться от него, Дима прав. Но все же не оставляет
его реплику без ответа. Треплет по каштановым волосам и легко парирует:
— Привычка. Ты же мне как брат. Вот Ванечка взял и женился. Кого мне теперь тискать? Алёнка к нему никого не подпускает.
И, кстати, жених, что это ты с подарком так продешевил, куклу мне какую-то притащил? Мог бы бриллиантами осыпать, у тебя
ж ювелирка по всей Европе.
Дима смягчает взгляд, в голубых глазах появляется такая ненавистная Катей снисходительность. Она обращает взгляд на
куклу, стоящую в деревянной шкатулке на одном из столиков. Ну да, фарфоровая кукла, понятно, что дорогая. Не такое уж и
событие, дорогие вещи для Кати привычны. Но…
— Что это за кукла, Дима? — серьезно спрашивает она.
Дима делает из чашки небольшой глоток, чуть потягивается вперед и ставит ее на столик. Возвращается в прежнее
положение, прямо и уверенно приникая к спинке дивана. Мягко сцепляет пальцы в замок.
— О, у этой куклы богатая история, я тебе потом расскажу. Я купил ее на Османском бульваре, — спокойно рассказывает он.
— Сколько она стоит? — не унимается Катя. Не дает ей покоя Крапивинская самодовольная, хоть и сдержанная улыбка. Эта
кукла не подарок, а издевка. Страсть как интересно, во сколько Диме обошелся этот стёб.
— А можно посмотреть? — просит Рада.
— Конечно, — Крапивин осторожно берет со столика шкатулку, но не отдает ее сразу. Ставит себе на колени. То, с какой
осторожностью он проводит ладонью по темному дереву, словно стирая с него многовековую пыль, вызывает в Катьке
неконтролируемую дрожь. Дрожь не очень приятную. Дима открывает замочек и распахивает крышку. Вздыхает, глядя на
темноволосое чудо, утопающее в роскошном наряде позапрошлого века. Нет, это не показуха — его осторожность и
благоговение. Все знают, что Дима любит антиквариат, любит искусство, живопись. Даже кино. Вот только ходит он на
закрытые показы, интересуется кино социальным.
— Господи, — шепчет Рада, — только бы потрогать… — Получает на колени темную коробку и трепетно кончиками пальцев
касается неживого лица. Но оно как живое. Потрясающе одухотворенное. «Бисквитный» фарфор... Старинный шелк,
сохранивший дорогой матово-приглушенный блеск... — Это же кукла Франсуа Готье. Ее невозможно не узнать. Такие
продаются только на аукционах. Я была в том музее, в Париже…
— Дима… — рычит Катя.
— Боюсь, Катя, он тебе не скажет, — разочаровывает ее Рада, — цена таких кукол начинается с десятков и доходит до
сотен тысяч долларов. Я могу только смутно представить ее ценность.
— Для Катрин все самое бесценное, — ухмыляется Дмитрий. Его улыбка становится шире.
— Крапивин, ты обалдел? — шипит на него Катя. — Ты зачем мне ее притащил! Я давно уже не играю в куклы. Ни в простые,
ни в «за сотни тысяч долларов»!
— Там, под подложкой документы. И не держи куклу долго на свету, это вредит ее сохранности, — невозмутимо советует
Крапивин и аккуратно закрывает шкатулку. Возвращает на столик.
— Если ты решил сделать мне дорогой подарок и извиниться таким образом, — бубнит Катя с ядовитой улыбкой, — то ты не
угадал. Теперь вообще не попадайся мне на глаза и моли бога, чтобы я эту антикварную куклу не разбила об твою голову.
Жених!
— Дима, — Гера пригибается к Крапивину, — может тебе бабу найти, а? Хорош уже в куклы играть. С живой-то интереснее.
— И не говори, — кивает Катя, — по-моему, он заигрался.
Рада берет свою чашку с некрепким, но ароматным чаем. Торт ее не интересует, она хочет лишь сделать пару глотков,
чтобы избавиться от неприятной сухости во рту, которая всегда возникает после сигарет. Смешные они, Катя и Дима.
Упрямые оба — препираются. И счастливые — про свадьбу шутят. Она себе, например, уже не может позволить таких
шуточек. Для нее теперь все, что связано со свадьбой, — страшный сон. Кошмар. И повторения не хочется. Ни платья, ни
фаты, ничего этого… Никогда в жизни… Хочется домой.
Про себя она квартиру Гергердта называет домом. Это непроизвольно получается. Ей там хорошо. В спальне нет
телевизора, но он не нужен, Дружинина спокойно засыпает и крепко спит, потому что рядом Артём.
— Пойдем домой, — просит Рада. Гергердт едва заметно кивает, но не спешит подниматься с места. Очевидно, ищет
удобную паузу в шумном разговоре, чтобы сообщить об их уходе и откланяться. Рада, впрочем, в тот разговор уже не
вникает. Ее внимание, на миг привлеченное антикварной куклой, снова рассеивается, и она становится спокойным
пассивным наблюдателем.
Безусловно, вечер удался. Все прошло на высшем уровне. Шикарно. Богато. Но все равно по-домашнему. Ее несколько
удивило сообщение Артёма, что праздновать день рождения будут дома, ожидала пышного и шумного банкета в люксовом
ресторане. Потом поняла, что Шаурины могут позволить себе не устраивать пиар-кампании, созывая толпу народа, тех, кто
нужен, в ком они хоть как-то заинтересованы. Они могут пригласить семью губернатора и других близких домой, и отметить
семейный праздник в узком кругу. И то, что Гергердт в этот круг входит, невероятно радует. Приятно, как за себя. Всю
неделю Рада горела мыслью посмотреть, как Артёма принимают эти люди, как относятся к нему. Хорошо относятся,
заметно невооруженным взглядом. Никто ничем не выражает пренебрежения. Не сказать, что перед этим ужином Рада
особо волновалась, но после того как оценила обстановку, ей сделалось еще спокойнее. Да и как можно волноваться рядом
с Герой? О чем? Гера спокоен как статуя. И она рядом с ним спокойна.
И все равно, несмотря на душевность хозяев и теплый прием других членов семьи, Рада весь вечер мечтает оказаться в
другом месте. В самом тривиальном. В кровати. Голой. С Герой. Непроходящее возбуждение — это единственное
неудобство, которое она испытывает. И оно может прекрасно решиться, стоит им с Герой оказаться наедине. Ей не хватило
того быстрого секса. Артём, как и обещал, сделал все аккуратно. Но ей не хватило. Впервые за долгое время она
почувствовала острое разочарование. Почувствовала себя обделенной удовольствием. Она даже разозлилась.
Наконец-то они в машине. Едут домой. Оба молчат, охваченные легкой усталостью. Только Рада еле заметно чему-то своему
улыбается, роясь в маленькой сумочке. Это она тоже делает с каким-то одним ей присущим достоинством — ищет что-то на
дне, не склоняясь и бормоча недовольно, а лишь опустив глаза.
Она достает салфетку и неторопливо стирает с губ помаду. Твою мать, ничего такого нет в ее жесте, но она аккуратно
стирает помаду, и Артёма охватывает жгучее возбуждение. Прошибает насквозь. Он и так после ее сообщений чувствует жар
во всем теле, а теперь воздуха не хватает. Она без помады. Ее можно целовать. Она приглашает.
Рада не смотрит на него, но ее губ снова касается красивая спокойная улыбка. Гера ее больше чувствует, чем видит: в
салоне автомобиля темно. Он уже готов поднять руку, чтобы притянуть к себе ее лицо и поцеловать, ему не терпится. Но в
кармане звонит сотовый, и Артём отвечает не мешкая — очень ждал этого звонка. Рада чувствует, что ему неловко
говорить при ней, и от этого ей самой становится неловко. Напряженно он перебрасывается с кем-то несколькими сухими
фразами. Ругается матом. И каменеет. В его голосе проявляются такие нотки, каких она еще не слышала. Он бросает на нее
странный взгляд, от которого стынет кровь. Дружинину сковывает сильнейшим напряжением, отчего-то вяжет по рукам и
ногам, хорошее настроение и приятную истому в считанные секунды снимает как рукой, жесткий ком застревает в горле, не
позволяя вздохнуть. Рада отворачивается к окну, смотрит сквозь стекло, но ничего не видит, в глазах мелькают яркие пятна
— неоновая реклама, фонари. Но она ничего не видит. Мешают слезы.
— Ты обещал мне не материться, — с усмешкой укоряет Рада, чтобы как-то отвлечься от случайных чувств, которые, застав
врасплох, все сильнее сминают душу в жалкий комок.
— Так я и не с тобой разговаривал. — Гергердт тоже как будто отшучивается, но Раде не смешно. И не легко. Никак не
получается сбросить с себя внезапно накатившую тяжесть.
Рука Артёма крепко сжимает ладонь. Дружинина не пытается ее отнять, главное, чтобы он не заметил ее смятения и не стал
задавать вопросов, потому что она не сможет объяснить, что случилось, почему вдруг на языке появилась горечь, отчего
вдруг так хочется плакать. Не скажет. И ни Гера в этом виноват, ни его жесткий тон, ни мат.
Бывает у нее вот так, привыкла. Кажется, нормальной жизнью живешь, а потом чье-то случайное слово выбивает почву из-
под ног. Не обязательно слово. Запах, шальная мысль, услышанная где-то фраза, и снова возврат на нулевую точку.
Понимаешь, что не живешь, а только время догоняешь. И сегодня так некстати накатывает, все настроение портится. Вся
эйфория последней недели испаряется тоже. Кончается самообман. Ударяет по плечам собственная реальность —
неприглядная, невеселая.
— Останови машину, — просит она. Артём поворачивает к ней голову. Не спрашивает, но Рада отвечает: — Подышать хочу.
Укачало.
До дома остается несколько кварталов, но ей хочется выйти из машины. В ней так тесно и душно, что кружится голова.
Гергердт приказывает остановиться. Рада выходит из автомобиля, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, хотя Артём
предупреждал, чтобы не выскакивала сама. Но у нее нет сил ждать хоть минуту. Она рвется из комфортабельного салона,
как из клетки, а вырвавшись, глубоко вдыхает студеный воздух. На улице минусовая температура, в их городе в это время
иногда бывает снег. Он еще не выпал, но скоро обещают. Рада не любит снег. Пока его нет, можно обманывать себя, что
зима еще не пришла, что ты еще свободна от ледяного плена. Она не любит зиму.
Глубоко вздыхая, Рада застегивает верхнюю пуговицу светлого пальто, у самого горла, стараясь защититься от ветра.
Делает несколько шагов по широкому тротуару и останавливается, жалея, что у нее нет с собой платка или шарфа.
— Лучше?
Она смотрит на Артёма и вспоминает, как сказала, что ей сделалось плохо, укачало.
— Да, немного.
Он медленно поворачивает голову, смотрит на водителя и коротко кивает в сторону. Поднимает воротник черного пальто,
берет ее руку, уверенно тянет вперед, и Рада понимает, что, да, она хотела бы не просто постоять несколько минут на улице,
а пройтись.
Они идут спокойным размеренным шагом. Мимо ярких стеклянных витрин, мимо редких в такое время прохожих. Рада уже и
забыла, когда вот так ей доводилось прогуливаться, просто идти по улицам города и ни о чем не думать, не помнит она
такого, она все время откуда-нибудь возвращалась, а не шла вперед. А они идут, молча и быстро преодолевая небольшие
перекрестки, пропускают машины, останавливаясь на светофорах, почти бегут, пересекая двухполосную магистраль.
Женские каблуки звонко стучат по промерзшему асфальту. Они с Артёмом потеряли первоначальный ритм, совсем сбились с
него, они уже не уже не прогуливаются, а бегут куда-то. Наверное, Гергердт тоже не привык совершать такие прогулки. Не
умеет. Он тащит ее за руку, и она еле поспевает за ним, начиная задыхаться от холодного воздуха. Закашливается, делая
очередной колючий вдох, и они останавливаются. Рада обхватывает Гергердта руками, вцепляясь в пальто заледеневшими
пальцами. Она вся вжимается в него, пытаясь успокоить дыхание и найти утерянное тепло, глубоко дышит, вбирая
умопомрачительный запах, который на морозном воздухе раздражает по-новому, она его втягивает, стремясь подольше
задержать в себе. Целует Геру, приникая к холодной шершавой щеке бесчувственными губами. Он обнимает ее, небрежно
сжимая плечи, целует в губы, жадно и нетерпеливо. И этот поцелуй получается невыносимо горячим. Все ее существо вмиг
отогревается, оживает. Но Артём не дает разгуляться страстям, снова тянет ее вперед. Теперь идет чуть медленнее, но
целенаправленно. Куда-то ведет ее.
— Есть я точно не хочу, — предупреждает Рада, когда понимает, что они двигаются к пятиэтажному ресторанному
комплексу.
— А мы не будем есть, мы будем пить и закусывать.
Они входят в стеклянные двери, раздеваются в гардеробе. Рада с удовольствием снимает пальто, в котором насквозь
продрогла, вытаскивает из кармана пачку сигарет и теряется на мгновение, не зная, куда ее деть. Проходить в зал, держа
пачку в руках, как-то не очень удобно. Но ее сумочка осталась в машине. После недолгих раздумий Рада извиняется улыбкой
и сует сигареты в карман пиджака Артёма. Артём не протестует, но усмехается. Они поднимаются на третий этаж, проходят
в зал, администратор предлагает им на выбор два столика. Удивительно, что еще есть свободные.
Рада задерживает взгляд на самом дальнем у высокого окна, и Артём, не раздумывая, ведет ее к нему.
— Я правда не хочу есть, — предупреждает Рада, усаживаясь на стул, который Гера любезно отодвигает для нее.
— Я же тебе сказал: мы будем только пить и закусывать.
— А что пить будем?
— Чтобы согреться.
— Водку?
— Ее самую. Пить водку и есть строганину.
— Кошмар какой, — ужасается Рада со слабой улыбкой, но тем не менее не отказывается, — я в себя за весь вечер еле
бокал вина влила, а ты мне водку предлагаешь.
— Я не предлагаю, я настаиваю. А то ляжешь завтра с температурой.
Рада вздыхает, потирая ставшие нечувствительными ладони. И правда, она так замерзла, что готова и водки хлебнуть.
Затылок ломит, в ушах шумит.
— Ну вот и договорились, — довольно кивает Гера и тут же становится серьезным. — Посиди, я отойду, мне позвонить
нужно. Я быстро. Две минуты.
Он выходит из-за стола и идет к выходу, по дороге останавливает официантку, что-то говорит ей, указывая на их столик.
Наверное, делает заказ. Когда девушка подходит к Дружининой, интересуясь, желает ли она что-нибудь заказать, Рада
просит кофе, находя свое положение довольно забавным. У нее с собой нет ничего. Ни сумочки, ни кошелька, ни карточки.
Даже сигареты и те в кармане у Геры. Никогда с ней такого раньше не было. Никогда такого она себе не позволяла. С кем
бы ни ходила в ресторан, где бы ни развлекалась, у нее всегда с собой имелись деньги, чтобы заплатить за себя.
Артём возвращается. Он серьезен и странно задумчив. Молча смотрит на нее. Не часто она ловит на себе такой взгляд, но,
когда ловит, от него бегут колкие мурашки. Ей снова неловко. И снова Рада не может понять причины этой неловкости.
Тревожность создается от какого-то интуитивного ощущения. Холодок внутри.
— Ну ты и пошлячка, Дружинина, — неожиданно усмехается Гера, и Рада выходит из легкого ступора. — Милый… Что это за
милый?
— Я пошлячка? — смеясь переспрашивает она. — «Милый» звучит пошло?
— До невозможности.
— Вот и отлично, теперь тебя только так и буду называть, — смеется. — Значит про секс говорить не пошло, а милый —
пошло.
— А что в сексе пошлого? Секс — это удовольствие.
— Это да-а-а, — протягивает Рада неопределенно и загорается тайной улыбкой, вспоминая их переписку.
— Слушай…
— Что?
— А ты не обижаешься, что я тебя Герой зову? — На вечере заметила, что никто не зовет его так, только по имени. Она
даже стала себя контролировать, чтобы не оговориться случайно.
— Нет.
— Хорошо, — облегченно выдыхает она, — а то я никак не могу от этого отвыкнуть.
Им приносят водку и строганину. Рада долго смотрит на водку, никак не решаясь выпить. Строганина тоже доверия не
вызывает. Не пробовала она ее никогда, не доводилось.
Гергердт понимает ее смущение, но не торопит. Сам выпить тоже не спешит.
— Знаешь, я очень много времени не подходила к окнам, не смотрела, боялась, — совершенно спокойно говорит она.
— Высоты? — беспечно уточняет он.
— Нет, что выброшусь. Вдруг замкнет. Жуткое ощущение, когда осознаешь, что тебя может конкретно замкнуть. Держишь
себя как собачку – на коротком поводке, каждый вздох контролируешь…
Она отворачивается и смотрит в окно. Следит глазами за огоньками, бегущими по проспекту, за фарами машин, и не видит
она, какой неземной яростью вспыхивают черные глаза Гергердта. Не видит, как подрагивают его пальцы, а он не
стискивает кулаки, а прижимает свои крупные раскрытые ладони к белой скатерти. Чтобы успокоиться.
Рада коротко вздыхает, вновь обращая к Артёму пронзительный взгляд. Тянется к своей рюмке. Теперь водка не страшна.
После произнесенных слов внутри становится горько, теперь эту горечь только водкой запивать. Она легко вливает в себя
крепкую жидкость и смело закусывает. Прикрывает глаза на секунду. Открывает и смотрит на Гергердта. Он ждет, что она
скажет что-нибудь зловредное.
— Что, какая гадость наша заливная рыба?
А она выдает с тяжелым вздохом:
— Не люблю зиму. — Накалывает на вилку еще один кусочек мороженой рыбы, предварительно сбрызнув его лимоном и
поперчив. Не торопится, хочет как следует распробовать.
— Почему?
— Как почему? — слегка удивляется. — Мороз. Холод. Гололед. Буран. Снегопад. Пробки. Аварии.
— А я люблю, — чуть улыбается Гера и опустошает рюмку.
— Почему? — теперь спрашивает Рада.
Он чуть приподнимает плечи и тут же снимает пиджак, словно, пожав плечами, понимает, что в нем ему невероятно тесно. А
ему становится жарко. Водка согревает внутренности, кровь ударяет в лицо, скапливается в ладонях. Приятное тепло
разливается по телу.
— Ну? — Она все так же пытливо смотрит на него, желая получить ответ. — Почему же ты любишь зиму?
— А что хорошего в жаре? Толкаться среди потных, жарких тел. Что хорошего?
Она не поймет, почему он любит зиму, даже если он попытается объяснить. Рада не поймет. Наверное, никто не поймет, кто
не знал ощущения, что нет крыши над головой. Нет ничего! Именно зимой дом сильнее ощущается домом. В тот краткий миг
на границе тепла и холода, когда переступаешь ее, и это застоялое знакомое тепло родных стен бьет в лицо.
— Дай сигарету, — просит она.
— Не дам, — невозмутимо отказывает он. — Ты же бросила курить.
— Да? — смеется. — А ты бросил?
— Нет.
— Значит, я тоже нет. Ладно. Меняю секс на сигареты.
— Как это? Я отдаю тебе сигареты и всю ночь сплю спокойным сном?
— Нет, милый. Вот если не дашь мне сигареты, точно будешь спать спокойным сном. Думаю, даже не одну ночь ты так
будешь спать. Тебе пора уже, наверное. Совсем ты разленился.
Гера знает, о чем она говорит. Еще бы не знать.
Она такая горячая была — вот-вот кончит. Но он не довел ее, не стал. Оставил ее пылающую и злую намеренно. Она тогда
ничего не сказала, а сейчас заговорила. Пусть говорит. Должна. Пусть просит. И точно скажет, чего хочет.
Он протягивает к ней руку, дергает за край бабочки, распуская ее. Замечает, как расширяются темные зрачки, чуть
приоткрываются чувственные губы. Тонкие пальцы выпускают вилку. Рада собирается что-то возразить, может быть, но
замирает молча. Ему кажется, что и дышать перестает. Его пальцы будто невзначай касаются ее подбородка. Потом
специально. Потом он трогает ее губы, и у нее перехватывает дыхание. Он скользит вниз по шее, бесцеремонно забирается
под воротник, расстегивает верхнюю пуговицу блузки. Стягивает бабочку и небрежное бросает ее на стол.
— Остальное сама снимешь. Дома.
* * *
Она никогда не раздевалась для мужчины, снимала одежду перед сексом, да, но для мужчины не раздевалась никогда.
После изнасилования противно стало само ощущение, что кто-то снимает с нее одежду, обнажает, трогает. Со временем
следы, оставленные теми извергами, прошли, но тело все помнило, болело и не выносило прикосновений. Раньше
чувствовала себя унизительно и беспомощно. Долгое время не могла позволить Артёму раздеть себя только потому, что
боялась: не дай бог, именно его руки вызовут эти противные чувства. Боялась не только чувства гадкие вновь испытать, но и
физические ощутить симптомы. Не хотела, чтобы после Артёма мучили зуд и жжение, а тело покрылось сыпью. С Антоном,
бывало, уже через пару часов «цвести» начинала. Поэтому наутро после секса с Гергердтом первым делом побежала к
зеркалу искать на себе красные пятна. Нет, чистое оно было, а отметины, которые теперь украшали ее грудь, имели совсем
другой характер. Ей это нравилось — что Артём оставлял на ней свои следы. Она их рассматривала. Им улыбалась.
Помнила, как они получались. Когда Гера раздел ее сам, беспомощность свою все же осознала, но другая она с ним, —
слабость та не унизительная, а от дикого желания, от приятной истомы, от возбужденной дрожи...
А теперь она раздевается для него. Он пристально наблюдает за ней сидя на кровати. Сидит и смотрит, не отрываясь, как
она избавляется от одежды.
Рада начинает с брюк (жакет скинула вместе с пальто, в гардеробной на первом этаже), освобождает из петель две мелкие
пуговицы на широком поясе. Расстегивает молнию. А пальцы непослушные — подрагивают; руки предают — наливаются
свинцом по самые локти. Эти ее брюки очень узкие. Они плотно обтягивают бедра, так что аккуратно снять их, чтобы ткань
мягко соскользнула с ног, не удается. Приходится крепко вцепиться в край и, стягивая, чуть собрать его в кулаках. Но вот
брюки сваливаются на пол. Дружинина мысленно радуется, что на ней нет колготок или чулок. Не представляет, как снять их
красиво. Не сможет. Пальцы неуверенно принимаются за черные пуговицы белоснежной рубашки. Постепенно ее полочки
расходятся в стороны, являя взгляду грудь, еще прикрытую бюстгальтером, который по цвету сливается с кожей. Теперь
сбрасывает блузку с плеч. Тянет вниз, оголяя спину, вытаскивает руки из рукавов. Черт, забыла расстегнуть манжеты!
Она с треском сдергивает все с себя. И ему чертовски нравится, что движения ее неровные, в них нет попытки соблазнить. А
его не нужно завлекать или обольщать, он по ней с ума сходит. Поэтому так заводит ее торопливость, за этой небрежностью
скрывается острое возбуждение.
Когда на ней остаются только трусики, Артём протягивает руку. Рада цепляется за нее и подается вперед, с облегченным
вздохом забираясь ему на колени. Обнимает за плечи, обвивает ногами. У него не хватает сил ждать, пока она спустит
сексуальное кружево с бедер. Жалкие полоски не смогут помешать чувствовать ее.
Она совершенно пьяна. Нет, не от алкоголя, выпила не много. Она пьяна от свободы, которую вдруг почувствовала, когда
призналась в своем желании. По дороге домой наплела всякой чуши. Сказала, что хочет до конца, что ей все равно, даже
если вдруг ее накроет очередной флешбэк. Плевать. Это все на совести Геры. Сам виноват, раз с ней связался. Она
сегодня хочет получить свое удовольствие.
— До конца, слышишь? — повторяет то, что сказала в машине.
А ладони глядят его широкую спину, еще защищенную рубашкой. Забавно: она уже голая, а он еще и не думает раздеваться.
— Слышу, — усмехается ей в шею.
— А то я тебе мясо тоже буду недосаливать, недоперчивать и недожаривать. Все у тебя будет наполовину...
— Мне нельзя наполовину, я буду страшно злой. Ну, или буду питаться в ресторанах.
— Только попробуй. Я тоже начну ходить по ресторанам.
— Только попробуй.
Она жадно прижимается к нему всем телом и стонет.
— Все, да? — У него так приятно меняется голос, становится глухим и хриплым от желания.
— Что все?
— Крышу снесло от секса? Это нормально, у всех баб к тридцати годам сносит. Обожаю дамочек бальзаковского возраста.
Это не малолетки какие-то, что раскинутся в постели с видом: давай, ублажай меня. Такие дамочки уже понимают, что такое
секс и зачем мужик нужен в постели. Они точно знают, чего хотят. И дать могут столько же. Они точно знают, зачем приходят к
мужчине в кровать...
Надо же, мерзавец какой, целует ее и говорит про каких-то баб.
— Вот ты негодяй, — сдавленно смеется Рада.
— Изверг, — припоминает ее слова.
— Угум-м… Но тебе повезло, я сейчас в таком настроении, что ты даже по лицу не получишь за то, что вспоминаешь каких-то
баб. А главное, именно это я и собираюсь сделать, Гера. Раскинусь на кровати, а ты будешь меня ублажать. — Она смеется
и, немного запрокинув голову, выгибает шею, а Гергердт, пользуясь моментом, задерживает ее подбородок большим
пальцем. Она, скованная его жестом, глубоко вздыхает и замирает.
— Как хочу? Ублажать. Как хочу? — уточняет он, коротко целуя шею.
Рада уже не в состоянии думать связно, поэтому соглашается безвольным шепотом:
— Можешь начинать. Но сначала разденься.
Она сама расстегивает его сорочку, распахивает ее, на удивление быстро справившись с пуговицами. Прижимается губами к
крепкому плечу, втягивает родной запах его кожи и Авентуса, — аромата, который стал ассоциироваться у нее только с
Герой. Проводит языком по красноватой полоске у него на шее. Она еще не исчезла, еще напоминает им обоим о том, что
случилось той ночью, когда она сорвала цепочку.
Рада точно знает, что Артёму нравится. Уже изучила все его чувствительные места. Его предпочтения. Гера умеет от секса
получать удовольствие. Не все на это способны. Он умеет полностью расслабляться и в кровати ни о чем не
заморачивается.
Берется за ремень. Все-таки есть что-то особенное в том, если женщина, сгорающая от желания, сама стаскивает с мужика
штаны. А говорила, что раскинется на кровати… А сама ласкает его рукой. У нее такие нежные руки. И губы у нее тоже
нежные, они умеют доставить ему удовольствие. Рада знает, что, когда берет его твердую плоть в плен своего горячего рта,
лишает его способности думать и шевелиться.
Но он сжимает ее запястье, тянет на себя, и Рада, разгоряченная, сама рвется к нему. Он немного приподнимает ее.
Отодвигает промокшую полоску трусиков в сторону. Каждый раз, когда рука попадает ей в трусики, и он находит ее там
влажную, его перекрывает от восторга и осознания, что его девочка хочет его, что она для него уже готова.
Они целуются, с упоением лаская друг друга языками. Артём не убирает руки и все гладит ее между ног. Дразнит. А она уже
не может терпеть. Они целовались в машине, целовались в лифте. Надолго застряли у входной двери. Потом внизу в
гардеробной. И вот, наконец, добрались до спальни. Кажется, она кончит, как только он войдет в нее.
— Что моя девочка хочет?
— Только тебя.
Он направляет ее, поддерживая за ягодицы, и она со стоном садится на него сверху. Получая его в себя, задыхается от
полноты. И пока она переводит дыхание, дрожащими руками опираясь на его плечи, он стягивает с себя рубашку. Помогает
Раде двигаться, сама она слишком напряжена от желания. Приникает губами к груди. Ее так очень удобно целовать, ласкать
языком твердые соски. Природа создала женскую грудь невероятно привлекательной. Не хочется выпускать ее изо рта.
Артём оставляет на бархатной коже влажные следы, зализывает свои легкие укусы. Всегда боится сделать ей больно от
собственной несдержанности. Она же такая нежная. И не с особой силой целует ее, но все равно следы остаются.
Сам себе врет. С трудом справляется с собой. Сожрал бы ее всю. Раду.
Ведет ладонями по спине. Потом снизу вверх от самой равнины живота, по плоским ребрам, по выпуклости идеальной груди,
гладит ее, задерживается на острых вершинах. Ощущая под ладонями напряженные горошины, снова приникает к одной
горячим ртом. А Радке нравится, она стонет все громче и внутри становится горячее. Обхватывает пальцами его шею,
пробирается к затылку, гладит по волосам. И просит:
— В душ. Хочу смыть с себя все. Косметику.
Ей так не понравился этот их аккуратный секс до дня рождения, что поклялась: дома смоет с себя все. Хочет нормального
секса, такого, какой обычно бывает с Герой. Хочет небрежного, развязного, острого.
Он в этот раз не против того, чтобы она приняла душ. И совсем не против, чтобы пойти с ней. Пусть смоет эти духи, которые
защищают ее получше любой одежды, так насыщенно обволакивает ее этот аромат. Словно стена — не пробиться. А
хочется слышать запах ее кожи. Чувствовать.
— Только вместе, — предупреждает Рада и, отталкиваясь, соскальзывая с его колен.
Не хочет, чтобы Гера просто ждал ее в постели. Боится отпускать его от себя хоть на минуту. Вдруг на нее снова накатит. Так
не хочет она потерять ощущения, которые сейчас кружат голову и разрывают внутренности — слишком ценные они. Долгое
время бывшие для нее недостижимыми. Пусть он будет рядом. Да и вообще, можно продолжить в ванной. С Герой трахаться
можно везде.
Рада смывает макияж, стоя перед зеркалом у раковины. Не вытирая лицо, незачем же, шагает к Артёму под душ. Он
установил приятный режим подачи воды: «дождь». Вода льется сверху мягкими теплыми каплями, а не хлещет струями,
ласкает, а не бьет по плечам.
— Помыть тебя? — спрашивает он.
— Я тогда к тебе пришла просто холодца поесть, а сейчас, само собой, позвала тебя в душ, только чтобы ты меня помыл.
Он со смешком прижимает ее к стене. Она неприятно холодная, но Раде все равно. Холод этот не чувствуется. Сверху
теплая вода льется, а руки Артёма рождают внутри пожар. Он целует ее, крепко стискивая. Привычно несдержанно и жадно.
Искусно ласкает ее губы. Скользит ладонью по бедру, приподнимает его, заставляя закинуть ногу на себя. Рада, требуя
продолжения, стонет от удовольствия, подается к нему, приподнимается на носочек, сама вверх тянется, хочет, чтобы
скорее взял ее. Входит в нее неглубоко, их поза не позволяет погрузиться в нее до упора, как хотел бы сам, но менять что-то
не спешит. Изводит. Не дает расслабиться.
Когда Рада начинает разочарованно всхлипывать, он вытаскивает ее из душа, толкает к гранитной стойке перед зеркалом.
Она опирается на нее руками и переводит дух. Смотрит на себя горящую, обезумевшую. С мокрыми, прилипшими к плечам
волосами, с блестящим от воды телом. А он сзади. Убирает волосы на одно плечо. С них бежит вода. Но и мысли нет, чтобы
потянуться за полотенцем. Пусть хоть мир рухнет.
Она видит в зеркало, как он целует ее шею, как он ласкает ее. Трогает грудь, гладит живот. В самом низу и, наконец, там, где
его руки более всего нужны. Не только руки, но пусть так. Раздразнил уже. Теперь пусть ласкает ее там, заставит вздрогнуть
всем телом, взорваться, сбросить часть сексуального напряжения, которое вот уже который час держит в жесткой
сладостной клетке. Каждое прикосновение к влажным набухшим складкам доставляет то ли муку, то ли наслаждение, но Рада
не может выдавить из себя ни звука. Она только дрожит от каждого мягкого движения его пальцев, оттого как он погружает
их в нее и начинает ласкать изнутри. Разрывается от наслаждения, чувствует, как ей хорошо, видит, как он это делает.
Завороженно смотрит на их отражение и не может оторваться. Не может стонать. И дышит с трудом, приоткрывает губы,
коротко хватая ртом воздух, переводя взгляд то на свое лицо, искаженное истомой, то на его руки, держащие словно за
самые нервы, то на Геру. На то, как целует он спину и плечи, как любуется розовыми отметинами на коже. И сразу то место,
которое он целует, чуть выше ключицы, жжет огнем. А она так и не может выдавить из себя ни стона, хотя волна
удовольствия рвет изнутри немым криком. Но она сдерживается, словно будет уличена в чем-то постыдном.
Рада всегда была скованна в сексе. Не от смущения и стыда, а от постоянного контроля. Всегда контролировала себя и
партнера. Боялась чувственности, боялась боли, боялась провалиться в бездну. Уклонялась от ласк, избегала
откровенности. Что может быть откровеннее секса? Но у нее с мужчинами ее не было. Были искусные позы, фантазия, но не
было жаркой волны по телу, дрожи; не было румянца, заливающего щеки. Не было ощущения, что каждым вздохом своим и
стоном в чем-то признавалась.
До Геры она каждым стоном своим врала. Не могла переступить какую-то грань. С Герой там побывала. За той гранью. Он
ее туда не подвел, а зашвырнул. Думала, никогда больше не захочет. А теперь снова хочет. И не алкоголь тут виноват. Она
Геру хотела еще до того, как выпила первый бокал вина. Весь вечер. Потом не выдержала и написала сообщение. Чтобы
быстрее попасть домой, в постель. Надоел этот чужой дом и вокруг чужие, хоть и дружелюбные люди. Разговоры
осточертели, в которых она для себя не находила никакого смысла.
Раньше боялась близкого контакта и тесного прикосновения, а теперь руки Артёма, стиснутые в кольцо, открывали новые
пути. Теперь, крепко сжатая в его объятии, она освобождалась. Раньше не понимала, как можно любовников застукать.
Смеялась. Думала: бред. А сейчас поняла: потому что мир вокруг исчезает. Ничего не заметишь, не услышишь ни шороха, ни
взрыва. И она оглохла, и стала бесчувственная ко внешнему миру, а живая осталась только для него. Для Геры.
Он разворачивает ее к себе. Целует в губы. Шею. Грудь. А ей не нравится, что он убрал руки.
Она давит ему на плечи.
— Что? — Прикусывает ее нижнюю губу.
— Гера, пожалуйста…
Она глубоко вздыхает и настойчивее давит ему на плечи. Закрывает глаза в ожидании, чувствуя на животе горячие поцелуи.
Шире раздвигает бедра, переживая на их внутренней стороне легкие покусывания. Вздрагивает и срывается криком от
легкого прикосновения языка к болезненно набухшему клитору. Теряет дыхание от нежнейшей ласки. Натягивается как
струна, готовясь вот-вот погибнуть в сладких судорогах. Снова опускает ладони Артёму на плечи, касается кончиками
пальцев влажной кожи и вдруг распахивает глаза, одергивая руки. Что-то заставляет ее сделать это — посмотреть вниз.
Сама не знает, что. Может, то, что коснулась его. Он же не первый раз ее так ласкает, но она никогда не трогала его. Не
видела этого. На миг Рада забывает об удовольствии. Есть в этом что-то необыкновенно волшебное и откровенно
пробирающее — видеть, как твой мужчина ласкает тебя языком в самом интимном месте. Только бы он не посмотрел… А он
смотрит. В этот момент смотрит ей в лицо, и ее прошибает горячее смущение. И смятение. И дрожь. И безмерное
наслаждение…
Рада расслабляется, с громким стоном выдыхает ненужное напряжение, едва касаясь, ведет пальцами по гладкой коже,
трогает крепкую мужскую шею, жестковатые волосы на макушке. И разбивается дрожью неземного удовольствия, цепляясь
за край стойки, чтобы не упасть в слабости. Хорошо, что Гера быстро прижимает ее к себе, и она, дрожащая, утыкается лбом
в его плечо. Голова кружится, тело звенит оргазмической дрожью.
— Тебе нравится? Ласкать меня так. Или ты просто угождаешь? — слабо обнимает его за плечи и говорит в губы.
— Нравится.
— Точно?
— Точно.
Дурочка… Спрашивает еще. Конечно нравится. В подтверждении своих слов скользит ладонью по животу вниз и нежно
погружает пальцы в ее влажность. Рада вздрагивает всем телом. Она еще сплошной оголенный нерв — не притронуться.
Сейчас и помыться бы не смогла.
— Подожди, — шепчет обессиленно она, и Артём, чувствуя ее неудобство, убирает руку.
Сумасшедшее ощущение — ласкать языком свою женщину. Вылизывать сокровенное местечко. Чувствовать языком ее
дрожь, ее удовольствие. Заряжаться ее напряжением. Слышать, как она стонет, видеть, как она раскрывается, как в
каждом рваном вздохе отдает себя и каждым всхлипом просит освобождения.
А до Рады в его постели всегда было переменчиво. Одна уходила – приходила следующая. Все разные, но одинаковые в
одном — абсолютно далекие ему. Холодные душой. Неизвестные. А она сразу — своя. Он с жадностью слушал ее голос, с
упоением целовал накрашенные губы, несмотря на то что терпеть не мог помаду. Много чего именно с ней он делал с этим
чувством. Он с упоением начал жить. Заболел ею. Залихорадило. С ума сошел. Она его называла больным и озабоченным, а
у него просто нет времени на какие-то проволочки. У него слишком мало времени на жизнь с ней.
Ей хорошо сейчас, но он хочет для нее другого удовольствия. Хочет быть в ней, еще раз почувствовать ту обжигающую
пульсацию. Но больше всего на свете он желает, чтобы у нее все получилось нормально. Без страха и флешбэков. Чтобы
после секса ей не пришлось глотать транквилизаторы и бежать от него на край света.
Он заглядывает ей в лицо. У нее на губах играет слабая довольная улыбка, он трогает эту улыбку. Она приоткрывает губы,
прикусывает и облизывает его палец.
— Как ты хочешь? — Мягко целует ее, пока она переводит дыхание и немного успокаивается.
Она глубоко вздыхает. Хоть как, лишь бы это было глубоко и сильно, как тогда, когда она кончила с ним первый раз. Дорого
дался ей тот раз, но тех ощущений, что испытала, ей никогда не забыть. Теперь хоть с болью, но повторить бы все. Она точно
помнит, что хорошо ей сделалось с самого начала. Она сидела на столе. Это было почти так же, как сейчас. Все с этого
началось.
— Вот так хочу, — обхватывает его ногами, обнимает руками за плечи, притягивает плотно к себе. Плевать, что тут не очень
удобно, и она, вероятно, долго так не выдержит. Но сейчас хочет только так. Уже можно продолжать, уже ощущается пустота,
которую заполнить может только Гера.
Он осторожно входит в нее, стараясь не доставлять неприятных ощущений. От его движений тело снова наливается
удовольствием и тяжелеет. Он погружается в нее, наполняет, а потом жестоко отнимает ощущение полноты. Медленно
двигается, беспощадно растворяя ощущение реальности. Она теряет его практически сразу. Потому что уже готова принять
от него абсолютно все, от Геры. Что бы он сейчас с ней ни делал, она готова. Она как сорванная пружина. Без замков, без
застежек. Кажется, что последние несколько лет ее вкручивали в землю, как винт, а теперь резьба сорвалась. Напрочь.
Хотя сорвалась Рада, наверное, в ту ночь, когда сама к Гергердту приехала.
— Пойдем в спальню, — зовет его и тут же думает, что, если он просто отпустит ее, она не дойдет на своих ногах. Колени
дрожат. Тело непослушное. Ее оно не слушается, оно слышит только Артёма и ему отвечает.
Он подхватывает ее крепче, несет в спальню, ставит у кровати. Едва ноги касаются пола, она разворачивается у него в
руках и прижимается к нему спиной. Тяжелое дыхание совсем останавливается.
— Хочу так… Хочу так, как в прошлый раз, — быстро шепчет. Не уточняет, что имеет в виду, думая, что он и так поймет, о
чем она говорит.
Она кончила, когда он был сзади. Пусть с болью, но у нее получилось. Он знает.
— Ложись… — Хватает ее за талию, чтобы развернуть.
— Хочу, — твердит упрямо. Стискивает его запястья. Обнимает себя его руками. — Я же знаю, что это ты.
Он тоже знает. Что в тот раз она была такая же возбужденная, завелась с пол-оборота, с готовностью принимала его и
отзывалась на каждую ласку. А потом ее накрыло. Именно в этой позе. Когда он брал ее сзади, обезумевший, озверевший от
возбуждения. Голодный. А вдруг ее снова накроет, а он не поймет. Если они сейчас начнут вот так, то он не сможет
остановиться. И так на краю стоит, вот-вот слетит в пропасть. Артём крепко держит ее за талию, а у самого дрожат руки.
Бешено колотится сердце. Легкие рвет от нехватки кислорода. Уже кружится голова.
— Ложись! — Толкает ее на кровать, небрежно разворачивает на спину. Рада недовольно, но затихает.
Наваливается на нее, опираясь одним локтем у нее над плечом. Порывисто целует, сжав пальцами ее челюсть.
— Знаешь… — шепчет хрипло. — Пой давай…
— Что? — переспрашивает.
Он хрипло смеется. Снова целует ее распухшие губы. Она, наверное, уже ничего не чувствует, он поцелуями ее сегодня
замучил.
Рада понимает, что Артём на пределе. Минутная передышка позволила взглянуть на него без страстной туманной дымки.
Такое напряженное у него лицо. Чуть влажная кожа, но не вода то, а его пот, его испарина. И движения все грубоватые, но не
от грубости. Он перестает ее целовать, отталкивается, смотрит сверху. Что он там высматривает в ее глазах, Раде
непонятно. Поворачивает ее на бок и устраивается сзади, прижимая крепко к себе. Тут же чувствует, как она ощутимо
расслабляется в его руках, принимая первые неглубокие толчки. Но движения его становятся все глубже и с каждым ее
стоном — все резче.
Не знал даже. Бывает такое. Когда свое наслаждение теряется. Захлебываешься в Ней. Тонешь. Струишься по влажной
коже. Падаешь в ее глаза. Дышишь только ее криками. Оказывается, бывает.
И совсем не плохо спать постоянно с одной женщиной. Просто отлично — знать каждую клеточку ее тела, читать мысли,
ловить пальцами дрожь. А ему так нужна ее дрожь. Очень нужно испытать с ней все еще раз. Видеть изогнутое судорогой
красивое тело, искаженное страстью лицо.
Когда понимает, что Рада близка к оргазму, переворачивает ее на спину, чтобы видеть глаза. Она тоже должна его видеть.
Снова сливается с ней в одно целое, совсем перестает отделять себя от нее. Доводит до беспамятства, пьет ее дикий крик.
Ловит на губах рваные вздохи. Она пытается отвернуться, но он держит ее лицо в ладонях. Расчлененная наслаждением,
она кусает его ладонь. Сильно. Если ей так же хорошо, как она укусила...
Отпускает себя.