Глава 9

Валя хотела устроить меня на фабрику, но с маленьким ребенком не взяли. Оформили декрет.

– Сволочи. Черт. И связи мои не помогли. Я и не туда, что у тебя мелкий совсем микроб. Ладно…Что-то придумаем. Я у Люськи возьму машинку, она все равно не шьет. Ты заказы сможешь на дом брать?

– Смогу. Я и подшить могу, и сама смоделировать. Меня мама научила.

– Молодец мама. Ты ей хоть пишешь?

– Все сложно…мамы нет уже давно. Точнее той, кого я считала мамой, а настоящая…она мне никогда матерью не была. Впрочем, и ее тоже нет.

Насколько отозвалась болью мысль о маме Наде, настолько же я ощутила волну презрения от мыслей о Людмиле.

Валя прищурилась, потом по плечу меня потрепала.

– Мать не та, кто родила. Это непреложная истина. Завтра к куму пойдешь. Я уже договорилась. Только оденешься поскромнее, волосы спрячешь. Я б такая, что еще и синяков бы подрисовала, и сыпь какую-то. А то он м*дак тот еще. На девок падкий.

– Нарисуем, что скажешь. Только пусть бы свидание разрешил.

– Давай, подруга. До завтра. Перед походом на зону ко мне зайдешь. Я тебя надоумлю, как и чего.

Я улыбнулась ей устало, ключ в дверь всунула и вдруг услыхала, как кто-то плачет. Пока Валя шла по коридору, я заглянула наверх, на лестницу, ведущую на чердак. Увидела Аню. Она сидела на корточках, спрятав лицо в колени, и плакала.

– Что случилось?

Молчит, только еще больше в колени зарылась и рюкзаком прикрылась.

– Ань!

Присела рядом с ней. Погладила по белокурой головке…а потом вдруг отпрянула, увидев, что ее длинные косички обрезаны наполовину.

– Кто это сделал? – строго спросила я.

– Не важно.

– Ну как не важно? Какая-то…трогала мою девочку, а мне не важно? А Лиза знает?

– Нет!

– Почему ты ей не сказала?

Молчит, на меня не смотрит.

– Кто и за что обрезали тебе волосы, Ань?

Внутри все сжимается от боли, сердце как будто сковырнули.

– Девочки…потому что я парту салфетками вытирала. Начали говорить, что я мажорка, что я…что я сучка богатенькая, и что таких, как я, надо убивать. Пенал отобрали…все, что ты купила, выпотрошили. Резинки новые забрали, карандаш. Вместо него свои сунули. Сказали, что мы поменялись.

Твари! Я похолодела от ярости, как будто кол вогнали под ребра, и от злости стало нечем дышать.

– Учительнице сказала?

– Нет… я не стукач. За это вообще темную могут сделать.

Черт! Черт! Они не приспособлены, они совсем…совсем не в такой школе учились. В их лицеях никогда бы никто и не посмел обидеть.

– Скажи мне, кто это, и мы разберемся.

– Не надо!

Наконец-то подняла заплаканное лицо, и у меня от жалости сердце сжалось. Как же она похожа на Петра. Как две капли воды. На Петра и на моего Льдинку.

– Надо. Ты понимаешь, один раз позволишь и навсегда останешься изгоем, навсегда будешь жертвой.

– У нас такого не было!

И на меня смотрит огромными синими глазами. Я рывком ее обняла и к себе прижала. Не представляю, что они сейчас переживают. После роскоши, после лицея для вип персон, после того как охрана по пятам и слуги. А теперь школа для детей зеков.

– Ты должна за себя постоять. Иначе это не прекратится. Или позволь, я схожу в школу.

– НЕТ! Я сама разберусь.

– А Лиза? Ты ей говорила?

– Нет…ей своих проблем хватает…Марин…а когда мы увидим папу?

Выдохнула и поцеловала ее в макушку.

– Скоро, моя хорошая. Очень скоро. Я над этим работаю. Увидишь обязательно. Идем домой. Ужинать будем. Я пельмени купила.

– Пельмениии, ураааа!

Да, они полюбили пельмени. Никогда раньше не ели. Самые обычные магазинные с майонезом и черным перцем. Уплетали за обе щеки с соленым огурцом и запивали компотом из мороженных ягод.

– И я ужасно соскучилась по Челсиии. Пойду с ней погуляю.

– Погуляй, зайка.

Моя любовь к ним была особенной – и сестринской, и материнской одновременно. Какая странная ирония судьбы. Они мне и сестры, и приемные дочери…дочери мужчины, которого я люблю.

***

Утром Вали на месте не оказалось. На фабрике что-то произошло, и ее вызвали пораньше. Вместо нее открыла ее дочка. Заспанная и взъерошенная. В ночную смену отработала, а я ее разбудила.

– Мамы нет. ЕЕ вызвали. Сказала, чтоб вы сделали все, как она велела.

Я кивнула и потрепала девушку по щеке.

– Как там Челси?

– Все хорошо. Ей у нас нравится.

– Я знаю. Видела вас по вечерам и по утрам с ней. Она такая счастливая. А мне…мне до сих пор так стыдно, что я… что я не помешала. Но он, вы понимаете, он хороший. Он… он сорвался. Из-за зрения, из-за проблем. Его в армию призывают, и белый билет не помогает.

– И где он сейчас?

– В город В поехал, к бабушке. Я…это… я к нему поеду, Марин.

Выдохнула…

– Смотри, это твое дело. Твоя жизнь. Не мне тебе рассказывать, кого любить и как жить. Но если человек бьет собаку, он и тебя может ударить.

– Мама тоже так говорит. Но я-то его знаю. Он меня никогда не обижал. Ухаживал, берег. Когда я в больнице лежала, со мной у постели сидел.

– Не знаю…это ты смотри. Тебе виднее, с кем жить, и что прощать. Мама знает?

– Неет! Вы только маме не говорите! Пожалуйста!

– Постараюсь…но думаю, она у тебя такая… сама все узнает.

Да, не мне ей рассказывать, кого любить. Сама выбирала далеко не принца на белом коне. Сама выбирала человека, который чуть меня не убил.

На проходной меня всю обыскали. Облапали за грудь, даже между ягодиц и промежность. Одна женщина и двое мужчин. Делали это с особым рвением и как можно более унизительно. Потом провели по коридору и велели ждать возле кабинета. Услышала приглушенные мужские голоса.

– Куда она приехала, кукла эта?

– Ее здесь каждый второй…

– Хер ее знает. К кому-то из наших пришла. Но если кум с ней лично…сама понимаешь, протекция.

Кумом оказался лысоватый мужчина очень низкого роста, щуплый, с выпирающим пивным брюхом. Он посмотрел на меня снизу вверх, прищурился и даже снял очки. Прищелкнул языком.

– Марина.

Я кивнула.

– Пошли Марина. Меня о тебе предупредили. Будем решать, могу ли я помочь тебе или нет. Дело очень сложное, и статья лет ***цать назад была расстрельная.

– Проходи. Не мнись у двери.

Потянул за верхнюю пуговицу кителя, расстегнул воротник рубашки. Мне он не нравился. Такое ощущение неприятное, как будто человек тебя взглядом сканирует. Шарит по тебе, лазит, как насекомое.

Прошла ближе к середине кабинета.

– Меня Андрей Петрович зовут. Если не знала. Снимай свою шубу, что ли…или что это на тебе. Дрань какая-то. И туда повесь. Шапку тоже снимай. У меня тепло. Топится тут.

Я телогрейку сняла, повесила на вешалку с крючками с шариками на концах. Туда же шапку отправила.

– Ну вот. Другое дело. Теперь видно, какая красавица ко мне пришла.

Я послушала Валю и оделась как можно скромнее. Юбку ниже колен, широкую, бесформенный свитер, волосы в гульку на затылке собрала, но кудряшки выбились у висков и падали на лицо.

– На красавицу что ни надень, а красота все равно лезет наружу. Это как бриллиант. Его даже, если среди фальшивок спрятать, все равно сверкает ярче всех. Как звать?

– Марина…

– Марина. И имя красивое. На многих языках означает море. Ты знала?

– Нет…

Мои познания в иностранных языках ему знать незачем.

– Ну рассказывай, Марина, как докатилась до такой жизни. Садись. Чай хочешь?

Отрицательно качнула головой. Эти чаепития меня ужасно напрягали. Лучше бы ближе к делу подошел, а не морочил голову.

– Ну и зря отказываешься. Мне индийский привезли. Не просто там типа индийский, а настоящий. Из Нью-Дели. У меня там один приятель живет. Давай, рассказывай. Кто ты…с кем приехала, и чего тебе надо.

А ведь если его предупредили обо мне, то он все знает. Тогда зачем эти вопросы. Валя предупреждала, что кум мужик скользкий и себе на уме. Что может проверять.

– Я…швея. Шила на заказ. Жила в селе Л…Неподалеку от города М…Приехала с сыном. Ему год, и с двумя сестрами.

Кум чайник поставил, тот запищал, а он, прищурившись, на меня смотрит и кружку крутит в руках. Несмотря на маленький рост, он кажется очень властным, а деланая простота не скрывает подвоха в каждом вопросе.

– К кому приехала?

– К Абросимову…

– Муж?

– Нет…

Опустила глаза. Вопросы сложные, но я их отрепетировала сама с собой перед зеркалом, чтобы не запинаться и не выглядеть растеряно.

– Если не муж, на хрена в такую даль перлась. Девка ты красивая, видная. В любовь до гроба сейчас мало кто верит.

– Это… и его сын. За ним приехала. Кажется, хоть верь, хоть не верь… а любовь до гроба все же существует.

Налил себе черный кофе. Сел за стол. Достал толстую папочку, наслюнявил палец и пролистал несколько листов.

– Так…Николай Савельевич Абросимов. Особо тяжкое. Статья номер…Убийство полицейского, пять ножевых в живот, потом перерезал горло. У потерпевшего осталось три дочери и жена.

Поднял на меня глаза, а я чувствую, как вся краска прилила к щекам. Ужасно хочется заорать, что он этого не совершал.

– Вот к этому Абросимову ты приехала на дальний север? Или к какому-то другому?

– К…к этому.

– Зачем?

Вопросы вроде и простые, но вынуждают искать ответ, юлить.

– Люблю его. Хочу ждать здесь. Хочу с ним все тяготы жизни пройти.

– Ну и дура.

Сказал и отпил свой кофе, закурил сигарету. Предложил мне, и я отрицательно качнула головой.

– Абросимов твой своему товарищу глаза пальцами выдавил, ребра сломал и сидел в карцере четыре дня. Свидания ему не положены, если ты за этим пришла. Более того…свидания только с женами, на худой конец с невестами. А ты ему кто?

Я медленно выдохнула и сцепила пальцы замочком, чтобы они не тряслись.

– Я…

– Знаем мы, кто ты. Да вслух говорить не хочется, чтоб не обидеть. Сожитель твой свидания не заработал, а ты ему никто, и устроить вам вечер спаривания я не могу.

Теперь мои щеки пылали и стали красными, как помидоры. Я прям чувствовала эту красноту.

– Вам…вам обо мне говорили.

– Говорили.

– Я…не просто так. Я заплачу.

Ухмыльнулся, погладил себя по лысине.

– Оплатит она. Взятку предлагаешь?

– Нет, что вы. Я… я просто отблагодарить, я… думала, вам сказали, я…

Протянул руку и накрыл мою своей.

– Мариночка…зачем мне взятки. Я здесь в глуши этой так одинок, так одинок, что иногда мне нужно общество красивой и умной девушки, совсем такой, как ты.

Я выдернула руку.

– Я могу заплатить. Назовите цену.

Улыбка пропала с лица, и он выпрямился в кресле.

– Я тебя сейчас за предложение цены…на хер сюда вместе с твоим ублюдком посажу.

– С вами договорилась заранее, не нужно здесь устраивать спектакли. Или набивать цену. Я знаю, что и сколько стоит. Вплоть до передачи зубной щетки и резинки для трусов…до самых дорогих привилегий. Я не на панель пришла. Хотела б раздвинуть ноги за деньги, вела б себя иначе. Андрей Петрович….

Снова прищурился.

– А ты не так проста, как кажешься.

– Вам ли не знать, что люди не всегда такие, какими кажутся.

– Не заслужил свиданки твой хахаль…Но ты мне нравишься. Бой девка. Не мямля. Смелая. Валька все верно сказала, обломится мне. Пока. Ладно. Цена вот…

Подвинул ко мне обрывок бумаги.

– Посмотрела?

Забрал, порвал и поджег зажигалкой.

– Принесешь вместе с передачей. Спрячешь в банку с печеньем внутри.

Сердце не просто забилось, оно затрепетало с такой силой, что казалось, я сейчас задохнусь.

– Когда…когда можно будет?

– Послезавтра проверка приезжает…Можешь завтра. На восемь часов. Это все, что могу пока. Не положены ему свиданки, и остальные зеки это знают. Уведу на работы…дам отдельную комнату. Пока все. Потом посмотрим.

– Спасибо.

– Не за спасибо…спалишь кому цены или о чем тут говорили, не увидишь, как своих ушей, поняла?

– Поняла.

– Все. Вали.

Потом все же улыбнулся и погладил по плечу.

– А могу и бесплатно свидание дать…если сегодня тут и останешься со мной пообщаться.

– Я предпочитаю за все платить. Бесплатный только сыр в мышеловке.

Обратно шла не дыша. Не верила, что получилось. Не верила, что завтра смогу его увидеть. Так долго. Целые восемь часов. Наедине. Только я и он. Только мы вдвоем, и целый мир остановится.

Домой прибежала, словно порхая, как будто крылья выросли за спиной. А возле подъезда ВАЗик стоит полицейский.

– Что случилось?

– Да квартиру чью-то взломали и обокрали.

– Обокрали?

– Ага. Средь бела дня, суки. Совсем оборзели. Люди пока на работе, а они окно разбили и все вынесли.

Я растолкала людей, пробиваясь внутрь, по коридору, к своей двери. А она нараспашку, там люди какие-то ходят, что-то пишут.

– Это она! Хозяйка комнат. Новая.

Перед глазами рябит. Понять не могу, что они тут делают. Сердце бьется тревожно, то замирает, то снова трепыхается.

– Что вы все здесь делаете?

– Так это…у тебя окно разбили и все вверх дном перевернули, пока тебя не было.

– Перевернули? А… а Челси? А… собака? Здесь собака была?

– Собаку никто не видел. Может, сбежала или спряталась.

Я бросилась к шкафу, к шкатулке, в которой деньги хранила. Вся вывернута, пустая. Ни копейки. Тяжело дыша, ощутила, как начинают подкашиваться ноги, как немеют пальцы, и не могу устоять, как меня шатает. Кто-то принес стул и усадил меня на него.

– Они через окно влезли. Что-то искали. Перевернуто все вверх дном.

Внезапно услыхала скулеж, подорвалась, бросилась к кровати, заглянула под нее – Челси забилась в угол. Скулит и боится выйти.

Позвала ее, протягивая руку, но она так и не вышла, пришлось двигать кровать…Пока она вылизывала мое лицо, я мертвела все сильнее и сильнее. Ни за какое свидание я не заплачу. У меня не осталось ни копейки.