Глава 1

— Мить, я думаю, надо лишить её трости.

Я не сразу понимаю, что речь обо мне.

Отвёртка застывает в пальцах. Маленький винт срывается и укатывается по столу, звеня о стеклянную банку с шестерёнками. Звук получается слишком громким для позднего вечера.

На кухне замолкают.

Я замираю тоже.

Передо мной разобранные часы — старые карманные, дореволюционные, с потемневшим латунным корпусом. Баланс снят, мостик аккуратно отложен в сторону. Я люблю этот момент — когда механизм раскрыт и не врёт. Когда видно каждую деталь, каждый перекос.

С людьми так не бывает.

— Ей семнадцать, — продолжает Катерина уже тише, но в её голосе сквозит раздражение. — Хватит её жалеть.

— Она без неё плохо ходит, — отвечает отчим.

Голос усталый. Слабый. Как изношенная пружина.

— Плохо? — фыркает она. — Да брось. С палкой любой пойдёт. Просто привыкла, что вокруг неё прыгают.

Палкой.

Я медленно вдыхаю. Считаю до трёх. Это помогает не дрожать.

Раз.

Два.

Три.

Ставлю баланс на место. Пинцет слегка подрагивает, но ось входит точно в камень. Я всегда точна, когда дело касается механизмов. Руки слушаются лучше, чем ноги.

Тик.

Я аккуратно подаю пружину.

Тик.

Тик.

Часы оживают — тихо, упрямо. Как будто возвращаются из небытия.

Лишить меня трости — значит лишить меня работы. Без неё я не дойду до мастерской на углу. Не смогу поднимать тяжёлые корпуса, стоять у верстака часами. Не смогу забирать заказы.

Не смогу откладывать деньги.

А без денег я здесь навсегда.

После маминой смерти всё произошло слишком быстро. Опека, продажа квартиры, переезд «временно» к отчиму и его новой женщине. Деньги «ушли на долги». Разговоры закончились. Я поняла одно: если механизм заедает — его не уговаривают. Его чинят или выбрасывают.

Я не собиралась быть выброшенной.

Под подкладкой рюкзака — аккуратно зашитый карман. В нём — мои накопления. За два года ремонта часов и мелкой электроники. Почти достаточно, чтобы снять комнату и поступить. Почти.

— Ты слишком мягкий, Мить, — продолжает Катерина. — Она на шею села.

— Она ребёнок.

— Она обуза.

Слово падает тяжело, как молоток по наковальне.

Я закрываю корпус часов и защёлкиваю крышку. Протираю стекло рукавом. Они тикают ровно. Значит, всё правильно.

Если бы людей можно было так же открыть, вычистить, заменить изношенные детали.

Я встаю. Боль в бедре отзывается привычным тянущим импульсом. Не острая — просто постоянная, как фон. Я давно научилась с ней жить.

Трость стоит у стола. Тёмное дерево, холодная металлическая рукоять. Я сама усилила её — заменила наконечник, добавила утяжеление. Она выдержит больше, чем кажется.

Я выхожу в коридор.

Катерина стоит у плиты, скрестив руки. Отчим сидит, уставившись в стол.

— Куда? — спрашивает она резко.

— В мастерскую. Надо отдать заказ.

— Поздно.

— Мне заплатят.

Она смотрит на трость.

— Без неё далеко не уйдёшь.

Я выдерживаю взгляд.

— Попробуй забери.

Молчание натягивается, как заведённая пружина перед срывом.

Отчим кашляет.

— Пусть идёт.

Катерина отворачивается, но я вижу, как она сжимает губы.

Я открываю дверь и выхожу в мороз.

— Если уйдешь, можешь больше не возвращаться. Тебя здесь ждать не будут.

Толкнула скрипучую дверь и вышла в темный подъезд. Снова кто-то выкрутил лампочку. Пахло жареной рыбой и газом — тяжелый, липкий запах въедался в одежду. Из соседней двери доносился спор на узбекском. Плакал ребенок.

Я медленно спустилась с лестницы, крепко сцепив зубы. Нога болела, отдавая в позвоночник тупыми толчками. Я ненавидела лестницы. В них не было логики — только хаос ступенек и необходимость рассчитывать каждое движение.

Если бы отчим или Катерина вздумали начать скандал на площадке, кто-нибудь из соседей точно вызвали бы полицию, и меня вернули бы домой. Хорошо, что эти двое не любили прилюдных скандалов. Им важно было выглядеть нормальными.

Я спускалась медленно, почти механически отсчитывая шаги. Раз. Перенос веса. Два. Трость — вперёд. Три. Ритм успокаивал. Всё в мире подчиняется ритму — даже боль.

Внизу кто-то оставил сломанный детский самокат. Колесо болталось на одном болте. Я машинально отметила: если заменить втулку и подтянуть крепление, прослужит ещё пару лет. Люди выбрасывают вещи слишком рано. Иногда — людей тоже.

Февральский мороз обжег легкие, едва я вышла на улицу. Бомбер из синтетики вместо того, чтобы хоть как-то греть, сразу же стал охлаждать. Ткань хрустнула от холода.

Мне некуда было идти, а возвращаться не хотелось даже под страхом смерти.

Ухабистую дорогу освещали уставшие желтые фонари. Длинные хрущевки-пятиэтажки напоминали гусениц, вытянувшихся вдоль дороги. А две тени на крыше моего дома напоминали живых существ.

Я прищурилась.

Слишком вытянутые. Слишком неподвижные.

Засмотревшись, я поскользнулась и еле удержала себя в равновесии, неестественно выставив ногу. Меня пробила такая боль, что слезы сами хлынули из глаз. Трость громко ударилась о лёд.

— Чёрт…

Сердце заколотилось. Боль растекалась по бедру, как горячий металл.

Зачем-то снова посмотрела наверх.

Вместо двух теней там осталась одна.

Или я стала хуже видеть из-за слез.

Ветер резко стих. Даже гул трассы за домами стал глуше. Я вдруг отчетливо услышала собственное дыхание — неровное, сбившееся. И ещё что-то.

Тик.

Я замерла.

Показалось.

Тик.

Нет, не показалось. Звук был едва уловимый, будто изнутри черепа. Как когда слишком долго сидишь над часами и потом продолжаешь слышать их ход.

— Такой драгоценный ресурс пропадает, — кто-то ткнул платком мне прямо в щеку.

Я дернулась и подняла глаза.

Передо мной, возвышаясь на полторы головы, стоял безумно красивый парень с длинными черными волосами. Несмотря на дружелюбную улыбку, в его красоте было что-то чуждое, неестественное. Слишком правильные черты. Слишком ровная кожа. Слишком спокойный взгляд.

Клянусь, его еще две секунды назад не было.

Более того, на парне надета всего лишь белая рубашка, причем с расстегнутым воротником-стойкой, из-под которого виднелась татуировка, и размашистые брюки-алладины. Ни куртки. Ни шарфа. Ни намека на холод.

Снег падал на его плечи — и не таял.

— Тебе не холодно? — сдерживая дрожь, пробормотала я, пока парень методично промокал мои глаза мягким платком. — Хватит.

Он не ответил сразу. Его движения были плавными, почти аккуратными. Как будто он касался не лица, а хрупкого механизма.

— Это она? — ворчливо спросил низкий пузатый человечек с всклокоченными волосами, словно его ударило током. Он появился сбоку так внезапно, что я не успела заметить, откуда. — Домой хочу, не могу.

Я уставилась на него. Он был едва ли мне по плечо, с круглым носом и недовольным выражением лица. Но глаза — слишком умные. И слишком яркие.

Парень поймал мой взгляд.

У него были теплые синие глаза в обрамлении густых черных ресниц. Я такого оттенка не видела у людей. Этот цвет не отражал фонарный свет — он будто светился сам.

Меня затягивал его взгляд, гипнотизировал. Холод и раздражение ушли на второй план. Даже боль стала глуше, как будто кто-то подкрутил внутренний регулятор.

Тик.

Звук стал громче.

— Она-она, — выдохнул он облачко пара.

Я как завороженная наблюдала за его губами. Вроде язык был мне незнаком, но я понимала, о чем речь. Слова ложились в голову напрямую, минуя слух.

— Отлично, тогда полетели! Чтоб мне в котле свариться, если я задержусь здесь еще минуту! — сказал человечек и схватил меня за руку.

Его пальцы оказались горячими. Слишком горячими для февральской ночи.

Я попыталась отдернуть руку.

— Подождите… кто вы такие?

Парень наклонился ближе. Его волосы скользнули по моему плечу, не касаясь снега.

— Мы опоздали достаточно, — тихо сказал он. — Больше нельзя.

Тик.

Тик.

Звук стал оглушительным. Мир будто растянулся между ударами. Снежинки повисли в воздухе. Свет фонарей вытянулся в тонкие нити.

— Ты слышишь, да? — почти ласково спросил он.

Я не ответила.

Потому что поняла — да.

Слышу.

Не часы. Не город.

Что-то гораздо большее.

Парень подмигнул мне.

Это последнее, что я увидела, прежде чем мир погрузился в непроглядную темноту.

Но тиканье продолжалось.