Глава 21

Укрыться, затаиться, пока все не закончится… а потом? Я не знала, что будет потом. Мне было настолько страшно думать об этом, что я застывала всем телом, как будто меня заморозили. Не знала, кто там победит… кто останется в живых. Одна часть меня готова была сорваться с места и рвануть туда. Искать его. Убедиться, что он живой. И пусть все сгорит, пусть все сдохнут, а он останется. Да… так эгоистично и жутко…

(с) Черные Вороны 8. На Дне. Ульяна Соболева

Меня отвели в какой-то кабинет сразу после поздравлений, после щелканий камер. Полумертвую, онемевшую, не чувствующую ног и рук. А мне хотелось просто лечь, закрыть глаза и унять бешеное биение сердца. Я уже не понимала, что мне говорят, как поздравляют, как задают вопросы журналисты. Я их никого не слышала. Все стихло и исчезло. Только собственное сердце колотится где-то в горле. Мне очень больно от каждого его сжатия. Плакать нельзя…я точно знаю, что нельзя и держусь изо всех сил. А передо мной оживший сон. Передо мной ОН. Его движения, его властная улыбка, его глаза и даже его дыхание.

И сейчас, переводя дыхание в этом кабинете, где пахнет новой мебелью, где на столе стоит недопитый черный кофе, и я уже точно знаю чей он. Я жду. Точно знаю, что меня сюда привели ждать. Но у меня нет сил на это ожидание. Я измучанная. Я вся горю, у меня кожа покрыта мурашками и ее печет как от ожога.

Приоткрылась дверь, и я резко обернулась. Стоит на пороге…Пропускает удар сердце

– Здравствуй, Марина!

От звука его голоса, от звука своего имени его голосом меня срывает в истерику, и я бросаюсь к нему. На подкашивающихся ногах, словно падаю на самое дно, в самый ад сумасшествия. Выискивая глаза, впиваясь в них своими голодными глазами. Не могу терпеть, не могу себя сдерживать. Руки взлетают, и я впиваюсь жадными пальцами в его аккуратно постриженные и уложенные волосы, рывком тяну голову к себе, чтобы жадно впиться в губы, чтобы вдохнуть его дыхание, чтобы оно спасло меня от нехватки воздуха, потому что своего больше не осталось. Втянула глоток и отстранилась, чтобы сожрать черты лица, чтобы отравиться их реальностью, близостью и слезы хлынули по щекам. Ненавижу! Как же я ненавижу его за то, что разлагалась все эти месяцы без него.

– Как? Как так? Как? – всхлипывая и набрасываясь на него с кулаками. По щекам, по груди, по голове. Я бью его с дикой яростью, а он даже не защищается, не закрывается дает мне орать и лупить его. Я в дикой ярости, в адской, в невменяемой ярости и такой же безумной радости, от которой не могу больше быть адекватным человеком. Вцепилась снова в волосы и накинулась целовать его лицо, наклоняя к себе, впиваясь губами быстро в лоб, щеки, губы, глаза, а потом снова оттолкнула и ударила двумя руками в грудь.

– Какого черта? Почему молчишь? Где…где ты был? Почему позволил считать тебя мертвым? Почему сводил меня с ума? Ненавижу! Я тебя ненавижу! Ты не Айсберг ты проклятая ледяная глыба, бездушная!

Обняла с такой силой, что у нас обоих затрещали кости и снова оттолкнула.

– Я не мог…, – сгреб меня в объятия и сдавил кольцом рук мои плечи, вдавливая мое лицо к себе в грудь, вжимая меня в себя, – меня не было ни для кого иначе я бы не смог вернуться. Мне бы не дали.

Пытаюсь вырваться, но он не дает, он держит крепко, прижимается лицом к моим волосам.

– Отпустиии, – всхлипом, мольбой, с желанием вырваться и бежать, с желанием не видеть сейчас его лицо и одновременно вжираться в него взглядом.

– Нет…не отпущу! Марина, я больше никогда и никуда тебя не отпущу!

– Не хочу..Не хочу с тобой! Не хочу тебя! Не хочууу!

– Я хочу… я хочу с тобой всегда…хочу тебя, для тебя. Слышишь? Все было для тебя!

Оторвал от своей груди и впился взглядом в мои глаза. А у меня в голове бьет набатом, мои ноги подкашиваются и дрожат колени. В глазах застыл лед и сквозь хрусталь этого сочащегося льда я вижу его синие глаза. Его проклято-любимые синие глаза. С этими зигзагами светлого в радужке и сполохами темного. Переплетаясь оттенками и создавая невероятный синий цвет. Боже мой он жив…Он стоит передо мной, и он самый что ни наесть живой и что может быть важнее этого. Человек…человек склонен любить свой дом, стены, то, что вымостил своим трудом и то, что скрывает внутри вложенную душу…но дом он не в стенах, нет. Он в том, кого ты любишь, дом в том, кто является для тебя смыслом жизни, потому что когда его не станет…потому что если потерять этот смысл, то зачем нужен дом? Для кого? Дом – это любовь…И сейчас в его грубых, жестоких объятиях я ощущаю себя дома. Да, после землетрясения и апокалипсиса, но я дома. И я лечу в небо его синих глаз, я стремлюсь в него, я сливаюсь с ним понимая, что могу разбиться там насмерть, но мне все равно…Я дома.

Впилась в его руки, сдавливая холодными пальцами, сжимая изо всех сил. Чувствуя, как жжет подушечки от прикосновения к его коже…но какое же это безумное удовольствие – прикасаться в НЕМУ. Просто трогать и умирать от понимания, что не потеряла эту возможность, что я могу это сделать и сделаю снова и снова, потому что он живой.

– Для меня? Что ты сделал для меня? Ты меня убивал! Каждый день без тебя, каждую секунду! Я умирала! Я…я…ненавижу тебя!

– Скажи это еще раз!

Притягивая меня за руки к себе и ломая сопротивление.

– Ненавижу!

– Никогда это не звучало настолько сладко, Марина.

А меня снова накрывает истерикой, снова срывает все планки. Я не выдерживаю и впиваюсь поцелуямти ему в губы, не сдерживаясь и кусая их до крови. Мой рот царапается о его щетину на щеках, тыкается в скулы, продбородок, касается его шеи, жадно втягивая его запах.

– Я…уйду от тебя! – грубо, отрывисто, снова отталкивая, но он насильно тянет к себе

– Ты моя жена! Куда уйдешь?

– Разведусь!

– Ни хера! Мы венчаны!

– Уйду…уйду!

Шепчу и целую его руки, пальцы, ладони.

– Кто тебя отпустит? Ты теперь Первая Леди! Слышишь?

– Не хочу…, – закричала и вцепилась в его пиджак, – не хочу! Я просто жить хочу! Счастья хочу! Любить хочу! А ты…ты меня ломаешь, ты мне душу вытаскиваешь, я не могу так!

– Сможешь…ты сильная девочка!

Шепчет и тянет меня к себе, сжимает мои плечи сильными руками, потом вытирает слезы с моих щек и смотрит в глаза.

– МОЯ сильная девочка!

И я снова задыхаюсь от счастья, что он рядом. Снова плевать на все остальное. Он нашел меня и забрал к себе. Вот они его глаза, его персональные бездны ада и я больше не живу в этой реальности. Она для меня исчезла.

– Я больше не смогу тебя терять… у меня больше нет на это сил.

– Больше и не надо…

Провел обеими ладонями по моим щекам.

– Полгода…полгода я не жила. Я превратилась в труп. Ты знаешь, что знаешь, что такое быть живым трупом? Каждый день видеть перед собой твое лицо и понимать, что никогда не прикоснусь к нему?

– Знаю…– зарывается обеими ладонями в мои волосы, – когда-то я был точно таким же трупом…ходил следом за тобой и не мог даже прикоснуться. Мне хотелось сломать себе пальцы, мне хотелось выстилать трупами ту дорогу, по которой ты ходила каждый день к озеру…вместе с ним… с тем ублюдком.

– Но я не заставляла тебя думать, что я умерла!

– Ты заставила меня думать, что ты умерла для меня!

И сам впился губами в мои губы, сдавил мою голову руками, водрался в мои волосы.

– Почему так долго? Почему ты позволил мне умирать так мучительно долго?

– Для того, чтобы ты смогла жить…бесконечно, до самой смерти. Со мной!

Сейчас я испытывала желание убить его. Мне хотелось сдавить его горло ледяными руками и глядя в глаза просто орать! Потому что соскучилась, потому что моя тоска я в ней просто утонула… И да, нет мне счастья без него, я не смогу уйти, я не смогу отказаться. Я настолько слабая и жалкая что хочу этого счастья по крупинкам, хочу хотя бы рваное, истрепанное, но счастье. И с ним так будет всегда. Потому что Петр такой человек. Потому что он Айсберг, который сжег мое сердце и даже пепел забрал себе.

– Я хочу тебя себе…хочу с тобой, для тебя, хочу в тебе…сейчас. Марина.

И синие глаза блестят безумным блеском, по его большому телу проходит дрожь и мне она уже знакома. Еще никогда он не говорил мне столько о своих чувствах, еще никогда не был настолько обнаженным передо мной и еще никогда не просил…как сейчас.

– Прости меня…

Это «прости меня» режет тоненьким лезвием прямо по израненному сердцу, прямо по рваной душе, которая еще не затянулась от боли потери. Как же это безумно приятно и больно чувствовать его руки на своем теле, слышать голос жадно шепчущий мне на ухо и, прижимаясь щекой к его груди так же слышать как колотится и его сердце.

– Я истосковался по тебе!

Рванул к себе, сжимая спину, притягивая так близко, ломая сопротивления и наконец-то прижимая к себе всем телом, лихорадочно скользя руками по моей талии к животу и…замирая, окаменевая. Застыл. Ладонь где-то сбоку, она обхватила твердую округлость и замерла. Выдохнула и медленно подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом. Полным непонимания, беспомощности. Он явно растерян, обескуражен, его зрачки расширены, и он лихорадочно глотает слюну, так что дергается кадык.

У нас с ним не было таких моментов…Когда он узнал о Льдинке все было жутко, все было иначе. И сейчас мне безумно страшно, что он скажет. Сейчас я вот-вот упаду в обморок от ожидания реакции. Протянул руку и обхватил живот с двух сторон, не отрывая взгляда от моих глаз, тяжело дыша так же, как и я. И я уверена, что малыш внутри меня его чувствует, потому что вдруг изо всей силы ударил туда, где его ладони. С одной стороны, с другой. Наш ребенок пинается и, мне кажется, я на огромной качели взмыла прямо в небо. Так высоко, что дух перехватило. Вот он адский страх увидеть его реакцию…

И мне кажется, что он в шоке. Никогда раньше у Петра не было такого выражения лица. Его подбородок слегка подрагивает, брови чуть приподняты и сошлись на переносице. Он весь сосредоточен на движениях внутри меня. Как его ладони ловят толчки, накрывают именно там, где маленькие ручки или ножки пинаются изнутри. И…я вдруг поняла, что простила. Он не должен говорить ничего потому что я вижу это благоговение, этот трепет, этот триумф на его лице. Как загораются синие глаза, как они распахиваются шире, а чувственные губы начинает растягивать настоящая мужская самодовольная улыбка. И это сумасшествие в глазах вперемешку с нежностью и удивлением.

Вдруг схватил меня за бедра и приподнял, усаживая на стол, наклонился и сжимая руками живот прижался к нему лицом.

– Здравствуй…ребенок. Ты знаешь кто я? Я твой папа! Слышишь?

Толчки на секунду прекратились, а потом я ощутила, как живот вздрогнул прямо у губ Петра. Мои руки автоматически накрыли его голову и зарылись в волосы, по щекам снова потекли слезы. Его лицо скользит по моему животу вверх, по груди, по моей шее. По щеке щекой и губы целуют меня в лоб, в волосы.

– Это охеренный подарок…девочка. Неожиданный и охеренный.

Он весь дрожит, и я начинаю дрожать вместе с ним.

– Когда?

– В тюрьме…в первую встречу…– шепчу в ответ и невольно улыбаюсь вместе с ним. Мне нужно видеть это счастье на его лице, мне нужно пожирать его восторг и радость, чтобы ощутить ее наконец-то самой. Впервые за это долгое время. Понять вдруг, что я тоже могу. Что да! Я могу быть счастлива!

Он провел губами по моим губам, тронул мою нижнюю губу языком. Заставляя в ответ приоткрыть рот и ощутить, как волна электричества прошла по всему телу.

– Моя девочка, – ладони гладят мой живот, но я вижу этот дьявольский блеск в глазах, этот испепеляющий и такой знакомый мне голод, поднимает ладони выше обхватывая ими мою грудь.

– Нам можно? – вопрос…впервые вопрос, а ладони мнут мою плоть, трут уже затвердевшие соски, которые сейчас невероятно чувствительны.

– Можно, – отвечаю, задыхаясь и выгибаясь назад, чувствуя, как жадные губы спускаются к вырезу платья, а пальцы стягивают чашечки лифа вниз обнажая острые и вытянувшиеся соски которые тут же оказываются у него во рту по очереди с глухим стоном сжимает мои бедра, стаскивая вниз, разворачивая спиной к себе и наклоняя над столом.

– Я буду осторожен…, – почти рычит мне на ухо, поднимая юбку, стягивая трусики на колени и раздвигая для себя нижние губы, чтобы медленным, безумно медленным толчком войти в меня до упора, прикусывая шею где-то сбоку. – моему сыну придется потерпеть пока я буду любить его мать…

Любить…он сказал любить. Только от этого слова в наслаждении закатились глаза и мега чувствительная плоть послала импульсы взбудораженному и возбужденному мозгу. Подушечки пальцев массируют клитор очень нежно, но меня накрывает так сильно, что я кричу от нахлынувшего безумно яркого оргазма сильно сжимая плотью его пульсирующий член.

– Пиз***ц – хрипит мне на ухо и дергается вместе со мной и я чувствуя, как растекается внутри его семя…, – полгода…, – задыхаясь и хрипя мне в затылок, – без моей женщины слишком долго.

Потом мы лежим на диване. И он что-то рассказывает мне пока я смотрю в потолок и понимаю, что кажется впервые за много лет меня не раздирает от волнения и от боли. Впервые я верю, что у НАС все будет хорошо.

И я тихо прошу его, целуя пальцы, которые гладят мое лицо.

– Поехали домой, Петя…

– Скоро…скоро поедем домой!

***

К детям мы приехали ближе к вечеру. Вместе.

С нами только охрана и всего три машины. Один эскорт уехал за мнимой машиной президента совсем в другую сторону вместе с журналистами. Мы же вырвались на обычных автомобилях.

Лиза застыла в нерешительности, прижимая руки к груди, а Аня бросилась к отцу с громким воплем.

– Папааааа! Папочка! Я говорила им, что ты не умер говорила! Я знала! Я же видела тебя!

– Тссс…это секрет ты помнишь?

Кивает и целует его в глаза, в щеки, а он ее, прихватив одной рукой несет в сторону Лизы и спрятавшегося за ее спиной Льдинки.

– Иди ко мне! – протянул руку и прижал девочку к своей груди, она расплакалась, сжимая его шею, стискивая со всей силы.

– Папаааа…папаааа…

Льдинка стоит перед ними растерянный. Смотрит то на меня, то на сестер. Потом вдруг хватает Петра за ногу и задрав личико смотрит на него снизу вверх.

– Папа!

Так гордо и так отчетливо. У меня сжимается сердце. Вот где она вселенская справедливость? Растишь, заботишься, холишь и лелеешь. И ни одного слова. И тут появляется он и сразу «папа». За какие такие заслуги?

Айсберг выпустил из рук Аню и подхватил на руки Льдинку, прижал к себе.

– Да, малыш. Я твой папа.

Они какое-то время смотрели друг другу в глаза, а потом сын крепко обнял Петра за шею и сдавил маленькими ручонками, и я успела заметить, как блеснули влагой всегда жесткие синие глаза. Сжимая одной рукой сына, он протянул другую ко мне.

– Госпожа, Первая Леди! Вам особое приглашение?

Бросилась к ним и с тихим стоном обняла обоих.

– Так…развели тут сырость. Я что зря пироги пекла по Валькиному рецепту?

Послышалось ворчание Ларисы Николаевны.

– Не посмотрю, что вы господин президент и оставлю всех без ужина…

Петр усмехнулся мне в волосы, сжимая меня за затылок.

– Кстати я скучал по этим пирогам полгода.

На какое-то мгновение я успела забыть кто он, на какое-то мгновение я растворилась в мимолетном счастье, в самом настоящем женском, таком обычном, о котором так долго мечтала. Пока не распахнула глаза и не увидела шестерых охранников с рациями у дверей и возле окон.

Нет… я не обычная женщина и обычной уже никогда не стану. Теперь я Первая Леди.

Конец книги

22.07.2022