5

Александр

Что мне всегда в ней нравилось – это ее аппетит.

Никто больше не умеет есть так красиво, соблазнительно и сексуально…

Она откусывает шаурму. Сок брызжет на подбородок.

У меня встает.

Она смотрит мне в глаза.

Я тону в ее взгляде. И нахрен окончательно захлебываюсь, когда перевожу глаза ниже. Туда, где натянулись всего две застегнутые пуговицы на клетчатой рубашке.

Следующая капля соуса попадает ровно в ложбинку…

– Пиздец… – слышу я выдох рядом.

И только в этот момент осознаю, что Кузнецов не ушел, а стоит с разинутым ртом. Так же, как и я.

– Эй, свали отсюда.

– Че?

– Исчезни. По–братски.

– А… Ладно. Понял.

И он уходит.

А Маришка замирает с недоеденной шаурмой в руке.

– Дашь? – вырывается у меня.

– Что?!

Ее грудь вздымается и, кажется, пуговицы вот–вот отлетят.

Я киваю на шаурму:

– Дашь попробовать?

– А… Да… конечно. Дам.

Фа–а–ак…

Что мешает мне слизнуть соус с вздымающейся ложбинки? Только довольно близкое присутствие любимых одноклассников.

Я откусываю шаурму из ее руки.

– М–м–м–м!

– Божественно, правда?

– В жизни не встречал ничего более аппетитного.

И я сейчас не о шаурме. Хотя она, и правда, бесподобна.

Мой взгляд залип на тех самых двух пуговицах… И утонул в ложбинке…

– Саш…

Я поднимаю глаза. И говорю:

– Привет.

Маринка улыбается.

– Ты мне вчера звонила.

– Нет! Я не… Я просто нечаянно нажала, – она внезапно начинает суетиться. – Влажные салфетки… В машине…

– Где твоя машина?

– Вон там.

Она щелкает сигнализацией, открывает переднюю дверь, достает из бардачка упаковку влажных салфеток.

Я беру одну. И – вытираю уголок ее губ, где застыла капля соуса.

А она… протягивает руку и вытирает мой подбородок.

Я спускаюсь ниже. Тут, на шейке, тоже есть небольшое пятнышко. На ключице нет, на я на всякий случай тоже потру. Ну а в ложбинке…

– Саш… – томный выдох.

Никто никогда не произносит мое имя так сексуально…

Мы оба вибрируем, как под напряжением. Каждое касание – разряд в триста восемьдесят огненных вольт.

– Там соус…

– Саша…

Наши ладони соединяются. Губы сближаются. Ее грудь касается моей.

Фа–а–ак…

– Маринка! Точно, это она!

Да блин… Кто здесь? Разве мы не на райском необитаемом острове, одни на целом свете?

Мы оба резко приходим в себя. Маринка шарахается в сторону.

– Привет! Сколько лет! Ты все такая же! – восхищаются пацаны.

– Оригинальный наряд, – ехидничает кто–то из девчонок.

– Наряд зашибись! – это Кузнецов. – Только пуговки расстегни.

У Маринки дергается рука. Она явно жалеет, что у нее сейчас нет линейки.

– Штрафную! – вопят наши одноклассники. – Налейте ей штрафную!

– Не надо…

– Надо, Марина, надо.

– Я просто проходила мимо.…

– Не проходи! Останься! Выпей с нами!

– Я за рулем.

– Я тебе лично такси вызову, – заявляет Кузнецов.

Ага, щас! Я сам ее отвезу. На такси. Домой. К себе или к ней…

Ефимов тащит высокий фужер с прозрачной жидкостью.

– Пей, пей, пей! – скандируют все. – Залпом! Давай!

Маринка сначала колеблется.

А потом машет рукой, произносит что–то вроде: “Да пошло оно все” и – выпивает содержимое фужера.

– А–а–а–ах!

Ее рот распахивается, она хватается за грудь, дышит, как выброшенная на берег рыбка.

– Ч–что это?

– Водка.

Кузнецов уже подносит ей блюдо с канапешками. Она закидывает их в рот одну за одной.

– Я думала, это шампанское! – возмущенно шипит на Ефимова.

Честно говоря, я тоже так думал. Если я сейчас вообще в состоянии думать. Мне жестко снесло обе башки…

Конечно, я вспоминал Маринку. И надеялся на встречу. Но я даже не предполагал, что она подействует на меня вот так.

Я как будто снова в жестком пубертате, когда хочешь все, что движется. А она всегда двигалась так, что яйца звенели в такт ее шагам.

Ничего не изменилось…