Глава 43.

* Любовь *

Я вернулась домой вся разбитая и еще долго не могла поверить в то, что произошло.

По дороге несколько раз ловила себя на том, что вообще не понимаю, где нахожусь, куда иду и зачем.

Ноги сами несли меня вперед, руки сами открывали дверь, снимали пальто, ставили сумку у тумбы, а в голове все по кругу повторялись чужие слова, показанный паспорт и лицо Саши на причале.

Он смотрел на меня так, как смотрят на самого близкого человека, а я стояла напротив и говорила, чтобы он не возвращался.

До сих пор не понимала, как смогла произнести это вслух, как не сорвалась, не разрыдалась прямо там, не потребовала объяснений. Наверное, в тот момент во мне просто ничего не осталось.

Ни сил, ни здравого смысла, ни желания слушать очередную ложь.

Я видела перед собой мужчину, которого любила, и одновременно думала о женщине, назвавшей себя его женой, о мальчике рядом с ней, о документе, который она держала в руках, и от этой смеси боли, обиды и унижения меня трясло до сих пор.

Самочувствие было отвратительным.

Голова раскалывалась, в висках стучало, тело ломило, а внутри все сжималось так, что временами становилось трудно вдохнуть.

Я прошла в спальню, села на край кровати и закрыла лицо ладонями.

Всё это казалось мне странным, неправильным, слишком резко свалившимся на голову, но сейчас я просто не могла ни о чем думать.

Не могла ни строить догадки, ни разбираться в деталях, ни заново перебирать каждую фразу.

Единственное, что заставляло меня подняться, умыться и хоть немного привести себя в порядок, — необходимость встретить сына из школы.

Даня не должен был прийти домой и увидеть мать в состоянии, в котором я сейчас находилась.

Он и так только привык к мысли, что у него появился отец, только начал называть Сашу папой, только позволил себе к нему привязаться.

Я не имела права вываливать на него свои подозрения, пока сама не понимала, что правда, а что нет.

Я умылась холодной водой, несколько раз провела ладонями по щекам, надеясь, что краснота уйдет, но в зеркале всё равно отражалось опухшее лицо с покрасневшими глазами.

Когда хлопнула входная дверь и в прихожей раздались знакомые шаги, я еще стояла возле зеркала и пыталась натянуть на себя хотя бы подобие нормального выражения.

Не успела.

Даня появился в дверях, бросил на меня один быстрый взгляд и сразу остановился.

Он всегда замечал больше, чем мне хотелось.

Иногда делал вид, что не видит, иногда уходил к себе, если понимал, что я не готова говорить, но сейчас не ушел.

— Мам, ну ты чего ревешь? — спросил он и нахмурился, медленно стягивая с плеча портфель.

Я хотела отмахнуться, сказать, что просто устала или голова разболелась, но сил на новую ложь уже не было.

От его голоса в горле снова встал ком, и я отвернулась, чтобы не расплакаться сильнее.

— Грустно мне, — призналась я, проводя пальцами под глазами и понимая, что скрыть ничего уже не получится.

Даня внимательно посмотрел на меня, затем опустил портфель на пол и несколько секунд молчал.

Я уже приготовилась к вопросу, но он только тихо уточнил:

— Это из-за того, что папа ушел?

Я не смогла ответить и просто кивнула. От слова «папа» внутри опять всё болезненно сжалось.

Еще недавно я радовалась каждый раз, когда слышала его из уст сына, смотрела на Сашу и видела, как у него меняется лицо, как он пытается скрыть радость, но не может.

Теперь это же слово резало по сердцу.

Даня, видимо, решил, что я так переживаю из-за трехмесячной разлуки, и я не стала его поправлять.

Пусть пока думает именно так. Пусть не знает, что произошло на самом деле.

— Сейчас, — сказал он вдруг, подхватил портфель и быстрым шагом ушел в спальню.

Я осталась стоять в коридоре, не понимая, что он задумал.

 Через минуту он вернулся уже без куртки и портфеля, подошел ко мне и сел рядом на край кровати.

Сделал это с таким серьезным видом, что я невольно посмотрела на него внимательнее.

В его движениях иногда проскальзывало что-то Сашино: тот же прямой взгляд, та же манера сначала всё обдумать, а потом говорить.

— Мам, всё будет нормально, — начал Даня и положил ладонь мне на руку. — Он вернется. Вернется и будет себя хорошо вести. А если будет себя вести плохо, мы ему слабительного подсыплем.

Он произнес это совершенно серьезно, даже не улыбнувшись, и я несколько секунд просто смотрела на него.

Потом не выдержала и рассмеялась сквозь слезы.

Смех вышел слабым. Даня сразу расплылся в довольной улыбке, понимая, что добился своего.

— Сынок… — протянула я и покачала головой. — Что у тебя вообще в голове творится?

— Всё нормально у меня в голове, — возразил он, устраиваясь удобнее. — Зато ты смеешься. Значит, помогло.

Я притянула его к себе и крепко обняла. Он сначала замер, а потом обхватил меня руками за плечи и прижался.

В такие моменты я особенно ясно чувствовала, как быстро он растет.

Еще недавно сам приходил ко мне со своими страхами, а теперь сидел рядом и пытался успокоить меня. Неуклюже, по-детски, но так искренне, что у меня опять защипало в глазах.

— Хорошо, договорились, — сказала я, отстраняясь и вытирая щеку. — Если папа будет плохо себя вести, подсыплем слабительного.

— Вот и всё, — довольно отозвался Даня. — Проблема решена.

Он собирался уже встать, но я удержала его за руку.

— Подожди. Как в школе? На тренировке всё нормально?

— Нормально, — протянул он, сразу принимая скучающий вид, который появлялся у него всякий раз, когда я начинала подробно расспрашивать. — В школе всё нормально, тренировка нормально. Я сейчас в компьютер поиграю и потом уроки сделаю.

— Сначала уроки, потом компьютер, — напомнила я, хотя прекрасно понимала, что он всё равно поступит наоборот.

— Мам, ну я только немного, — начал он привычно торговаться, но, заметив мое лицо, смягчился и снова сел рядом. — Ладно, сделаю. Ты только не плачь больше.

Я провела ладонью по его волосам и посмотрела на него с благодарностью.

Он и правда был у меня замечательный. Со своим характером, упрямством, вечными просьбами купить вредную еду и нежеланием вовремя ложиться спать, но замечательный.

И сейчас, когда весь мир словно перевернулся, именно сын не давал мне окончательно развалиться.

— Хорошо. Ты у меня такой молодец, — сказала я и поцеловала его в висок. — Только чтобы мне на тебя в школе не жаловались.

— Я всё сделаю, — заверил он, а потом хитро прищурился. — А если не сделаю, ты папе пожалуешься?

Я едва заметно вздрогнула, но постаралась не показать этого.

— Пожалуюсь, конечно.

— Ну, папа в ближайшие три месяца мне ничего не сделает, — рассмеялся Даня и пожал плечами. — Пока он вернется, ты уже забудешь.

— Я ничего не забываю, — пригрозила я ему пальцем. — У меня память прекрасная.

— Да ладно тебе, мам, не переживай, — протянул он и снова обнял меня, уже сам. — Не дрейфь. Всё хорошо будет. Папа вернется.

Я положила подбородок ему на плечо и закрыла глаза. Он говорил это с такой уверенностью, что на мгновение мне самой захотелось поверить.

Просто поверить, что через три месяца Саша войдет в эту квартиру, бросит сумку у двери, подхватит Даню, прижмет меня к себе, и весь сегодняшний кошмар окажется ошибкой.

Но в голове тут же всплыло лицо той женщины, и я сжала пальцы на спине сына.

— Три месяца — это не так долго, мам, — продолжал Даня, поглаживая меня по плечу. — Сама знаешь. У нас вон четверть только идет. Пока контрольные, пока каникулы, он уже и вернется.

Я только кивнула, боясь, что если начну говорить, голос снова дрогнет.

— Спасибо, сынок. Ты у меня самый лучший на свете, — сказала я наконец. — Каким же я тебя хорошим воспитала.

Он отстранился, улыбнулся и важно ответил:

— Ну да. Это твоя заслуга.

— Скромный какой.

— Зато честный.

Я снова рассмеялась и слегка толкнула его в плечо. Он поднялся, направился к двери, но на пороге остановился и повернулся ко мне.

— Я пошел. Только, мам, если в магазин пойдешь, купи мне чипсы, пожалуйста.

— Опять ты со своей вредной едой, — вздохнула я, хотя уже знала, что куплю.

— Ну пожалуйста. Маленькую пачку.

— Хорошо, куплю. Только не засиживайся до ночи, а то завтра опять не выспишься и будешь весь день клевать носом.

— Не буду, — пообещал он, прекрасно понимая, что я ему не верю, и ушел к себе.

Через несколько минут из его комнаты донеслись знакомые звуки включившегося компьютера.

Я осталась сидеть на кровати и прислушивалась к ним, цепляясь за эту обычную домашнюю жизнь.

Даня что-то тихо бормотал, затем засмеялся, видимо, разговаривая с кем-то из друзей.

Всё вокруг продолжало жить, пока я пыталась понять, что делать дальше.

Как справляться с этим, как ждать три месяца, как смотреть сыну в глаза и не говорить, что его папа, возможно, совсем не тот человек, каким мы его считали.

Я сидела, плакала и снова прокручивала в голове сегодняшний день. Сначала мысли путались.

Я вспоминала женщину, паспорт, мальчика, ее угрозы, затем лицо Саши, его недоумение, когда я сказала, что не хочу его возвращения.

Мне хотелось закрыться от всего этого, не думать, не разбираться, просто принять, что меня опять предали, и попытаться жить дальше.

Но чем дольше я сидела, тем сильнее чувствовала: во всей этой истории было что-то слишком странное.

Почему эта женщина появилась именно тогда, когда Саша уже уехал? Она ведь знала, что он уходит в море. Знала, где и когда это произойдет.

Почему не пришла раньше, когда он был здесь, рядом со мной? Почему не дождалась его самого, не предъявила ему обвинения, не заставила объясниться?

Если она действительно его жена, если он действительно бросил ее с ребенком и завел другую семью, разве ей не хотелось посмотреть ему в глаза?

Разве не ему в первую очередь она должна была показать этот паспорт и потребовать ответа? Но она пришла ко мне. Одна.

В тот самый день, когда Саша уже не мог вернуться и ничего объяснить.

Я вытерла лицо и нахмурилась, вспоминая каждую деталь разговора. Она была уверена, что я не смогу связаться с ним сразу. Говорила быстро, давила, не оставляла времени опомниться. Показала документ, но держала его в своих руках.

Я видела фамилию, имена, печать, однако не проверила ничего.

Даже не попросила рассмотреть паспорт внимательнее.

В тот момент я была настолько потрясена, что поверила первому, что увидела.

А теперь, когда эмоции немного отступили, вопросы появлялись один за другим.

Почему Саша ничего не говорил? Мы были так близки.

Он хотел видеть сына, хотел жить с нами, перевозил вещи, строил планы.

Я видела, как он смотрел на Даню, как радовался каждому его слову, как учился быть отцом и боялся сделать что-то не так. Неужели всё это было театром одного актера?

Неужели человек мог настолько убедительно притворяться, каждое утро просыпаться рядом со мной, обсуждать наше будущее, говорить о возвращении и при этом знать, что где-то его ждут жена и другой ребенок?

Я пыталась представить это и не могла. Не потому, что слепо верила Саше, а потому, что слишком хорошо знала его.

Он мог быть резким, упрямым, порой грубым.

Мог замкнуться, уйти в себя, не сказать о том, что его беспокоит. Но жить годами в двойной лжи, смотреть мне в глаза и одновременно так же лгать другой женщине — это не вязалось с человеком, которого я любила.

И всё же паспорт я видела. Мальчик рядом с ней был.

Она называла конкретные вещи и говорила так, словно была уверена в каждой своей фразе.

Если это правда, если Саша действительно женат, если у них есть ребенок и они живут вместе, я не хотела, чтобы он возвращался. Именно поэтому и сказала ему это на причале.

Не хотела снова оказаться той женщиной, которую обманывают годами. Не хотела делить мужчину, ждать, пока он выберет, оправдывать его и слушать рассказы о том, что всё сложно.

Я уже пережила одиннадцать лет без него и переживу еще. Будет больно, тяжело, но я справлюсь.

Но если это неправда, всё будет иначе.

Я поднялась с кровати, подошла к окну и некоторое время смотрела во двор. Даня был прав: три месяца — это не вся жизнь.

За это время можно многое проверить.

Найти эту женщину, узнать, кто она, действительно ли состоит в браке с Александром Шараповым, откуда у нее паспорт и почему она появилась именно сейчас.

Я не собиралась ждать возвращения Саши, сидя дома и изводя себя догадками.

Рано было делать окончательные выводы.

Сейчас у меня были только чужие слова и собственная боль.

Этого недостаточно, чтобы разрушить всё окончательно.

Я глубоко вдохнула, вытерла последние слезы и посмотрела на телефон, лежавший на тумбочке.

Кажется, я уже знала свой следующий шаг.