Глава 8
То-есть он говорил?..
Это ещё не значит быть человеком.
Впрочем, это не важно.
— Ой, а отдай мне своего «пиджачка»? А то мой придурок все мозги мне закомпостировал. Задолбал, ей-богу, — заявляет
Наталья, налегая на мартини.
— Забирай, — смеется Рада. — А будешь мороженое? У меня есть пломбир и сироп черничный. Будешь?
— Давай, если уж обжираться, то как без мороженого? — обиженно соглашается Кузнецова. Обижена она не на Раду. На
себя, на мужиков, на весь мир, наверное.
«Пиджачком» Наташка звала Антона. Виделись они несколько раз. Нравился он ей. Неудивительно. Лощеный. Подтянутый.
Всегда при деньгах. Последнее Наташка в мужиках особенно уважала. Последнее перекрывало кучу недостатков. В том
числе, наличие жены, пивного живота и солидный возраст любовника. Почему-то подруга уверена, что размер живота прямо
пропорционален толщине кошелька. Антон стал для нее приятным открытием. Рада усмехалась (про себя, конечно): это
Натка еще Гергердта не видела.
Но с Гергердтом Рада Наташку знакомить не хотела. Незачем. Она и не рассказывала про него ничего, обмолвилась
только, что у нее новый «ухажер». Так она Геру обозвала – ухажером. Что-то мешало ей говорить про него. Хотя Антона
всегда спокойно с подругой обсуждала. Геру не могла. Слишком много струн он затрагивал в ее душе. Все разговоры о нем
больные. А болеть не хотелось. Отболела. Хоть и не вылечилась, но свое отболела.
— Так бросай, раз задолбал, — резонно советует Дружинина, ставя на стол розетки с мороженым. Сироп отдельно. Каждый
сам добавит по желанию.
— Не могу, — бурчит Натка. — Как я без мужика? Сначала нужно нового найти, потом старого бросать. В наше время без
мужика вообще нельзя. Вот если с «пиджачком» срастется, тогда и брошу.
— Наталка, вот ты дура, — говорит Рада. Ласково говорит, по-доброму.
— Все бабы дуры. Я чем хуже? — смеется подруга.
— Ничем, наверное, — улыбается Рада и щедро поливает свой пломбир черничным сиропом.
Наташка всегда вызывала у Рады улыбку. Даже когда искренне страдала, Кузю не пожалеть хотелось, а поржать над ней.
Может, потому что все ее проблемы казались мелкими и надуманными, оттого сочувствовать всей душой не получалось. И
тем не менее Рада к Наташке очень хорошо относилась. Добрая Кузька. Понимающая. Не лицемерка. О своих недостатках
знает — мишурой не прикрывается.
А недостаток у Наташки только один, — хотя для кого недостаток, а для кого великое достоинство, — мужиков она страсть
как любит. Мужики ее, кстати говоря, тоже.
— А что он не пытался восстановить отношения?
— Восстановить отношения, — усмехнувшись, повторяет Дружинина. Ну и определение Наташка нашла! — Не знаю, я на
звонки его не отвечаю. Если бы знал Антон, что я уже к себе переехала, то, может быть, пришел бы. А к родителям он не
заявится. И караулить меня у подъезда у него времени нет. Еще не хвата… — Дружинину обрывает протяжная трель
дверного звонка. Она оборачивается на звук, но не вскакивает со стула, спеша впустить нежданного гостя. Она никого не
ждет. Родители предупредили бы по телефону о своем визите. Гера в командировке. Его уже пять дней нет. Он завтра
вернуться должен. Или послезавтра. С соседями она до сих пор не знакома. Разве это обязательно?
— Радка, иди открой, вдруг счастье привалило.
— Ага, счастье только так и приваливает. Исключительно таким образом. Открою дверь, а мне скажут: «Девушка, вы в
лотерею главный приз выиграли».
— Ну, знаешь, у меня вот не жизнь, а сплошная лотерея: или пан, или пропал. Я вот когда сидела на ж*пе ровно, у меня ничего
не было, ничего я не имела.
— А сейчас имеешь? — бросает Рада, выходя из-за стола, чтобы узнать, кто к ней наведался.
Вот только настораживает, что звонят сразу в дверь. Не по домофону. В такой поздний час.
— В основном имеют меня, — заливается смехом Кузнецова.
В дверной глазок Рада видит Гергердта. Почему-то хочется пищать. Но так сразу не скажешь, что от радости. Душит
чувство странное и смешанное.
Она открывает ему дверь и неловко застывает на пороге. Не знает, как встретить его. Как она должна его встретить? Как-
то по-особенному? Пылко обнять, жарко поцеловать? Они же почти неделю не виделись. Только перезванивались.
А Гера не смущается, не испытывает неловкости. Он шагает в квартиру, грубо сминает Раду в объятиях. Целует,
нетерпеливо прижимая ее к себе.
— Тихо… подожди, — шепчет она. — Я не одна.
— Профессор в гостях?
— Подруга.
— Ничего страшного, она сейчас домой пойдет. Ей пора уже, — даже не пытается понизить голос. Вряд ли Наташка
расслышит, но все же.
Они проходят на кухню. Вернее, Гера уверенно идет туда, а Рада следом, придерживая его за рукав угольно-черного
пиджака.
Наташка подносит ложку с мороженым ко рту и вскидывает глаза. Она смотрит на Гергердта, забыв про мороженое. Он тоже
смотрит на нее, неприлично долго задерживая взгляд на декольте алой кофточки. Вырез такой низкий, что из-под эластичного
края виднеется кружево черного бюстгальтера.
— Рот закрой, кишки простудишь, — говорит он и ставит на белый глянцевый стол бутылку шардоне, которую принес с собой.
Наташка заливается краской и давится мороженым.
— Эм-м-м, Артём, это Наташа.
— Хорошо, что не Контрреволюция, — отзывается он и уже не смотрит на Наташу.
Он стягивает пиджак, бросает его на стул. Собирается пойти в ванную, чтобы помыть руки.
— Это что за потаскушка? — спрашивает в ванной, тщательно намыливая руки.
— Она не потаскушка, — говорит Рада, защищая подругу, но не особо возмущаясь.
— А-а, точно. Забыл. Она же Наташа, — глухо смеется.
— Перестань, Артём, не обижай Наталку. Она хорошая. И мне глубоко плевать на ее отношения с мужчинами: с кем, когда и
зачем. Это ее личное дело, меня оно не касается.
— Она – много. И я могу тебе даже сказать – за сколько, — снова смеется он.
Гера знает, о чем говорит. Этот взгляд, которым подружка Рады окинула его, хорошо ему знаком. Оценивающий. Все она с
полсекунды выхватила: и золотые часы на руке, и бриллианты на запонках. Такие по одному костюму определяют, сколько
можно с «клиента» поиметь.
Гера вытирает руки полотенцем. Хватает Раду за талию, прижимает к себе.
— Гера, ты пьян? — Только сейчас Рада чувствует запах алкоголя, едва пробивающийся сквозь плотную пелену парфюма.
Гера им сегодня не пользовался, не брызнулся, он попросту облился «Авентусом».
О, этот аромат… Для Рады, с ее чувствительным носом, он убийственен. Так хорош и вкусен. И горько, и сладко. Черная
смородина. Геру, пахнущего вот так, хочется съесть, даже не поцеловать. Его вдыхаешь, этот запах, и он все забивает,
остается глубоко в носоглотке, от него не избавишься. Кажется, на языке тоже кисловатый привкус ягод. Нет, поцеловать
хочется тоже. Потрахаться. Секса хочется. Они же неделю не виделись.
Она целует его сама. Такого еще, наверное, не было. Приветственные невинные поцелуйчики плотно сомкнутыми губами
не считаются. Это так, печать, знак – «привет, я пришла». Она целует его. Ласково, откровенно, с языком. У Гергердта от
этого поцелуя сразу крышу сносит. А ему много и не надо. Только видеть Радку, трогать. Эта неделя его чуть не убила. Руки
уже под майкой, жадно гладят ее грудь. А майка-то… кусок ткани без бретелей, который держится на груди за счет
эластичной резинки. Ее вниз потяни, майку… Тянет. Та податливо сползает под грудь, оголяя коралловые соски. Гера
припадает к одному горячим ртом. Нащупывает пальцами пуговицу на ее джинсах.
— Артём, — возмущается Рада и отпрыгивает от него. Быстро натягивает майку.
Артём раздраженно выдыхает.
— Скажи этой пусть валит уже отсюда.
— Ага, а ты прям с корабля на бал. Сам где-то заправился и ко мне. И Наташка ему мешает. Нет уж, мы еще не закончили
свои посиделки.
— У меня была деловая встреча. Не запланированная, но удачная.
— Я вижу, что удачная.
— Конечно. Водка. Connecting people. Сначала договоры подписываем, потом водку вместе жрем. Нормальное
партнерство. — Гера поправляет темно-синий галстук, чуть поддергивает рукава белоснежной рубашки. — Ладно, пошли.
Споим Наташку и вызовем ей такси.
— Наташка, а, Наташка, вино будешь? — на кухне задорно спрашивает Гера. Со стола берет бутылку; из рук Рады — штопор.
Ловко и быстро откупоривает вино. Наполняет им бокалы, которые тут же появляются стараниями Дружининой.
Наташка сидит, насторожившись. Смотрит на Артёма с опаской, ждет очередного уничижающего выпада. Он с откровенно
нахальной улыбкой снова поправляет галстук и садится за стол.
— Сними ты этот галстук, не договоры же подписываешь. — Рада хватается за шелковый лоскут на его груди.
— Галстук не трогай, — предупреждает Гергердт и отводит ее руку, поднимает вверх указательный палец. — Не трогай
галстук. Рассказывай, — кивает Наташке.
— Что? — растерянно переспрашивает она.
— Кто в этот раз козел, разумеется. Что еще могут девочки обсуждать за мартини?
— Да все козлы, — хмурясь бросает Кузя, запивая недовольство предложенным вином. Вам кроме как потрахаться больше
ничего не надо. — Усердно поправляет блондинистые кудри.
— А ты даешь и плачешь, — язвительно ухмыляется Гера. Смахивает несуществующую пылинку в рукава рубашки. — Я сам
сейчас заплачу от такой социальной несправедливости. Нет, пожалуй, заплач-у-у. Хочешь, денег дам, ты главное озеро
соплей не разводи.
Кузнецова снова прикладывается к бокалу. Ответить ей нечего. Может, и есть что, но она не рискует. Усвоила с ходу, что
не стоит.
Рада тоже пробует вино, хотя пить не собиралась, третий бокал для приличия поставила. Блин, что тут скажешь. Приличный
разговор в присутствии Геры не получится. Лишь в том случае, если Гера сам этого хочет, но он не хочет. Он пьян и не
считает нужным деликатничать с ее подругой. То, о чем он говорит, они и без него знают, но Гергердт не из тех, кто молчит,
когда ему есть, что сказать. Честно говоря, Дружинина на месте Наташки сразу бы свалила, как только его увидела. А
Наташка сидит, пьет и как будто не собирается уходить.
Через пару минут Рада начинает жутко раздражаться. Вот ведь… Из чистого упрямства сказанула Гере, что посиделки не
закончились, а теперь мучается. Бесится, что черные глаза Геры слишком часто опускаются ниже Наташкиного подбородка,
аккурат в вырез ее красной кофточки. И он пялится на третий Наташкин размер, ничуть не скрывая своего интереса.
Рада допивает свое вино. Артём и Наташка приговаривают бутылку. И, наконец-то, Кузнецова собирается отчаливать.
Дружинина провожает ее, тщательно сдерживая свою радость.
— Понравился? — спрашивает она, тыча большим пальцем себе за спину.
— Не-е, — открещивается на словах Кузька, — только посмотреть. С таким… Да не дай бог!.. — теперь креститься
натурально.
С милой улыбкой Рада закрывает дверь за подругой. Идет на кухню, намереваясь навести там порядок. Она раздражена
до невозможности. То ли на Наташку, то ли на Геру. То ли на себя, оттого что приревновала Артёма, и вообще, что
испытывает к нему такие сильные чувства. Их все сложнее контролировать.
Гера снимает запонки, открывает ящик и бросает их в отдел, где лежат чайные ложечки. Расслабляет узел, стаскивает
галстук через голову.
Рада загружает грязную посуду в посудомойку. Гергердт берет Наташкину тарелку и брезгливо бросает в мусорное ведро.
— Что ты делаешь? — вскрикивает она. Звон битого стекла бьет по нервам. В пустом ведре бутылка из-под вина.
— Помогаю тебе прибраться.
— Не лезь! — Сгребает со стола уцелевшие тарелки.
— Ладно тебе, чего ты переживаешь. Завтра купим тебе новые. Китайский сервиз тебе купим. Фарфоровые чашечки,
серебряные ложечки.
— Мне не нужен завтра китайский сервиз, мне надо, чтобы ты сегодня отстал от моих тарелок. Артём, иди в спальню, я
сейчас включу посудомойку и приду.
— Не хочу я в спальню, хочу здесь. — Снимает рубашку.
Рада вытирает стол. Ее движения становятся неровными. Она торопится и задевает локтем бокал, он падает и
разбивается вдребезги.
— Че-е-ерт, — протяжно выдавливает и бросает на стол полотенце.
— Вот и я говорю. Не получается у тебя сегодня с посудой, ну ее нахрен.
Гера легко приподнимает Раду над полом и переносит в сторону, подальше от битого стекла. Садит на глянцевую
столешницу. Запускает руки в каштановые волосы. Дружинина, как обычно, пытается помешать.
— Убери руки, — рычит он. Сжимает ее голову и целует в губы. Скусывает с них возмущение.
Мокрыми руками она сжимает его запястья. С поцелуем выплескивает всю свою досаду, все раздражение.
Артём кладет ладонь ей на грудь, чувствует, как твердеет сосок от легкого прикосновения. Не спешит, едва касается.
Горит от предвкушения. Совсем скоро он снимет с нее майку и джинсы. Наконец-то, — сам! Подумать только! Он ни разу не
раздевал ее. Все время получалось, что они ложились в кровать голые. Никаких заигрываний, никакого спонтанного секса.
Все как-то правильно. Душ-кровать-секс.
Сегодня ему не нужен душ, хочет ее такую. Чтобы не отмывалась, не стирала свой запах. Он хочет чувствовать ее. Сейчас
она такая ему нужна. Соскучился. Слышать ее и чувствовать. Настоящую.
— Пойдем в спальню. — Она сдвигается к краю, намереваясь слезть со стола, но Гергердт не позволяет.
— Нет, здесь.
— Мне надо в душ.
Ну вот, опять она со своим душем!
— Не надо. Ты и так из него не вылезаешь.
Спускает топ на талию, припадает к груди. Обводит языком твердый сосок, вбирает его в рот. Долго не выпускает, терзая
и посасывая.
Она часто дышит. Ее тяжелые выдохи превращаются в стоны. Низ живота сводит сладкой судорогой. Господи, эта
судорога ее не отпускала с самой ванной, с того поцелуя. А теперь внутренности разрывает от возбуждения.
Вожделение, раздражение, ревность — все смешалось. И тоска. Да, она тосковала по нему. Скучала все же. Мало было
телефонных звонков. Так странно, что так быстро она привыкла к Гере, стала в нем нуждаться. Не должна. Это все из-за
секса. С Герой он всегда бешеный. Надо скорее переспать с ним, тогда обретется привычное равновесие.
— Ты заколебала. Вечно в джинсах, — хрипло возмущается он, — с тебя пока их стянешь, кончить можно. — А пальцы уже
расстегнули пуговицу и тянут вниз молнию.
Дружинина отбрасывает его руки и соскальзывает со стола.
— Так пойдем в спальню, говорю же. Я со своими джинсами точно быстрее тебя справлюсь.
Гера не двигается с места, не пропускает ее, прижимает к себе, закрывает рот жадным поцелуем. Скользит рукой в трусики.
Находя ее там мокрую и горячую, стонет в полураскрытые губы. Она хочет его. Так же сильно, как он ее. Она сходит с ума от
желания. Каждое прикосновение вызывает в ее теле дрожь.
И у самого каждое к ней прикосновение вызывает дрожь тоже.
Он отпускает ее на минуту. Чтобы содрать с нее джинсы. Теперь она точно не убежит. Не сможет.
Сдергивает с нее то, что ему мешает. Рада сбрасывает джинсы с ног и туда же, на пол, отправляет майку. На ней только
белые кружевные трусики, но их Гера не снимает. Пусть они пока останутся, когда он будет ласкать ее там. Он так хотел
именно это почувствовать, как скользнет туда рукой и возьмет то запретное, спрятанное от чужих глаз. Ото всех скрытое.
Там все только для него. Она с ним, и никто больше ее не тронет.
Гладит ее грудь, скользит по округлости, мягко обрисовывая каждый изгиб. Следует вниз, по животу, чуть медлит, касаясь
резинки трусиков, и проникает под тонкую ткань. Маленькая полоска совсем коротко стриженных волос. Надо попросить,
чтобы совсем сбрила, убрала… И нежность. Вот она ее нежность. То сокровенное, до чего он так мечтал добраться. Так
соскучился по этим ощущениям.
Он ласкает ее, нежится в женской обволакивающей теплоте. Чувствует, как она дрожит под его рукой. Целует ее плечи,
шею. Губы. Рада то пылко отвечает ему, то замирает, прикусывая язык. Или отстраняется, хватая ртом воздух. Какая она
там... горячая. Мягкая. Хочет почувствовать ее вкус.
— Ложись, — шепчет ей.
Тело отяжелевшее и безвольное. Нет сил сопротивляться. Она ложится спиной на стол. Поверхность его прохладная
заставляет вздрогнуть.
Артём снимает с нее белье, и она вздрагивает еще сильнее — всем телом, когда чувствует между ног не мужские пальцы,
а язык. Он касается ее нежно и настойчиво. Умело и мягко скользит по нервному бугорку, настойчиво проникает меж влажных
складок. Мучает ее, пока она не начинает всхлипывать, а потом вскрикивает, выгибаясь. Артём отрывается, когда ловит ее
первые спазмы. Чувствует дрожание живота.
Сразу отрывается, не доводит ее до конца. Специально. И она, одичавшая, ошалевшая от возбуждения, рвется к нему,
приподнимается. Прижимается, дрожащая, всем телом. Хватается за ремень на брюках, — недовольна, что он еще в них.
Звенит пряжкой, выпускает его на свободу.
Теперь лимит его терпения точно исчерпан. Выдержка летит в мусорное ведро, как Наташкина тарелка. Разбивается, как
тот бокал из-под вина. Она ведь трогает рукой, ласкает его болезненно возбужденного. Это мука. Адская мука. Уже никакое
не удовольствие.
— Давай, иди ко мне, — шепчет он.
А ее не надо звать и просить, она уже готова. Изнемогает от желания. Придвигается к краю стола, шире раздвигает бедра.
В ней ничего от прежней Рады не осталось, он такой ее не видел. А увидел — одурел.
Избавляется от трусов и брюк, отбрасывает в сторону. Чтобы ничего не стесняло. Придвигает ее еще ближе. На себя.
Медленно погружается в нее, не отрывая взгляда от лица. Она чуть запрокидывает голову, выгибая шею. А глаза открыты.
Они темные, ненормальные от страсти. И эта смесь чувств на ее лице, — желание, предвкушение, мука, — вызывают по телу
крупную дрожь.
Он заполняет ее всю и замирает, не двигается. Плотно прижимает к себе, слушает жаркое дыхание, ловит пульс языком на
бьющейся жилке. Ждет, пока Рада заскулит, начнет впиваться ногтями в его спину, кусать плечи. Нетерпеливая.
Его первые толчки для обоих болезненные и оглушающие. Двигается медленно. Аккуратно. Изводит неторопливостью.
Почти выходит из нее. И снова глубоко погружается. Она сходит с ума от этой полноты. Он забирает остатки ее разума, когда
начинает целовать. Проталкивает язык во влажную глубину рта, ласкает ее там. Она целует его, отвечает. Так, как никогда
еще не отвечала. Это все алкоголь. Знала бы, что Гера должен прийти, не пила бы.
Дружинина начинает дрожать и стонать несдержанно и протяжно. Громко.
А говорит: целоваться не любит. Любит, чувствительная очень. Врет. Слишком много врет. Она от его поцелуев сильно
возбуждается.
— Артём… я с тобой еще ни разу… — еле слышно признается, хватаясь за его плечи как утопающий за соломинку.
— Я знаю. Все хорошо будет, — сам не знает, почему добавляет.
Знает он, что не кончала. Когда только начали спать, не понимал, что врет, так технично она его затрахивала. Говорила, что
хорошо ей, и все. А как хорошо… Не чувствовал ни разу ее удовольствия. Полного. Чтобы сгорела у него в руках. Не
чувствовал…
А сегодня кончит. Сегодня он от нее не отстанет.
Гладит ее по спине, по бедрам. Двигается быстрее. Потом останавливается, стягивает со стола, разворачивает спиной.
Целует шею, обхватывает трепещущее тело руками, прижимает к себе.
Рада пытается отстраниться, но попытка эта такая слабая, почти незаметная. Да и убегать некуда. Она в ловушке. В
клетке собственной похоти и его умелых рук. Где-то на краю сознания уже всплывают отвратные картинки. Но она хочет еще.
Хочет и не может остановиться. Не знает, как остановиться. Он подвел ее к той черте, за которой она не была. Была когда-
то давно, в прошлой жизни. Уже и не помнит, как это. Там страшно для нее. Больно. Ужасно страшно. Ей не надо было пить.
Не надо. Нельзя было надеяться, что сможет себя контролировать.
— Я не хочу, — стонет она и потом шепчет что-то бессвязное. Голова кружится. Душный воздух не проникает в легкие. Она
пытается вдохнуть и не может.
Он теснее прижимает ее к себе, ягодицы плотно к паху. Она почти не сопротивляется. Желание ощутить снова его глубокие
движения бесконечно сильнее, чем страх, шевелящий в душе колючими крыльями. Ее дикое желание перекрывает даже этот
страх.
— Хочешь. Ты сама хочешь.
Он так говорит или ей мерещится?
Проникает в нее сзади. Она получает его сзади. В той позе, в которой клялась не заниматься сексом. Сердце
брезгливо дергается. Болезненно сжимается. Что-то ледяное в груди не дает дышать.
— Артём, что у тебя с голосом? — шепчет порывисто. Не узнает его голос. Он двоится, троится, принимает разные оттенки,
дребезжит, заполняет голову, переходя в монотонный гул. — Ты смеешься? — Хватает его за руки бесчувственными
пальцами. Не может ощутить его тепла.
— Нет.
Зачем он врет? Он же хохочет. Смеется над ней. Разными голосами.
Артём замирает в ней. Он осторожен. Чтобы ей не было больно, он же не маленький. Главное, не забыться. Поворачивает к
себе ее лицо, целует дрожащие губы. Она гладит его шею, снова хватается за цепочку.
— Гера это ты?
Теперь он смеется. Издает резковатый хриплый смешок.
— Я. А ты думала кто? О ком ты думаешь? — говорит ей в губы.
Движения становят яростнее, резче. Руки крепко обхватывают ее тело, окольцовывая грудную клетку.
Ее непослушные пальцы перебирают звенья золотой цепочки. Добираются до кулона. Сжимают в кулаке. Гера… Лицом
утыкается в крепкую шею. Гера… Алкоголь и черная смородина. Гера. Она дышит им. Дышит. Часто. Проваливается в
удовольствие, как в бездну. Дрожит от неожиданной горячей волны, захлестнувшей непослушное тело.
Но как только Гергердт отрывает ее от себя и толкает вперед, на стол, жар сменяется холодом, и волна становится
ледяной. Рада вытягивает руки над головой, хватается за край стола. Корчит гримасы страсти в такт медленным тягучим
движениям внутри себя.
И снова душная темнота. Смертельная. Голова наполнена звуками. Боль целует закрытые глаза. Она уже не стонет.
Скулит. Приподнимается. Не хочет умирать. Боится, что не вырвется из этой темноты. Больше никогда не сможет.
С силой отталкивается, выпрямляясь, срывает с него цепочку. Дергает так сильно, что та рвется в самом слабом месте,
как и положено, в замочке. Артём вскрикивает от боли, хватается за шею. Рада тянется вперед, снова ложится на стол, и
сжимается, словно ждет удара. Прижимает кулон к губам.
— Тихо. Разошлась...
Даже боль не может отвлечь от нее. Она, боль, добавляет новых ощущений. Делает острее наслаждение. Артём только
чувствует: что-то не так, а что – понять не может. Не в состоянии свести в уме какие-то детали. Мозги давно отключились.
Только инстинкты и работают. У нее, похоже, тоже. Она совсем не в себе. Потому что он в ее глубине, в ее тесном горячем
плену.
— Давай… — Кладет ладонь ей на поясницу. Ведет вверх по мокрой спине. Кожа вся в бисеринках пота. — Ты же все уже…
давай до конца…
Он мучает ее, выбрав самый беспощадный темп. Удовольствие раскаленным ножом вспарывает ее тело. Бешеный пульс
разрывает аорту. Обжигающая волна, захлестывая, бьет прямо в горло. Выгибает до спазма, до ядовитой сухости во рту и
немоты в связках.
В глазах темнота.
Она не кричит. Хватает ртом воздух. Опустошена. И трясутся плечи.
И в глазах темнота...
Гера ждет, пока последние судороги оргазма отпустят ее, она перестанет дрожать, и уносит ее в спальню. Не включает
свет. Укладывает на кровать. Закидывает ее стройные ноги себе на плечи. Она под ним слабая разбитая, он хочет получить
свое удовольствие.
— Не хочу, не могу… — шепчет, как в бреду.
— Я знаю. Устала. Потерпи, теперь будет быстро.
Быстро? Хорошо бы…
Но это длится бесконечно. Ей больно. Ее не отпускают. Она снова на коленях. Не на мягкой теплой постели, а на чем-то
твердом и холодном. Будто на каменном полу. От холода сводит суставы, от ударов раскалывается голова. Тело сплошное
месиво. Темнота, вечная подружка, ледяными пальцами снова держит за горло.
— Не хочу на коленях, — едва слышно стонет. — Кто ты?
— Ты на спине. — Он останавливается. — Что с тобой? Что? — Рыкает. Опускает ее ноги с плеч, нависает над ней, опираясь
на руках.
Что-то взрывается в голове от его рева. В нос ударяет запах черной смородины. Она сжимает руки в кулаки. Разжимает.
Шарит по постели, ищет цепочку с кулоном. Она же была у нее в руке.
Он что-то говорит ей. Она не понимает, его голос еле пробивается в ее сознание. Гера?.. Артём говорит с ней. Она
прижимает его к себе слабыми руками. Обнимает за плечи, шепчет что-то сумасшедшее. Чтобы не отдавал ее им. Кому?
Кому не отдавал?
Целует ее. Со стоном разбиваясь в девятибалльных волнах удовольствия. Изливаясь в нее толчками.
Когда все кончается, Рада приходит в себя. Сползает с кровати. Плетется в ванную. Яркий свет сбивает с ног. Колени
подгибаются, будто кто-то ударяет по ним железным прутом. Она падает на пол, сгребая что-то рукой с тумбочки. Сжимается
на полу испуганным ребенком. Ее гордая, почти мертвая душа снова прячется в тень непозабытых страхов. Они теперь
шумной стаей бьются в груди. Оглушают. Гергердт выпустил их на волю. Всех разбудил. Всех.
Закрыться. Он же может прийти за ней. Не хочет видеть его. Не может.
Переворачивается. Подползает на коленях к двери, тянется, трясущейся рукой поворачивает защелку. Упирается
ладонями и лбом в холодную напольную плитку. Шкрябает по ней, ломая ногти. Разрывается немым криком.
Хочется лезть на стену. Подохнуть хочется, только бы такого больше не испытывать. Вообще ничего не испытывать.
Подохнуть бы!..
Кое-как поднимается, включает воду, встает под теплые струи. Долго стоит под ними, обхватив себя руками. Никак не
отпускает больная дрожь.
Стук в дверь вытаскивает ее из воды.
Не вытирается. Заворачивается в большое полотенце. Отпирает свое временное убежище, протискивается мимо Артёма,
сбрасывает его руки с себя, не отвечает на вопросы. Не своим голосом говорит, что спать хочет, что надо побыстрее лечь в
постель. Холодно.
Гергердт идет в душ. Рада на кухню. Дергает нужный ящик, вытаскивает из вороха мелких вещей, каких-то лопаточек и
ложечек, баночку с таблетками. Она давно уже не пьет транквилизаторы, но они всегда под рукой.
Неловкими пальцами срывает крышку, высыпает в ладонь горсть, сует в рот по одной четыре штуки. Иначе не заснет.
Иначе не сможет лечь с ним в постель. Остальные таблетки ссыпает обратно, закрывает крышку. Слышит, как хлопает дверь
в ванной. Почему так громко? Вздрагивает. Роняет на пол таблетки, но не бросается поднимать. Смотрит, как баночка
катится под стол. Некогда. Хватает стакан, набирает воду прямо из-под крана. Запивает таблетки. Вода теплая и противная.
Тошнота подкатывает к горлу. Давясь, выпивает полстакана. Все. Вытирает мокрый рот тыльной стороны ладони. Все…
Бежит в спальню, сталкиваясь с Гергердтом в дверях кухни. Снова отбивается от его рук и вопросов. Перед тем как
забраться в кровать, натягивает пижаму. Юркает под одеяло, накрывается с головой.