Глава 28
Но только условие: как угодно, что угодно, когда угодно,
но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер,
ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры.
Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая!! Броня!!!
Плотные шторы едва цедят новый день, поэтому комната все еще полна больше тени, чем света. Рада просыпается одна.
Тело, будто сбросившее гнет забот и проблем, растекается на постели бесформенным кулем. И вставать не хочется, но
голод напоминает о себе желудочной тоской.
Накинув халат, она спускается на первый этаж, где ощутимо прохладнее, чем в спальне. Впущенный в открытое окно холодок
тут же забирается под распахнутые полы, хватает за голые колени, нагоняя на кожу мурашки. Впрочем, они, мурашки, могут
быть от другого — что собирается сказать она что-то очень важное.
Артём, увидев ее, идет закрывать окно.
— Доброе утро. Сварить тебе кофе? Пойдем позавтракаем.
Рада в ответ улыбается, затягивает пояс и, вздыхая, садится на нижнюю ступеньку лестницы, чуть пошатнувшись, как
неуклюжая птица.
Трясущимися пальцами набирает сообщение:
«Я беременна. Уже одиннадцать недель», — отправляет и смотрит в экран телефона, ожидая ответа.
Что-то падает, катится по полу…
Вскидывает глаза и кричит со смехом:
— Гера, я беременна! Слышишь?! Я беременна от тебя, негодяй ты такой! Теперь ты просто обязан на мне жениться,
попробуй только не женись! Одиннадцать недель уже, Артём! — теперь плачет радостными слезами, захлебываясь от
счастья.
Точно так же она плакала, когда узнала про беременность. На следующий день после того, как Артём написал ей смс-
сообщение, сделала тест. Ей тем утром вдруг подумалось, что подозрительно долго у нее нет месячных. Дольше, чем
обычно. Но ни на что особо не надеялась, увидев две полоски, не поверила. Повторный тест тоже не убедил, пошла к своему
врачу, чтобы отсечь окончательно все сомнения.
Но сердечное, как часто водится, противоречит разумному. Когда шла по улице, сердце уже верило, чувствовало, а глаза
жадно искали что-то в витринах, ловили в лицах прохожих, нечто давно забытое, наверное, надежду, наверное, свои
несбывшиеся мечты.
Немного погодя, после визита к гинекологу и результатов ультразвукового исследования, надежда эта превратилась четкое
ощущение конца, но не того, что перекрывает кислород, а такого, который открывает второе дыхание. Она сидела в
коридоре, неизвестной тяжестью прижатая к креслу и четко чувствовала, что закончилось что-то в ее жизни. Пришел конец
плохому и тяжкому. Тому, что постоянно дергало ее назад, хватало не вовремя за руку, заставляя поскальзываться на
ровном месте.
Рада все еще держит телефон, точно ждет ответа, и тут понимает, что он ей не нужен, — ни ответ, ни телефон, — сует
мобильный в карман, обхватывает руками колени, смотрит Гергердту в спину; он вздрагивает, словно от этого взгляда его
прошибает ознобом, стоит бездыханно еще секунду-две, потом срывается с места.
— Сколько? — переспрашивает он, не то улыбаясь, не то ухмыляясь непослушными губами и садясь перед ней на корточки.
— Одиннадцать недель, — роняет она с внезапным облегчением. — Представь, а мы и не знали, меня же не тошнит и на
соленое не тянет. А в тот раз так сильно тошнило…
Он на ее слова прикрывает свой рот ладонями, складывает те домиком, словно боится сказать что-то лишнее сейчас и
ненужное. Никогда до этого времени не знал ощущения удавки на шее. Никогда.
— Ты захотел, чтобы я надела платье, я его надела. — Предполагаемый диалог становится монологом, потому что Гера
никак не начнет говорить. — Теперь ты должен захотеть, чтобы я родила. Ты должен. Тогда я рожу. Понимаешь? — она
подается к нему с той верой в глазах, какая вечно живет в любящих женщинах. — Без тебя я потеряю то, что ты мне подарил.
Если выйду за эту дверь, то рассыплюсь, развалюсь на куски и все потеряю. Я одна не смогу. Без тебя я не смогу сберечь
то, что ты мне подарил. Я просто его не выношу. Без тебя он не родится. Я точно знаю. Да, когда есть ребенок нужно жить,
даже когда тебе не хочется. Но если мне придется отсюда еще раз уйти, я рассыплюсь на куски вон там за порогом.
Развалюсь. И все потеряю. Просто ты должен захотеть, а одной у меня не получится… — Ее слезы становятся горькими, и
она перестает говорить.
Не может, да и не хочет снова говорить о своем страхе. Срок, на котором потеряла первого ребенка был близкий к этому. Ей
главное перешагнуть черту. Без очередного кошмара, без флешбэка, без взмокшего ледяным потом тела. Ей бы только
перешагнуть…
Одиннадцать недель. Одиннадцать недель!
Он тяжело молчит. Не потому, что нечего сказать. Одна единственная мысль стучит в висках: она уходила от него
беременной.
Лучшего наказания для него придумать невозможно. Если кто-то решил его за что-то наказать, то лучше не придумаешь.
Всю жизнь думал, что никогда не допустит, не сделает того, что сделали с ним его родители, а получается, поступил так же —
будто свое дитя на улицу выгнал. Рада была уже беременна, когда он позволил ей уйти, собственноручно отправив домой с
водителем. За эти две недели могло случиться все, что угодно. Она могла и ребенка потерять.
Это осознание обжигает нутро адским огнем, и с ним сгорает что-то раньше важное, вся его жизненная опытность
становится глупой рядом с этой возможной непоправимой потерей. Горит уставшая душа мгновенным неизвестным страхом,
превращается она в пепел, но там внутри, среди обугленных смешных и уже ненужных истин, уже что-то шевелится,
ворочается, жаждет ожить. Алчет выплеснутся во вне каким-то словом, действием, рывком. Но еще не ослаб этот обруч на
горле, что мешает говорить, дышать.
Сбросить бы с себя ледяные пальцы, схватившие затылок, вынырнуть из вязкой душной волны.
Рада плачет, о чем не должна, просит, о чем не следует. Артём сам хотел того же. Сам был готов молить кого угодно, чтобы
она забеременела от него, чтобы ему родила. Но у них не получалось. И он перестал ждать. Смирился, что, возможно, не
имеет права получить от нее чудо, а потом это чудо — дитя свое — кормить той же рукой, которой скармливал насильнику
стеклянную крошку. Но так хотелось надеяться, что глазами собственного ребенка увидит то, что давно забыл.
Но она забеременела. Значит, он имеет право. На нее. На своего ребенка. На всегда.
Она забеременела, значит, она Его — навсегда.
— Не надо меня об этом просить. Я больше не обещаю быть хорошим мальчиком. Буду сворачивать головы, если кто-то на
тебя косо посмотрит. Мне на все плевать, к тебе никто не подойдет. Без меня ты и шагу никуда больше не сделаешь. Никуда
и никогда. Только со мной. Всегда со мной. Везде со мной!
Рада опускает взгляд, подносит ладонь к лицу тыльной стороной, чтобы стереть слезы, а он поднимает отяжелевшие руки,
сжимает ее голову, целуя горячий лоб, висок, волосы, стискивая ее плечи.
— Ты бы не пришел ко мне сам. Я просто знаю, что ты бы не пришел, — шепчет ему в шею.
— Я позволил тебе уйти не для того, чтобы потом гоняться за тобой и портить тебе жизнь. — Поднимает ее со ступеньки.
— Ага, но постарался сделать все, чтобы я не могла без тебя жить.
— Я все правильно сделал.
— Гера, ты не можешь сделать все правильно. Потому что ты не знаешь, как правильно. А я знаю. Поэтому я не стала
утруждать тебя и сделала все сама: купила кольца и позвала тебя жениться на мне, — в улыбке Рады появляется
уверенность. Она черпает ее из собственных слов, из вчерашнего дня, из смеха, с каким встречала несколько часов назад
его прямой недовольный взгляд.
— Ну, раз ты все так продумала, то и дату бракосочетания, наверное, выбрала. Ни за что не поверю, что не выбрала день.
Чем тебя кормить теперь? — Он перескакивает с мысли на мысль, восстанавливает поток сознания, как будто выпрыгивая
из бурного ручья и входя в тихую реку.
— Чем-нибудь, — усаживается она на высокий стул, дрожа от легкого озноба, но уже успокаиваясь. — А ты?
Не от холода ее морозит, это волнение выходит дрожью, это сердце, уже разогнавшее по телу кровь, выдавливает сквозь
поры остатки переживаний и застарелого страха.
— Мне все равно. Совсем. Абсолютно все равно. Когда захочешь, тогда и поставим штампы, тебе ж главное паспорт новый
получить.
— Да. Такая фамилия красивая, благородная, — улыбается она мечтательно.
— Так и просится на какую-нибудь корочку. Кандидата каких-нибудь наук. Может, мне уже диссертацию написать? По
филологии.
— Гера, тебе не поможет, — смеется Рада. — Не порти свою репутацию этой дрянью. Тебе незачем.
— Почему? Сейчас это модно, статусный сразу стану, уважаемый. Нет, ты не смейся. Построить дом, родить сына и
написать диссертацию, — усмехается он и варит кофе. Рада кивает на его немой взгляд. Кофе ей можно. Она не пьет его в
таких количествах, чтобы он как-то мог ей навредить. В одной чашке с утра нет ничего дурного.
— Кстати, не видно же еще, кто там у нас? Рано еще, да?
— Рано, через месяца два, чуть больше, точно будем знать, — улыбается Рада греет руки о тонкий горячий фарфор.
Кофе у Гергердта дома — у них дома! — совсем другой. Ароматный, насыщенный, тянущий за собой бесконечные
воспоминания. Сколько выпили они с Артёмом вот таких утренних чашек, с разным настроением, со всякими мыслями. Так
повелось у них: кто первый встал, тот варит кофе. То он, то она. Чаще — она, потому что поднималась с постели раньше и
легче. А сейчас так приятно сидеть и просто слушать скрипы, шорохи, стуки, которые сопровождают приготовление завтрака.
Они заполняют ее, эти звуки и ароматы, замещают ее внутреннюю пустоту, которая образовалась, когда она ушла отсюда
пару недель назад.
— Хреново, да? Сразу бы написали на тесте: «Поздравляем! У Вас будет дочь». Или сын.
— Садись уже, — тянет его к стулу, — Гера, скажи, что ты первое подумал, когда увидел сообщение.
— Зря ты это спросила. — Он крепко уселся, и в его темном взгляде появилось напряжение. — Я и так держусь, чтобы не
сказануть чего-нибудь этакого. А то беременным, вроде как, волноваться нельзя. Очень не рекомендуется.
— Ну, что? — не отстает она.
— Смеркалось — вот что! Во-первых, почему ты мне не сказала об этом вчера. Во-вторых, почему не сказала мне еще
раньше. А когда, кстати, стала известна сия счастливая новость?
— Дней пять назад.
— Охренеть. Чего ждала?
— Как чего? — развеселилась она. — Готовилась. Я ж не кофе шла попить, а замуж за тебя выйти. К тому же я сразу пошла к
своему врачу, потом кое-какие анализы сдала, потом УЗИ сделала. Не сказала вчера, потому что знала, что начну реветь. А
у нас был бы секс, если бы я вчера сказала?
— Наверное, — хмурится Гергердт, — но не такой.
— Во-о-от, а мне нужен такой. Очень хотелось. Ну хоть разочек. Я же соскучилась.
— У нас это было не разочек.
— Но все хорошо же. И врач сказала, что все хорошо. Просто нам нужно быть осторожными.
Гергердт вздохом выражает все свое недовольство.
— Ладно. Что там с датой? Придумала?
Таинственная улыбка загорается на ее лице:
— А ты помнишь, когда я к тебе жить переехала?
— Помню.
— Я хочу регистрацию в этот день.
— Третьего ноября? Мармеладка, слезь с люстры, ребенка надо в браке родить, ты же не слониха год вынашивать.
— Так я и не про будущий ноябрь говорю. А про ноябрь прошлого года.
Гергердт молчит некоторое время и усмехается:
— Я тащусь, дорогая редакция. Вот это заявочка.
— Да-да. Ты же говорил, что можешь сделать для меня что угодно. Вот и сделай. Я была счастлива с тобой все эти дни и не
хочу ничего начинать заново. Не надо мне новое счастье — все с чистого листа. Верни мне мое «старое» счастье. Мы жили
как семья. Разве нет?
— Если тебе это так важно, — соглашается Артём. — Если ты так хочешь. Мне правда все равно, какое число будет стоять в
штампе и свидетельстве.
— Очень.
— Если уж отматывать, то дальше. Не третье ноября, а тот день, когда я тебя на машине переехал. Ты уже тогда была
обречена.
— Точно. Ты бы от меня не отстал.
— Конечно, не отстал бы. Я и не собирался отставать. Ни за что на свете.
— Вот наглый ты какой. Без тормозов.
— Нет, я, как честный человек, сбил — женился.
— Какого числа?
— Двадцать шестого сентября.
Рада смеется.
— Хорошее число. Мне нравится. Очень нравится. Я прям очень хочу быть уже полгода замужем. У нас скоро первая дата.
Будем отмечать.
— Обязательно.
— Хочу, Гера, хочу! — порывисто восклицает она и обхватывает ладонями его лицо. — Очень хочу регистрацию двадцать
шестого сентября. Чтобы она уже была!
Она смеется, и вся светится от счастья. Нельзя не верить, что для нее это важно. Невозможно в это не поверить.
— Будет тебе двадцать шестого. Главное, побыстрее все сделать, не люблю этой возни с бумажками.
* * *
— Мама звонила, я сказала, что буду здесь, если хочет увидеться, пусть приезжает сюда. Ты не против? — предупреждает
Рада как бы между прочим.
— Сначала приглашаешь маму, а потом спрашиваешь, не против ли я.
— Эм-м-м, — закусывает губу.
— Почему я должен быть против? Наоборот, всем сердцем горю увидеться с тёщей. — Гергердт не упускает возможности
поёрничать.
— Ох, Артём, не язви.
— Что ты, какой тут язвить, я даже волнуюсь.
Рада вздыхает и, устало прижимаясь к спинке, поглубже усаживается в кресло. С неохотой смотрит на разбросанные по
кровати вещи и документы. Все это надо сложить, кое-что рассовать по местам, кое-что взять с собой, убрать постель в
шкаф, накрыть мебель, в общем, сделать квартиру неживой и нежилой.
Все бы ничего, да только нежелание встречаться с матерью нагоняет на нее тоску и уныние. Известно, что ничего хорошего
из этого не выйдет, но по-другому никак. Встреча неизбежна. Они с Артёмом уже поженились, поставили штампы, получили
свой первый семейный документ, Рада — новый паспорт, на новую фамилию. Родителей надо поставить в известность,
сообщить об изменениях в ее жизни, о новом повороте, а лучше сказать, о новом пути, с которого Рада Гергердт
сворачивать не собирается. Но при всем при этом совсем не представляется, как о таком сообщать. Сама идея
традиционного семейного ужина кажется полным абсурдом. Абсурд это и есть. Страшит и вызывает отвращение не
возможная волна упреков и острых слов со стороны матери, а мысль, что несколько часов кряду придется сидеть,
лицемерить и говорить о пустых, но как будто существенных вещах.
— Хочешь, я открою? — предлагает Артём, когда раздается дверной звонок.
— Нет, я сама.
Ей вытолкнуть себя из уютного кресла, в котором пригрелась, стоит больших сил, чем набраться смелости, чтобы встретить
в распахнутых дверях холодный взгляд матери. Почему-то вспоминается не так давно сказанное: «Я всегда хотела для тебя
самого лучшего и не понимаю, почему вдруг стала для тебя врагом».
Рада тоже не понимает, как и когда это произошло, но разочарованно осознает, что томится именно этим ощущением —
будто дверь открывает врагу. Родному человеку так не открывают. Близкому радуются, бросаются обнять, торопятся
спросить и рассказать. А она, еще не впустив мать в квартиру, отчаянно желает, чтобы та ушла. И как же горько, что эти
переживания уже не приносят боли, а лишь скуку, значит ничего нельзя изменить.
— Папа! Я и не знала, что ты тоже приедешь. Ну что ж вы не сказали, что вдвоем, — лицо Рады озаряется искренней
улыбкой, удивлением и радостью при виде отца. Она спешит обнять его. И мать заодно.
— Радочка, так тебя же не дозовешься, ты вся в делах, — смеется отец, привычно мягким деликатным смехом.
Он умеет отделываться полусмехом, полусловом, оставляя за собой недосказанность. В отличие от Ларисы Дружининой,
Вячеслав Дружинин никогда не делится всем, о чем думает.
— Сюрприз, — довольно улыбается родительница и быстро расстегивает пуговицы на пальто, задыхаясь от царящей в
квартире духоты.
— Приветики, — зычно приветствует Гера, выходя из комнаты и застывая в дверном проеме гостиной, прислонившись к
косяку.
Рада не очень вежливо хихикает. Не может себя удержать от смешка, слыша этот наигранно легковесный тон, которым
лучше отдавать приказы. Знает она, если уж на то пошло, появись Артём минутой раньше, мать бы сослалась на что-нибудь,
на ходу соврала, придумала причину и вышла из квартиры, не стала бы даже находиться с Артёмом в одном помещении. И
никакого другого варианта тут быть не может, судя по количеству гадостей, которое Раде «посчастливилось» услышать за
эти месяцы. Но мать уже успевает высвободить из петель крупные пуговицы и взяться за полочки пальто, чтобы распахнуть
их и скинуть с плеч...
— Прям встреча на Эльбе, — усмехается Гера.
— Ты не сказала, что вы вдвоем будете здесь. — Дружинина-старшая отчаянно пытается держать себя в руках, но при этом
не сводит взгляд с Гергердта.
Будучи не в состоянии подавить жестокое любопытство, она внимательно рассматривает его, буквально с головы до ног, как
будто ища во внешнем облике какие-то неизвестные доказательства одной ей известной теории. Обегает глазами лицо,
задерживается на блестящих черных волосах, оценивает, как аккуратно и коротко они подстрижены. Классически по-мужски,
без новомодной асимметрии или чересчур длинной макушки.
Гера, подыгрывая ей, выдвигается из проема дверей в прихожую, распрямляется, шире разворачивает плечи. Тонкий
свитер плотно обтягивает его тело, подчеркивая физическое совершенство и развитость мускулатуры.
— Лариса, что мы, правда, в дверях застряли, — прерывает отец этот молчаливый обмен взглядами.
Рада тайно усмехается. Мать столько раз говорила о такте и хороших манерах, а сейчас ведет себя в высшей степени
бестактно, так неприкрыто внимательно рассматривая Артёма. Хотя, черт возьми, она и сама, когда его полгода назад
увидела, стояла с открытым ртом и жадно искала в нем что-то знакомое и родное, что-то от того мальчика. Не нашла.
— Да куда ж я теперь от мужа денусь. Муж и жена — одна сатана. Я здесь, и он здесь, — легко пожимает плечами, берет из
рук отца пальто и убирает в шкаф.
— Правда? — переспрашивает отец и переводит взгляд на Гергердта.
— Угу, все по закону у нас, по российскому гражданскому, — подтверждает он, — с чем нас и поздравляйте.
— Ну, что ж, ваш сюрприз получился куда лучше, — несколько растерянно улыбается Дружинин, но от этого не менее
радостно. — Это прекрасная новость. Разве есть для отца большее счастье, чем знать, что дочь нашла… свое счастье. Ох,
что-то не получается у меня со словами, так все неожиданно…
Вместо того, чтобы и дальше придумать что-то пафосно-цветистое, отец обхватывает плечи дочери одной рукой и крепко
стискивает, только Лариса Григорьевна стоит с каменным лицом и никак не найдется, как реагировать и чем ответить.
«Каменное лицо», к слову, прилично краснеет, хотя по-прежнему не выражает никаких особенных эмоций.
— Предложил бы отметить это дело, но я за рулем, — говорит Артём.
— Я тоже. Да и неуместно это будет вот так. Давайте день выберем и место, хорошо?
— Выберем. И место, и время, — миролюбиво соглашается Гера, понимая, что вряд ли они в ближайшие дни условятся о
подобной встрече.
Лариса Григорьевна, наконец, оживает, нервно стягивает пальто, между делом убивая мужа взглядом.
— А когда вы?.. Когда же вы это решили-устроили? — Вячеслав Игоревич отступает в сторону кухни, и все тянутся за ним.
— Двадцать шестого сентября мы зарегистрировались, папа.
— Что?! — не выдерживает мать. — Ты шутишь? — Изумлению Ларисы Григорьевны нет предела.
До этого Гергердт полагал, что выражение «позеленеть от злости» весьма образное. Ошибся. Такое бывает. Такое
происходит прямо у него на глазах — цвет лица тещи теперь становится каким-то землистым.
— Паспорт показать? Разве таким шутят, мама? — смеется Рада и выходит из кухни.
Проходя мимо мужа, она чуть касается ладонью его спины, словно хочет набраться от него спокойствия. Вообще, все не так
уж и плохо, отец своим присутствием очень смягчает обстановку, при нем мать всегда ведет себя более сдержанно.
Дружинин вдруг тоже уходит, оставляя Гергердта наедине со своей женой. Ларису Григорьевну явно коробит такое
стремление мужа уединиться с дочерью.
Кончиками пальцев она касается спинки стула, собираясь грациозно присесть, и тогда Гергердт резко подается к ней,
вполголоса говоря то, что хотел сказать с того момента, как увидел ее на пороге квартиры:
— Если ты сейчас скажешь хоть что-нибудь, что расстроит или рассердит мою жену, я тебя придушу. Мне плевать, кто ты.
Если Рада расстроится или разволнуется, я тебя придушу на месте. Это понятно?
Дружинина вздрагивает, впиваясь в его лицо бесцветным взглядом. Но глаза ее быстро теряют равнодушие, наполняясь
страхом, смешанным с презрением. В том, что Гергердт на что-то такое способен, она не сомневалась никогда. Его выпад
только доказывает ее правоту, а муженек дочери даже не пытается казаться лучше, чем есть на самом деле.
Он муж ее дочери!
Женщина еле сдерживается, чтобы не скривиться и яростно терзает память, вспоминая хоть какой-нибудь разговор с Радой,
в котором что-то было бы сказано о свадьбе или регистрации.
Как это все походит на дешевый фарс! Муж и жена! Кольца! Какое двадцать шестое сентября? Что за бред? Какой
сентябрь? Рада еще в октябре жила здесь, в этой квартире.
И он, ублюдок, еще ждет ее ответ!
— Даже не сомневаюсь, — сквозь зубы говорит она.
— И это правильно. Ты всю жизнь будешь делать вид, что безумно счастлива за дочь, поняла? Всю оставшуюся жизнь ты
будешь притворяться, что до одурения рада, что она вышла за меня замуж. Потому что я никуда не денусь, ясно тебе? — Он
придвигается к ней вплотную, говорит прямо в лицо, нагло нарушая личное пространство. Он своей открытой агрессией
сминает ее волю. Дружинина задерживает дыхание, застывая испуганным кроликом, и начинает мелко дрожать. — Можешь
спросить у меня что-нибудь. Один раз. Один вопрос, — предлагает Гергердт и отступает, точно разрешая ей собраться с
мыслями.
— Ты знаешь? Про нее? — обтекаемо и без подробностей интересуется она. Если Гергердт в курсе той трагедии, он поймет.
Если не поймет, то так тому и быть.
— Знаю, — с непонятной улыбкой отвечает он.
Лариса Григорьевна вдруг начинает часто и нервно кивать, будто сраженная болезнью Паркинсона. Сползает с
аристократичного лица высокомерная маска, оставляя женщину неприкрыто живой, вмиг лет на десять постаревшей и
несчастной. Даже косметика на этом другом лице будто выцветает, щеки сереют, а глаза становятся влажными, как у
потерявшегося щенка. Потом она быстро вздыхает, злясь, что показала слабость свою перед Гергердтом, и силой воли
старается снова натянуть на себя непроницаемый вид, хотя с таким же успехом можно пытаться укрыться прозрачным
целлофаном. Отходит к окну, останавливается перед ним, обернувшись спиной. Конечно, не панорамой открывшегося вида
Лариса Григорьевна собирается любоваться. Буквально на глазах она снова превращается в железную леди. Распрямляет
плечи, тянется затылком вверх. Каменеет спиной.
Артём теряет к ней интерес и задумывается, чего Рада так задерживается. Слишком долго ее нет, учитывая, что всего-то
нужно вытащить из сумочки паспорт.
Он оставляет Ларису Григорьевну, идет в спальню, но не заходит туда, из прихожей видя, что Рада стоит посреди комнаты,
обнявшись с отцом. Тот держит ее за плечи и гладит по голове, и что-то очень тихо говорит. Гера не слышит, да и не
пытается, не мешает, снова оставляя их вдвоем.
Через минуту Рада приносит на кухню документ, подтверждающий регистрацию брака. Но Ларисе Григорьевне это уже не
нужно.
— Верю-верю, — рассчетливо-аккуратно улыбается она, точно боится улыбнуться слишком широко или, наоборот, — улыбку
недотянуть. — Ну, что ж, — картинно вздыхает, — Вячеслав, тогда не будем задерживать молодых. Пусть решают свои дела,
что ж мы тут под ногами топчемся.
— Конечно, — соглашается Дружинин и улыбается дочери мягко и загадочно.
— Я провожу, — кивает Рада, понимая, как жутко устала от этой пятнадцатиминутной встречи.