Глава 20.

* Любовь *

Прошло два дня.

Два.

И Шарапов как поехал к своей мамочке разбираться, так и сгинул.

Ни звонка. Ни сообщения. Ничего. Ну а чего я вообще ждала? Сейчас остынет, подумает, решит, что проще сделать вид, будто ничего не было, и дальше жить спокойно.

Мало ли что там какая-то Кузнецова наговорила. Наверное, мамочка ему быстро объяснила, что я истеричка, фантазерка, дура обиженная, и он такой:

— А, ну тогда ладно.

Да и все. Финал. Занавес.

Вот и сказочке конец.

Я стояла у плиты, жарила Дане оладушки и злилась сама на себя за то, что вообще об этом думаю. Масло шипело, тесто поднималось, а у меня в голове уже второй день крутился один и тот же бред.

Вот сейчас он приедет. Вот сейчас позвонит. Вот сейчас скажет:

— Люб, надо поговорить.

И я же понимаю, насколько это жалко. Насколько глупо. Взрослая женщина… а мысли все об одном.

Муж изменщик где-то шляется с сиськастой воблой, а я стою и думаю о мужчине из прошлого, который за два дня ни разу не объявился.

Проводил и умотал в закат.

— Господи, Люба, — бурчу себе под нос, переворачивая оладушек. — Ну сними ты уже розовые очки. Какие приедет? Какие поговорить? Сама-то себя слышишь?

Я фыркнула, но в груди все равно неприятно ныло.

Потому что, как ни крути, а задело меня это сильно. Очень. Особенно после того разговора в машине. После этих его воспоминаний. После того, как он смотрел на меня тогда… будто и правда все эти годы не понимал, куда я делась.

И я, дура, ведь поверила на секунду. Реально поверила. Представила, что сейчас он поедет к матери, устроит там скандал, поймет, что нас тогда развели как лошков, что это не я его бросила, не он меня… и потом приедет ко мне.

Не знаю зачем. Но приедет.

А он не приехал.

И вот стою я сейчас в своей кухне, с лопаткой в руке, жарю сыну перекус и понимаю, что опять напридумывала себе черт знает что.

Оладушки получались красивые. Румяные. Даня их любил. Особенно со сгущенкой. И вот тут я резко вспомнила, что сгущенка закончилась еще позавчера.

— Да твою ж… епрст.

Я устало прикрыла глаза.

Ладно. Сейчас дожарю последние и схожу в магазин. Тут пять минут. Даня скоро с тренировки придет голодный как волк. Съест все и не заметит. Не в сухомятку же.

При мысли о сыне у меня внутри всегда что-то отпускало. Не полностью. Но отпускало.

Потому что если бы не Даня… я даже думать не хотела, в какую яму могла бы скатиться после всего этого колейдоскопа предательств и ммозговыноса.

После Саши тогда. После Холеры сейчас. После всей этой вечной гонки за каким-то женским счастьем, которое мне, видимо, просто не положено.

Я вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

И только через пару секунд поняла, что плачу.

Опять.

Да что ж такое-то.

Я быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, зло шмыгнула носом и уставилась на сковородку.

— Всем на меня плевать, — прошептала я в пустую кухню. — Вообще всем.

И ведь самое мерзкое — я реально ждала, что Валера припрется. Будет ломиться в дверь. Начнет что-то мямлить. Скажет:

— Люб, давай поговорим.

Я даже пару раз ночью прислушивалась, когда в подъезде хлопала дверь. Дура. Настоящая дура. Все ждала, что вот сейчас он поймет, как накосячил, испугается, что семью потерял, и прибежит мириться. Не простила бы, только сам факт, что приполз бы меня все равно бы порадовал.

Ага.

Размечталась.

Да он, наверное, сейчас с этой своей кобылой лежит и радуется, что дома никто мозг не выносит.

Я перевернула последний оладушек и резко выдохнула, потому что в груди уже жгло так, что хотелось или орать, или что-нибудь разбить.

Никогда.

Вот просто никогда мне не быть счастливой женщиной.

Никогда не встретить мужика, который не предаст, не свалит, не выберет кого-то другого или не начнет жить двойной жизнью за моей спиной.

Карма у меня такая, что ли?

Одни козлы.

— Мне точно подойдет фраза “Поматросил и бросил.”

Красиво живешь, Любочка..

Я поставила тарелку с оладьями на стол, села рядом и закрыла лицо руками.

И в голове опять полез Саша. Как назло. Его голос. Его взгляд тогда в машине. И в голове флешбеки. Эти дурацкие побеги через окно. Господи. Смотрела на человека, кивала, а сама думала: а вдруг он правда ничего не знал?

И от этого еще хуже.

Потому что если он не знал… тогда что получается? Тогда мы оба столько лет жили, думая друг про друга черт знает что? Тогда я зря его ненавидела? Зря вычеркивала? Зря сидела беременная и убеждала себя, что он просто подонок?

Меня аж передернуло.

Нет.

Нет-нет.

Не надо.

Я резко поднялась, взяла кружку с уже остывшим чаем и сделала глоток.

Руки дрожали. От усталости. От недосыпа. От нервов. От всего сразу.

Потому что внутри у меня сейчас была полная каша.

С одной стороны — Валера, которого хотелось придушить.

С другой — Шарапов, который опять зачем-то влез мне под кожу.

И хуже всего было то, что меня задело именно его молчание.

Не Валерино.

Сашино.

Потому что где-то глубоко внутри я, как последняя идиотка, все-таки ждала, что он приедет.

Что скажет:

— Люб, это все какая-то дичь.

Что его мать признается. Что он посмотрит на меня и поймет — я не врала. Что он тогда ошибся. Что я его не бросала.

Еще раз посмотрела на часы и тяжело выдохнула. Сорок минут. Максимум сорок минут — и Даня вернется с тренировки.

Голодный, уставший, взъерошенный, с этим своим вечным: “Мам, а есть что пожрать?”

И от одной этой мысли мне стало чуть легче. Хоть что-то в моей жизни было понятным. Сын придет домой. Я его накормлю. Мы снова будем сидеть на кухне, обсуждать школу, тренировки, его дурацкие мемы молодежи.

Без всех этих бывших, измен, вопросов и старых ран, которые вдруг решили вскрыться спустя столько лет.

Быстро натянула спортивный костюм поверх домашней футболки, сунула телефон в карман и вышла из квартиры.

Спустилась вниз, думая только о сгущенке и о том, как бы не расклеиться окончательно до прихода Дани.

Потому что при сыне я старалась держаться. Всегда. Не люблю, когда он видит меня разбитой.

До магазина дошла быстро.

Набрала сгущенку, варенье, хлеб, еще зачем-то кинула в корзину шоколадку Дане и пачку салфеток, потому что дома вечно все заканчивалось одновременно.

Я ходила как в тумане. Расплатилась, вышла обратно во двор и уже почти дошла до подъезда, как вдруг остановилась так резко, что пакет едва не вылетел из руки.

Машина.

Его машина.

Ой….

Я смотрела на темный внедорожник у подъезда и чувствовала, как меня начинает колотить до дрожи в пальцах.

Потому что я, идиотка, столько раз прокручивала в голове эту встречу за последние два дня, что сейчас просто не понимала… это реально или у меня уже крыша поехала?

Он тут.

Шарапов тут.

Лобовое стекло блеснуло, и я увидела его силуэт. Он сидел за рулем и смотрел прямо на меня. Даже отсюда чувствовала этот взгляд давящий.

А потом он коротко мотнул головой.

Мол, садись.

И я, дура такая, вместо того чтобы развернуться и уйти домой, почему-то пошла к машине. Ноги сами понесли.

Сердце долбило так, что я уже слышала его в ушах. Господи. Да что ж это такое-то. Почему меня так трясет рядом с ним спустя столько лет?

Я подошла ближе, и в этот момент дверь машины открылась.

Шарапов вышел.

Раздраженный, небритый…

Господи, какой же он был злой.

Он пошел ко мне быстрым шагом, а я так и осталась стоять возле подъезда с этим несчастным пакетом со сгущенкой, будто приросла к месту.

Саша подошел почти вплотную и остановился.

Челюсть сжата. Глаза прожигают насквозь.

У меня аж ладони похолодели.

— Саш…

Но договорить я не успела.

Он сделал еще полшага ближе, и следом прозвучала та самая фраза.

Тот самый вопрос, от которого у меня по телу пошла дрожь.

— Почему ты не сказала мне о сыне?