Глава 16

– Не делай этого со мной, пожалуйста! Умоляю! Не делай этого с нами! Зачем? Зачееем!

Бегу вперед, не видя ничего перед собой, не слыша даже голоса Лизы, которая пытается меня догнать и, наверное, удержать.

– Петя…Петенька мой, прошу тебя…не надо. Не надо…

Себе под нос. Слез нет. Глаза болезненные и сухие. Но слезы комом, вихрем, цунами стоят в горле. Они разбухают, причиняя адскую боль и заставляя задыхаться.

– Я не смогу жить без тебя! Не смогу! Пожалуйстааа! НЕТ!

Последнее «нет»» закричала так громко, что заболели уши. Спотыкаясь в лес. Туда, где рыскает охрана, бегают собаки.

– Петя… я же люблю тебя. Слышишь? Я же так безумно люблю тебя. С первой секунды, с мгновения люблю. Даже когда ненавидела – любила. Петяяя. Господи, прошу тебя. Пусть это все будет неправдой, пусть это все будет ошибкой!

Упала, проползла на коленях по снегу и снова встала, шатаясь. Мне кажется, что от слабости эти колени перестали меня слушаться. Они подгибаются, меня швыряет из стороны в сторону.

– Айсберг…зачеем? Я бы ждала тебя целую вечность, я бы дождалась, и мы бы были вместе. Зачееем ты сбежал?

И слезы застилают глаза, они разъедают склер, как серной кислотой, а я бегу и бегу туда, где все затянуто желтой лентой. Мне страшно, что он где-то там… в снегу один. Он жив, и никто не помогает ему, никто не бросается ему на помощь. И он умирает там.

– Прошу тебя…я же люблю…люблю тебя так сильно…сильно люблю. Айсберг.

Может быть, так люди молятся Богу, а я молилась ему, молила его, чтобы не смел умирать. Что я уже очень близко. Впереди только снег и деревья. Громадные сугробы, где люди тонут почти по пояс. И я тону. Мне видна кровавая дорожка, и сердце уже свело судорогой ужаса и боли. Вон они столпились вокруг чего-то. Что-то записывают и ходят туда-сюда. И мне уже не просто больно, меня разрывает от этой боли напополам.

Бросилась туда, расталкивая толпу, не давая себя сдержать, сопротивляясь так яростно, что меня не смогли поймать, не смогли помешать.

– Айсберг!

Приземляясь на колени туда, где крови больше всего и из снега торчит скрюченная рука. Она вся в крови, на ней следы зубов, она прокушена до костей.

– Нет…нет..нет…Прошу тебя, нет!

Бросилась разгребать снег руками, отшвыривать в стороны, раскидывать комья.

– Марина!

Голос Лизы сквозь пелену, я ее не слышу, не хочу слышать.

– Марина, не надо!

Я мертвею изнутри, внутри меня все превращается в ледяное, застывшее мрачное марево. А ведь он обманул меня…Хорошо не будет… НЕ БУДЕТ…потому что мои руки наткнулись на холодное, окоченевшее тело и откапывают его из-под снега. У меня нестерпимо болит голова, в ней что-то адски гудит, этот звук нарастает и становится болезненно ослепительным…потому что я вижу разодранное на ошметки лицо…и на окровавленной шее цепочку с крестиком. Я задыхаюсь, меня тошнит. Меня так тошнит, что я хватаю ртом воздух, и оказывается, этот гул…это мой крик. Я истошно ору. И теперь меня уже оттягивают от тела, меня тащат несколько человек назад. Они грубы, они скручивают мне руки, а я продолжаю орать. Так, что сотрясается небо. Удалось вырваться, и я бросилась обратно к снегу. И уже вместо развороченного до мяса лица… я вижу улыбающегося Петра…он лежит в снегу, раскинув руки, и зовет меня к себе. А я точно знаю, что ему ужасно холодно.

***

Лиза бежит за ней следом. Ей почему-то очень страшно, она боится, что Марину схватят или застрелят, когда она что-то натворит. И Валя сказала – беги. Сказала, чтоб не бросала одну. Лариса Николаевна пыталась удержать, но не смогла. Лиза вырвалась и бросилась следом.

Марина была похожа на сумасшедшую. Она громко кричала. Она выла, как животное, раскапывая снег. Люди рядом не решались ее остановить.

– Пока кума нет…пусть роет. Потом ей не дадут его увидеть.

– Они только поженились.

– Его Виктор подстрелил. Убегал, сученыш, еще б немного и все, упустили бы. Целился с вышки по ногам, а попал в спину, через сердце навылет. А собаки нагнали и…Б*ядь. Всего изглодали. Опознать будет не просто. Мы пока добрались, свора бродячих успела и руку откусить и…лицо. Пи*дец короче!

– Ниче…щас она опознает. Слышь, как воет?

Лиза смотрела широко распахнутыми глазами на то, как сестра раскапывает тело ее отца. Как тащит за воротник фуфайки на поверхность и орет. Кричит, как ненормальная, потому что узнала. Охранники пытаются ее оттащить, но она дерется с ними, кусается, рвется, и ее отпускают снова к телу.

Лизу очень сильно тошнит, и она несколько раз исторгает содержимое желудка в снег, после того как видит обглоданную руку и изодранное лицо. Девочке кажется, что она вся окаменела и что больше не может смотреть на то, как Марина склонилась над телом и что-то бормочет…она раскачивается из стороны в сторону…потом вдруг сдирает с себя пальто и накрывает окровавленное тело отца.

И только тогда Лиза может разобрать.

– Сейчас согрею…сейчас будет тепло и уже не больно…сейчас. Потерпи. Мы и не такое проходили, помнишь?

Становится жутко, и волосы на голове шевелятся, а по телу табун мертвых мурашек. Кажется, Марина не осознает, что Петр мертв.

– Совсем головой тронулась баба.

– Санитара надо вызвать, пусть вколет ей что-то. Тело забирать надо.

Они к ней, а она шипит, как кошка, не дает приблизиться, воет, жмет тело к себе. Не отдает.

– Не трогайте, уроды! Ему холодно! Сейчас согреется и с вами пойдет! Сам! Не трогайте!

Прибежали еще какие-то люди, Марину свалили в снег, что-то вкололи ей в руку, и она затихла, глядя остекленевшим взглядом в небо и шевеля искусанными губами. Тело вытащили из снега, пальто набросили на плечи Марине, а отца положили на носилки, накрыли сверху простыней и унесли в машину.

Лиза осторожно приподняла сестру за плечи и прижала к себе. Они долго сидели в снегу и молчали. Девочка гладила Марину по голове, а та дрожала всем телом.

– Он был такой холодный…они не дали мне его согреть. Если бы я его согрела, он бы сам пошел.

– Он…он умер, Марина.

– НЕТ! Он мне улыбался. Ты не видела…он улыбался!

– Там было нечем улыбаться. От его лица ничего не осталось…

Она замолчала, продолжая дрожать, только сейчас Лиза заметила, что она сжимает в руке цепочку с крестиком. Разве заключенным разрешают носить украшения? Впрочем, ее отец не был простым заключенным…Не БЫЛ…от слова «был» перед глазами появилась кровавая пелена, и захотелось заорать так же, как и Марина.

Это был момент, когда во мне что-то надорвалось, когда я ощутила, что у меня больше нет сил, и на меня упала тяжелая каменная плита и придавила меня. Нет смысла больше дышать, двигаться, думать. Я ведь тоже мертвая под этой плитой. Вместо кислорода легкие накачивает серная кислота, потому что каждый вздох дается с невероятной болью. Никогда не думала, что эта боль может вернуться снова и теперь с такой сокрушительной и невыносимой силой обрушиться на меня. Снова и снова перед глазами этот ужасный нескончаемый снег, и под ним самый дорогой и любимый человек, под ним зарыта я сама и больше никогда не вынырну из смертельного холода.

Я в агонии, и самое страшное – нет какого-то времени у этих мучений. Нельзя знать, когда станет легче и станет ли. От такой боли хочется умереть, хочется зажать свое сердце руками и сделать так, чтобы оно хотя бы на какое-то время остановилось. Отдохнуть…немножко анестезии, иначе кажется, что сейчас я начну орать и биться головой о стены от этой адской пытки. Я больше не ощущала себя человеком. Оболочка, тело. Внутри черная зияющая бездна, оголенные нервные окончания, обнаженное мясо и торчащие выломанные кости. И эта сумасшедшая по своей силе казнь с каждым днем все беспощаднее, все оглушительней.

Я больше не ощущала себя живой. Словно робот, словно какая-то кукла я ходила и не чувствовала, как хожу, ем, сплю. У еды пропал вкус, вода перестала согревать или охлаждать тело, мыло не имело запаха, голоса детей не радуют, ладошки сына смыкаются на моей шее, чтобы обнять, а я больше не испытываю захватывающей дух радости и восхищения. Я по-прежнему люблю его больше жизни, но больше не могу беззаботно радоваться вместе с ним.

Внутри появилась какая-то ненависть ко всем. К тем, чьи мужья там…за решеткой, и они могут прийти к ним, могут передать передачу, могут просто знать, что они живы. А я…я не успела выйти замуж и стала вдовой. Не успела нарадоваться и надышаться своим счастьем.

Валя, соседи, Лариса Николаевна смотрели на меня с сочувствием, а я даже не замечала их взглядов, и что мне тих сочувствие, если я сама больше не дышу, не живу, не существую.

***

Мне отдали его вещи. Все, что принадлежало ему и сохранило его запах, и я закрылась с ними в комнате, зарылась в них лицом, обняла обеими руками. Мой Айсберг…куда ты ушел от меня? Где теперь бродит твоя душа? Если бы я последовала за тобой, смогла бы я найти тебя там? Ты всегда говорил, что такие попадают только в ад, и для тебя там уготован самый просторный котел с кипящим маслом…Я могу стать такой же грешницей, как и ты, я хочу в этот твой котел, хочу гореть в кипящем масле вместе с тобой. Пусть наше наказание за грехи будет общим. Что ты наделал? Ты ведь устроил для меня ад на земле, ты ведь содрал с меня кожу живьем и оставил умирать вечно, бесконечно рыдать от боли.

Я сидела с его вещами днями, неделями. Я перестала работать, перестала смотреть за собой и теперь скорее напоминала неухоженную алкоголичку со свалявшимися волосами в неопрятной одежде, не принимавшую ванную больше месяца, а то и двух. Когда никто не слышал, я скулила как раненая собака над его одеждой, которую тоже не давала стирать, замотавшись в его свитер, я сидела в нем, подобрав под себя ноги, и разговаривала…то ли с ним, то ли сама с собой.

Дети немного могли меня растормошить, заставить говорить, даже улыбнуться уголком рта. Но ненадолго. Я не переставала гладить свитер и уходить целиком в себя и свои воспоминания. У меня появилось желание умереть. Я ничего не могла с ним сделать. Даже осознание и понимание, что на мне дети, что на мне такая ответственность, не отнимало этого ощущения…этой адской муки, когда только смерть кажется избавлением.

Меня могут не понять или осудить, но я не вытягивала эти страдания, я не справлялась. По вечерам читала сказки и пела песенки Льдинке, а по ночам представляла, как ухожу…навечно, и боль отпускает мою душу и мое сердце.

Валя пообещала, что договорится, и меня впустят на тюремное кладбище и дадут проведать могилу. Я жила этим днем, этой минутой, когда мне дадут побывать там. Надеялась, что станет немножко легче. На шее висит его кольцо, я часто целую его, как люди целуют крестик, прижимаюсь к нему губами, силясь различить – осталось ли на нем тепло его тела.

Кладбище ничем не напоминало обычное…оно усеяно железными палками с табличками, на которых набиты номера и даты. И все. Ни имен, ни фамилий. Приносить и оставлять ничего нельзя. Никаких цветов, свеч, ничего. Я тогда провела у таблички целый день. Стояла и не чувствовала ног. Смотрела на цифры, на дату. Говорят, живые ощущают присутствие мертвых… а я не чувствовала. Мне очень хотелось. Я звала его, я молила его прийти и истязать меня своим присутствием, дать мне знак, что он рядом.

Лариса Николаевна увела меня оттуда, когда уже стало совсем темно. Потом долго обнимала меня в моей комнате, вытирала слезы с моих щек.

– Так нельзя, девочка. Нельзя. Не хорони себя. У тебя сестры, с тобой Льдинка. Посмотри, до чего ты себя довела. Ты истощена. Ты почти ничего не ешь, и тебя каждое утро выворачивает наизнанку. Тебе нужно пойти к врачу…можно найти психолога…

Я ей не отвечала. Мне было все равно, что со мной происходит. Физические муки не шли ни в какое сравнение с душевными. Тошнота и рвота, изнуряющая по утрам, и даже днем, и по вечерам, совершенно не беспокоили. Где-то внутри я надеялась, что какая-то болезнь постепенно уносит мои силы, и скоро все это прекратится.

– Нужно показаться врачу. Сдать анализы…Мне не нравится то, как ты выглядишь. Бледная, шатаешься, еле ходишь, и эта рвота…Я говорила с Валей, можно отвести тебя в областную клинику, там сделают анализы, и через час уже будут результаты. Давай проверимся. Мне очень страшно…

Я знала, что, если со мной что-то случится, она позаботится о детях. Я могла всецело ей доверять, тем более она уже нашла работу в школе.

– Марина…ты не имеешь права расклеиваться, не имеешь права даже думать о смерти. А как же Льдинка? А Аня и Лиза? Это эгоизм, Марина!

– Я устала…меня измучила эта боль, и я не знаю, как ее прекратить. Я хочу, чтобы она стала слабее, а она не становится. Мне так больно…я не могу, не могу! Мне кажется, что с меня сняли живьем кожу.

– Давай сходим к врачу, давай я помогу тебе. Позволь помочь, я умоляю.

Я отказалась, а утром, когда зашла в туалет, отключилась и упала прямо возле раковины. Очнулась уже в больнице под капельницами. Передо мной стояла медсестра и поправляла колесико на штативе.

– Ооо, спящая красавица открыла глаза. Как спалось?

– Я…давно тут?

– Со вчерашнего утра. Напугала всех, все тут бегали вокруг тебя, а она валялась, как королева.

– Что со мной? Я больна, да? У меня опухоль? Эта тошнота и рвота…это что-то в голове?

– Ну…никто и никогда это состояние не считал болезнью…Хотя если учесть истощение организма, анемию, сильно пониженное давление, то можно сказать, что немного больна. Опухоль…эммм…обычно это так никто не называет, но нечто похожее внутри тебя есть. Не в голове. В животе. В матке. Имеет уже солидные размерчики и будет расти. Подлечим, проколем витамины, прокапаем сохраняющие препараты, и все будет хорошо…молодая мамочка.

Она что-то записала у себя в блокнотике, сунула мне градусник.

– Когда были последние месячные?

Я пожала плечами. Не помню. Черт их знает, когда они были. Они меня совершенно не волновали.

– Тогда придется ориентироваться по росту ХГЧ и по УЗИ. Около десяти недель беременности.

– Что?

– Ты беременна. Ты разве не знала? Где-то десять недель.

– Ааа…плод…он умер, да?

– Нет! Чего вдруг! – она пожала плечами, – Не умер. Сердечко бьется, анализы в норме. ХГЧ и УЗИ совпадают. Ты на третьем месяце беременности. Мазни нет, матка не в тонусе. Несмотря на падение, никакой угрозы…

Медленно отвернулась к стене и обняла живот обеими руками…

«Ты ушел и оставил мне подарок, да? Ты нарочно это сделал, чтоб я не смогла последовать за тобой. Какой же ты…невыносимый. Айсбееерг…к нам вернулся наш малыш, а тебя нет рядом. Как же я одна со всеми ими? Как?»

В тот вечер я заставила себя поесть…потом пошла в душ и долго смывала с себя грязь. Лариса Николаевна принесла мне чистую одежду, и я наконец-то переоделась. Какое-то время мы молча сидели друг напротив друга, потом она подошла ко мне и крепко обняла.

– Справимся. Где есть одна тарелка супа, найдется еще одна. Ты только в руки себя возьми. Ты очень нам всем нужна. Очень. Девочки очень соскучились по тебе…А Льдинка. Он постоянно плачет и нюхает твой халат. Вернись к нам, Марина…Ради НЕГО. Он бы очень этого хотел.